На протяжении своего правления Юстиниан вызывал сильные и противоречивые эмоции; то же самое можно сказать о его наследии после смерти. Многие его почитатели ожидаемо были церковнослужителями. В конце VII века папа римский Агафон писал о том, как «благословенная память о Юстиниане по сей день чтится всеми народами. Он был государем, который больше всех прочих государей стал поборником истины. <..> Прославлена его православная вера, которая распространилась по всему миру через его почтенные указы. <..> Этот великий Юстиниан [был] последним и величайшим из всех [императоров], чья добродетель и благочестие все обновили и сделали лучше» [1]. Однако другие будут еще долго критиковать последствия постоянных вмешательств и назойливости императора. Византийский император Лев VI (886–912) порицал Юстиниана за то, что тот создал так много законов (в виде его «Новелл») после того, как кодификация римского законодательства была, казалось бы, завершена. Результат, утверждал он, скорее внес путаницу, нежели ясность [2].

Насколько же изменил Юстиниан как личность тот мир, в котором он жил? Вероятно, в той же мере, в какой это мог сделать любой император [3]. В области внешней политики (отношений империи с Персией, Кавказом и западными королевствами) существовала глубоко укорененная связанность его решений с решениями Анастасия и Юстина I. Финансирование оборонной инфраструктуры на Балканах и римском Ближнем Востоке явно продолжило начатое теми, кто правил до него. Более того, учитывая внезапное возобновление войны с Персией, почти любой император чувствовал бы себя обязанным пересмотреть финансовую и военную инфраструктуру Римского государства – точно так же, как другие императоры могли испытывать искушение воспользоваться династическими спорами в варварских королевствах Африки, Италии и Испании, чтобы восстановить там имперский контроль. Юстиниан не был первым императором, пытавшимся объединить церковь и продвигать ее интересы, не был он и последним. Императоры и до, и после него поддерживали распространение христианской веры за пределами империи и реформы законодательства внутри нее [4].

Однако Юстиниан проводил эту политику с непревзойденной энергией и решимостью, используя таланты своих военачальников в боях и своих советников при дворе (Велизария, Трибониана, Иоанна Каппадокийца, Феодора Аскиды и прочих). Во время самого активного периода своего правления он также фактически был соправителем, которому оказывала поддержку и помощь и которого часто направляла и помогала ему сосредоточиться неукротимая Феодора. Если мы можем говорить об «эпохе Юстиниана», то это была и ее эпоха [5]. Но главное, одержимость Юстиниана законом и богословием вдохновляла и поддерживала многие стратегии, которые внесут вклад в самое долговечное его наследие – то, что окажется гораздо прочнее, чем его военные достижения. При его покровительстве мы видим последний (и возможно, величайший) расцвет римской законодательной мысли и блестящую квинтэссенцию 1000 лет юриспруденции; все это определит форму, в которой римская юридическая культура перейдет к потомкам не только в самой империи, но и далеко за ее пределами. Кроме того, император внес свой вклад в один из самых творческих периодов в истории христианской религиозной мысли, опиравшийся на богатое интеллектуальное наследие греческой философской традиции, чтобы придать вере большую понятийную сложность и тонкость, и определивший то, как христианская традиция будет восприниматься в Средние века и на Востоке, и на Западе. Он поощрял своих архитекторов в строительстве церкви, которая станет величайшим сооружением средневекового христианского мира и навсегда изменит архитектуру. События его правления приведут к возникновению прекраснейших литературных произведений, когда-либо созданных на греческом языке. Историк Прокопий Кесарийский, возможно, и был едким критиком императора, но о чем бы он стал писать, если бы не начатые Юстинианом войны? К добру или к худу, но в итоге Прокопий был обязан своим вдохновением Юстиниану.

Часто считают, что VI век стал временем сужения интеллектуальных горизонтов. Наоборот, литература, появившаяся в Константинополе при Юстиниане и в ответ на его политику, говорит о том, что император был главной персоной, стимулировавшей период необыкновенной оригинальности и творческой изобретательности, который продлится и после его правления. Конец этой волне творчества положила не склонность Юстиниана к тоталитаризму, а культурная дезориентация и ущерб, вызванные вторжениями вначале персов, а затем арабов в VII, VIII и IX веках. Юстиниан поощрял христианизацию интеллектуальной культуры империи точно так же, как через строительство церквей он внес фундаментальный вклад в масштабную христианизацию городского пейзажа в Константинополе. Но в то же время некоторые люди при его дворе пытались защитить ключевые элементы высокоинтеллектуального культурного наследия империи от критики самых крайних и бескомпромиссных сторонников христианства, которые считали, что лишь изучение Библии было истинным образованием [6]. Юстиниан был ярым поборником веры, но не был при этом ограниченным, а при его дворе находились люди самых разных взглядов и происхождения. Император любил обсуждения и споры на разные темы, от божественных до мирских, и окружал себя людьми, идеи которых считал интересными и стоящими [7].