Все пещеры начинаются с дождя.

Дождь смешивается с газом. Кислая вода разъедает породу, и маленькие трещинки разрастаются до проходов. И в конце концов – спустя многие тысячи лет – эти проходы могут расшириться настолько, чтобы через них мог пролезть человек.

Так что пещера Дора уже была порождением времени. Но внутри неё тикали новые часы. На потолке, в том месте, где старик прорезал щёлку, капающая вода постепенно сформировала сталактит.

А поскольку этот сталактит капал на пол пещеры, под ним начал образовываться сталагмит.

Несколько веков эти сосульки росли навстречу друг другу, словно притягиваемые магнитом, но так медленно, что Дор не обращал на это внимания.

Когда-то он гордился тем, что отслеживает время по воде. Но человек не создаёт ничего, что до него не создал бы Бог.

Дор жил внутри самых больших водяных часов.

Он никогда об этом не задумывался. Напротив, перестал думать вообще.

Перестал двигаться. Больше не вставал. Он водрузил подбородок на руки и сидел не шевелясь среди оглушающих голосов.

В отличие от всех людей, что были до него, Дору было позволено существовать, не старея, не тратя ни единого вздоха из тех, что ему было отмерено. Но внутри Дор был сломлен. Не стареть – не то же самое, что жить, а без человеческого общения душа его высохла.

По мере того как стремительно росло число голосов с Земли, для слуха Дора они слились воедино, как падающие дождевые капли. Его разум иступился без работы. Волосы и борода стали до смешного длинными, как и ногти на руках и ногах. Он утратил всякое представление о своей внешности. Дор не видел себя с тех пор, как они с Алли ходили к великой реке и улыбались своему отражению в воде.

Он отчаянно держался за все воспоминания вроде этого. Зажмуривался, чтобы вспомнить каждую деталь. Пока наконец в некий неизмеримый момент своего заточения Дор не стряхнул с себя навеянную тьмой вялость, не заточил край маленького камня и не принялся вырезать им на стенах.

Дор вырезал и на земле,

но всегда для того, чтобы отмерять время, считать, следить за луной и солнцем, это была древнейшая в мире математика.

То, что он вырезал сейчас, отличалось. Сперва Дор нарисовал три круга в память о своих детях. Дал каждому из них имя. Потом полумесяц в напоминание о том вечере, когда произнёс слова: «Она моя жена». Начертил квадрат, чтобы напомнить себе об их первом общем доме – отцовской мазанке, – и квадрат поменьше в память о домике из камыша.

Дор нарисовал глаз, чтобы не забывать о взгляде Алли из-под опущенных ресниц, от которого всё переворачивалось внутри. Нарисовал волнистые линии, чтобы обозначить её длинные тёмные волосы и умиротворение, которое он ощущал, когда зарывался в них лицом.

С каждой новой линией он произносил слова.

Делал то, что делает человек, у которого ничего не осталось.

Рассказывал себе собственную историю жизни.