Легко предположить, что следующие средневековые правители Византии и других государств находились под большим влиянием Юстиниана и что они брали его за образец того, как нужно править. Несомненно, со многими из них дело обстояло именно так, и они считали его воплощением деятельного и благочестивого императора. Однако ирония судьбы, возможно, состоит в том, что с учетом количества пропаганды, распространенной двором Юстиниана, и решимости, с которой император публично превозносил сам себя, даже в Константинополе не все так считали [8]. В Византии, как и в других местах, наследие Юстиниана будет распространяться скорее через его труды, нежели через неизменную память о нем как о человеке. Память о нем будет осложнена и тем, что император умер, по-прежнему будучи не в ладах с некоторыми элементами государственной церкви. Есть свидетельства, что его считали святым уже в VII веке (и его, и Феодору почитают в восточной православной традиции и сегодня), но этот статус был очень спорным [9]. Как мы уже видели, многие из тех, кто жил в правление Юстиниана, его возненавидели, и тот, кто для одних был святым, для других оставался демоном.

По понятным причинам самое ревностное поклонение памяти Юстиниана будет в Константинополе. Средневековый город, в который паломники и другие гости будут прибывать еще на протяжении почти тысячи лет, по сути, имел тот вид, который придал ему Юстиниан после перестройки, с великолепным куполом Св. Софии и конной статуей Юстиниана, возвышающимися на фоне неба [10]. Ясно, что, глядя на эти долговечные сооружения, по крайней мере некоторые люди ощущали, что именно так и должен восприниматься император. В Х веке над аркой в паперти храма Св. Софии была выложена прекрасная мозаика. Изображение на ней видно и сегодня. На главном панно изображена Дева Мария (Богородица), которая с V века стала считаться небесной покровительницей города. Слева от нее – император Константин, склонивший голову и приносящий город ей в дар. Справа стоит пожилой Юстиниан, с косматыми и седыми волосами и бородой; он тоже склонил голову, а в его руках – храм Св. Софии, который он преподносит Богородице. Изобразив Юстиниана на почетном месте справа от Девы Марии, художник хотел показать, что император был более великой личностью, чем даже сам Константин (которого все считали святым, «равным Апостолам») [11].

В Византии Юстиниана будут помнить за его памятники и строительные работы, за его преданность вере и вклад в христианское учение и как законодателя. И действительно, опубликованные императором законы и проведенная им кодификация римского законодательства (все это вскоре будет переведено на греческий язык) составит не просто фундамент и основу, но главную часть византийского мирского и церковного законодательства до конца существования империи [12]. Следующие императоры будут дополнять его или еще больше сокращать, но никто никогда не превзойдет законодательных достижений Юстиниана. Оно перейдет из Константинополя в мир православных славян, которые в последующие века все чаще будут принимать христианство [13].

До некоторой степени император запомнится и как завоеватель. Однако интересно, что западные завоевания Юстиниана (которые так заметно представлены в современных оценках его правления) получили относительно мало внимания со стороны историка VI века Иоанна Малалы, который писал на более доступном греческом, чем Прокопий, и потому мог охватить более широкий, хотя, возможно, менее связанный с политикой круг читателей. Рассказы о военных кампаниях в важной летописи IX века, написанной монахом Феофаном и опиравшейся на труды Прокопия и других византийских авторов (находившихся по большей части под его же влиянием), приписывали победы Юстиниана Велизарию, вокруг которого возникнет целый пласт порой весьма художественной романтической литературы [14]. Войны Юстиниана были важны для Прокопия, потому что он принимал в них участие и потому что они давали ему возможность проявить свой выдающийся литературный талант. Вероятно, многие подданные Юстиниана и их потомки куда меньше интересовались его военными достижениями, чем мы порой предполагаем. Более поздние поколения византийцев читали Прокопия не потому, что им были интересны темы, на которые он писал; их главным образом привлекало то, как он это делал. Его считали мастером стиля [15].

Память о Юстиниане была запечатлена в умах многих императоров, правивших в Константинополе на протяжении следующих веков. Для них, по выражению Сирила Манго, христианская империя Юстиниана стала «миражом…> идеалом, к которому нужно стремиться, но которого невозможно достичь» [16]. Возможно, для их подданных дело обстояло иначе. К примеру, поразительно, что путеводитель VIII века по памятникам города, полный подробных сведений о старине, дает очень мало информации об императоре (хотя автор и упоминает его вместе с Константином как «нового апостола»). В XIII и XV веках случалось, что смотревшие на конную статую императора не были уверены, изображает ли фигура на коне Юстиниана, Ираклия или Константина [17]. Порой казалось, что даже народная память о покровительстве императора храму Св. Софии вот-вот сотрется: в IX веке, после того как беспутный император Михаил III (866–867) похвастался, что его будут помнить вечно благодаря особенно прекрасным конюшням, которые он построил, один из его придворных напомнил ему, что «Юстиниан построил храм Св. Софии, украсив его золотом, серебром и драгоценными жемчужинами, но память о нем больше не существует, а вы, император, построили место для отдыха лошадей и конского навоза и утверждаете, что вас за это будут помнить?» [18]

Наверное, большинству жителей средневекового Константинополя было чем заняться, помимо того, чтобы беспокоиться о том, кто что построил, а литературные вкусы и интерес к истории даже у представителей более образованных слоев общества почти наверняка были куда более непритязательными, чем мы порой воображаем. Если представить долгосрочную эффективность усилий Юстиниана по самовозвеличиванию в более широкой перспективе, то в последующих византийских летописях чаще всего будет повторяться один эпизод из времени, когда он правил, и это будет не завоевание Велизарием Африки и не кодификация римских законов, а прибытие в Антиохию в 530 году дрессированной собаки [19]. Среди прочих трюков собака демонстрировала умение определять монеты, выпущенные разными императорами, а также находить и показывать беременных женщин и прелюбодеев среди зрителей, которых это очень забавляло, но, несомненно, заставляло и понервничать.

Как бы ни менялись воспоминания о Юстиниане в Константинополе и остальном византийском мире с VI по XV век, построенные им памятники в «верховном городе» (как сам он называл его в своих законах) останутся главными для идентичности и духа жителей и будут иметь особенно знаковый статус в умах православных христиан (и греков, и славян). Когда в XIV веке сообщили, что сфера (которую к тому моменту считали яблоком) выпала из руки конной статуи Юстиниана, многие восприняли это как знак надвигающейся гибели [20]. 29 мая 1453 года, когда османские войска прорвались за стены города, многие жители укрылись в великой церкви Юстиниана – храме Св. Софии, где, как считали некоторые, их спасут ангелы. Однако ангелы так и не явились. После того как захватчики взяли церковь штурмом и убили находящихся внутри, 21-летний султан Мехмед II вошел в храм и приказал, чтобы его немедленно превратили в мечеть, которой он является и сегодня. Когда его муэдзин пропел с кафедры исламский призыв к молитве, султан взобрался на лишенный покрова алтарь, чтобы помолиться. Воздав должную благодарность Аллаху за свою победу, Мехмед, как рассказывают, нанес визит в разрушенные залы старого дворцового комплекса рядом с храмом, по коридорам которого некогда ходил Юстиниан. Там он прошептал слова персидского поэта: «Сова кричит невбет на могиле Афрасиаба, и паук несет службу пердедара в императорском дворце[27]» [21].

Еще до завоевания Константинополя османами наследие Юстиниана имело большое значение для исламского мира. Ученые, занимающиеся ранней историей ислама, в последние годы все больше осознают фундаментальный вклад законов Юстиниана в идеологическое и юридическое развитие Омейядского халифата VII–VIII веков. Идеи, позаимствованные из кодекса Юстиниана, повлияли на то, как халифат укреплял власть ислама на территории Ближнего Востока‚ и на то, как продолжала формироваться сама религия ислама [22]. К примеру, в халифате мусульмане фактически были привилегированной кастой, которая управляла немусульманскими общинами, которые получали статус зимми – подчиненных народов, обладавших правами, но меньшими, чем те, которыми пользовались мусульмане, и лишенные определенных привилегий и профессий. Вполне возможно, что эта система развилась на основе «конфессионального государства», учрежденного Юстинианом во многих землях, которыми теперь правили арабы (в Сирии, Палестине и Египте). Разница заключалась в том, что православные христиане теперь находились в числе подчиненных, а не привилегированных. Когда в XVI веке османский султан Сулейман Великолепный кодифицировал османские законы похожим на Юстиниана образом, его стали называть Кануни (законодатель) – это слово произошло от греческого слова, означавшего «правило» или «закон» (kanon) [23].

Решение Мехмеда превратить храм Св. Софии в мечеть (даже сохранив его изначальное христианское название, что было уникальным случаем) будет иметь далеко идущие последствия для Османской империи [24]. Это означало, что архитектурный стиль, пионерами которого стали Юстиниан и его инженеры, с этих пор станет образцом для убранства мечетей по всей Османской империи. Сам Мехмед II скопировал его при строительстве великой мечети, известной как мечеть Фатих, возведенной на месте церкви Святых Апостолов, которую он сровнял с землей. Подобным же образом Сулейман Кануни намеренно подражал убранству храма Св. Софии, когда собирал по всей империи мраморные колонны для своей новой мечети. Таким образом, через великую церковь влияние Юстиниана сохранялось в Константинополе даже несмотря на конец империи, которой он был так предан. Однако его конную статую и колонну, на которой она стояла, снесли. Согласно легенде, распространенной среди оставшегося в Константинополе XVI века греческого населения, Мехмед II лично разбил статую собственной булавой. После того как он это сделал, наблюдавшие за ним греки сказали ему, что статуя была талисманом, защищавшим город от чумы. В тот же год разразилась эпидемия, и султан бежал в Бурсу [25]. Учитывая, что статую воздвигли сразу после первого появления бубонной чумы в Константинополе в начале 540-х годов, мысль о том, что она давала жителям защиту от этой болезни, вполне могла укорениться в подлинной народной памяти [26].