Память о Юстиниане на раннесредневековом Западе вначале оказалась фрагментарной и разнородной. Один из главных франкских авторов VI века, Григорий Турский говорит об императоре относительно мало, в то время как испанский историк VII века Исидор Севильский настроен по отношению к нему решительно неприязненно. Вероятно, в этом нет ничего удивительного. Исидор категорически возражал против присутствия империи в Испании и радовался тому, что оно закончилось в 620-х годах (несмотря на то что его семья была, вероятно, восточного происхождения) [27]. В конце правления Юстиниана империя находилась в военном противостоянии с франками в Северной Италии, так что и Григорий вряд ли был склонен лезть из кожи вон, восхваляя покойного правителя [28]. Английский историк VIII века Беда Достопочтенный о нем едва упоминает [29].

Самое восторженное описание его правления в западных средневековых источниках можно найти в трудах итальянского историка VIII века Павла Диакона. Его восторги в адрес Юстиниана заслуживают особого внимания, не в последнюю очередь потому, что он считал себя лангобардом. По мнению Павла, Юстиниан руководил Римской империей «с успехом, ибо он был удачлив в ведении войн и достоин восхищения в гражданских делах». Подводя итог военным победам Юстиниана, он писал: «С помощью патриция Велизария он подчинил персов, и благодаря тому же Велизарию почти уничтожил государство вандалов, захватил их короля Гелимера, а также вернул Африку в римское управление спустя 96 лет. Опять же силами Велизария он победил готов в Италии и захватил в плен их короля Витигеса. Он подчинил мавров, которые впоследствии наводнили Африку. <..> Подобным же образом он подчинял и другие народы по праву войны». Павел считал, что за эти достижения Юстиниан «заслужил право называться Alamanicus, Gothicus, Francicus, Germanicus, Anticus, Alanicus, Vandalicus и Africanus» [30].

Далее Павел хвалит Юстиниана за его законодательные реформы и с одобрением отмечает, что «этот же император также построил в Константинополе в честь Господа нашего Христа, который есть мудрость Бога Отца, церковь, названную греческим именем Ἁγία Σοφία, что значит «Премудрость Божия». Мастерство в этой церкви настолько превосходит все прочие здания, что нигде в мире не найти ей подобного. Этот император был католиком в вере, честным в своих деяниях, справедливым в своих суждениях, и потому для него все складывалось к лучшему» [31]. Ту же самую оценку Юстиниану даст в XII веке разносторонне образованный австрийский епископ Оттон Фрейзингский, который в своей хронике рассказал о том, как «этот весьма ревностный христианский монарх‚ если можно так выразиться, воскресил свое царство из мертвых» [32].

Если вспомнить, что Юстиниан унизил папу Вигилия, вынудил его осудить «Три главы» и навязал это осуждение западной церкви, о нем на удивление хорошо отзывается Liber Pontificalis (Книга понтификов) – наш главный источник из Рима. В ней он описывается как «набожный человек с величайшей любовью к христианской религии» и «весьма благочестивый император». Начиная с VII века франкские источники будут рассказывать легенды о близкой дружбе Юстиниана с Велизарием, в том числе и о том, что они встретили своих будущих жен, Феодору и Антонию, вместе проведя ночь в публичном доме. В одной из версий обе женщины принадлежали к исполинской расе амазонок [33]. В этом смысле легенда, вероятно, скорее отражала характер Феодоры, а не ее миниатюрное сложение.

Результаты строительных работ Юстиниана и другие связанные с ним места будут приковывать к себе внимание на Западе на протяжении всего Средневековья. Есть мнение, что дворец первого императора франков Карла Великого, построенный в Аахене в 790-х годах, был спроектирован по образцу базилики Сан-Витале в Равенне, где находятся великолепные и до сих пор сияющие мозаичные изображения Юстиниана и Феодоры [34]. Паломники и крестоносцы, проходившие и проезжавшие через Константинополь, или западные рыцари, служившие там византийским императорам, привозили оттуда воспоминания и описания памятников, воздвигнутых Юстинианом. К примеру, автор «Приключений сэра Джона Мандевиля», одного из самых популярных и фантастических произведений позднесредневековой литературы о путешествиях (предполагают, что авторство принадлежит рыцарю из моего родного города Сент-Олбанса), приводит в нем захватывающее описание Константинополя, которое явно было создано уже после того, как конная статуя Юстиниана уронила свой globus cruciger (державу): «Там [в Константинополе] находится лучшая церковь мира, и самая прекрасная, и это церковь Святой Софии. А перед церковью Святой Софии находится изображение императора Юстиниана, обильно покрытое позолотой; и оно выполнено в виде фигуры на коне и в короне. Эта фигура некогда держала в руке круглое золотое яблоко, но оно давно выпало из ее руки. И люди говорят, что падение яблока – знак, что император утратил большую часть своей власти» [35]. Но на Западе, как и на Востоке, самые важные аспекты наследия Юстиниана будут передаваться скорее через политику, культуру и законы, нежели через непосредственную память.

Парадоксальным образом одним из самых значительных вкладов Юстиниана в развитие средневекового Запада стала его роль в создании института папства. Несмотря на то что он унижал папу Вигилия и навязывал свою религиозную волю в Италии и в Африке, в своей «Прагматической санкции» император считает именно папу, а не сенат главной точкой соприкосновения между Римом и властями империи [36]. Конечно, многие сенаторы покинули город, но они вернулись бы, если бы оно того стоило. Юстиниан также подтвердил статус папы как главного посредника между Константинополем и теми, кого император называл «всеми известными жителями Запада» [37]. Средневековое папство, которое достигнет вершин власти в качестве «папской монархии» в XI веке, можно в конце концов рассматривать как продукт политической и религиозной деятельности Юстиниана. Величайший из средневековых пап, Григорий I, который в конце VI века многое сделает для развития институциональной власти папства и который был его лучшим богословом, был преданным сторонником «неохалкидонской» доктрины Юстиниана [38].

Законодательный вклад Юстиниана на Западе также был огромен. Император планировал, что его реформированный свод законов будет применяться ко всей империи, поэтому «Дигесты» и «Институты» пришлось переводить на греческий ради говоривших на этом языке студентов; точно таким же образом ученые в Константинополе переводили «Новеллы» Юстиниана (написанные в основном по-гречески) на латынь [39]. В конце 550-х годов ученый по имени Юлиан, которого называли «самым прославленным учителем из Константинополя», опубликовал краткое изложение законов Юстиниана на латыни, изданных в период с 534 по 557 год [40]. Похоже, этот текст добрался до Рима, где вместе с другим переводом «Новелл» под названием Authenticum («Подлинный») стал основой обучения юриспруденции в школе юстинианского римского права, которая работала в городе вплоть до VIII века, предположительно при поддержке папы [41]. Оттуда знание о римском праве Юстиниана распространилось на запад при содействии папы и через церковное законодательство. До XI века римское право будет известно там именно в виде сборника, составленного Юлианом [42].

Таким образом, кодекс Юстиниана никогда полностью не исчезал на средневековом Западе. Уникальный манускрипт «Дигест» VI века, вероятно написанный в Равенне и затем попавший в Амальфи, показал, что созданная императором квинтэссенция римской юридической науки постоянно циркулировала в Южной Италии с VI по XII век, и знание о ней продолжит распространяться оттуда [43]. Однако текст Authenticum вышел из употребления, пока его вновь не обнаружили в Болонье примерно в 1100 году, и начиная с XI–XII веков юридические тексты Юстиниана (в том числе и латинские постановления, включенные в кодекс Юстиниана) станут предметом возобновившегося интенсивного изучения по мере того, как находились и копировались оставшиеся рукописи [44]. Вначале в Италии, а затем и во всем латинском христианском мире эти труды будет заимствовать и использовать новый класс секретарей и ученых, чтобы описывать и упорядочивать окружающий мир, так что законодательство и юридические сборники Юстиниана станут основой «общего права на Европейском континенте» [45]. Все останется именно так до XIX века, когда Наполеон заменит унаследованный свод норм гражданского права своим собственным кодексом [46]. Местное общее право сохранится лишь в Англии, но даже там законы Юстиниана будут оказывать большое влияние на законодательную мысль [47]. В результате возрождения римского права в Средние века возрастет и интерес к Юстиниану. Именно благодаря его юридическим достижениям итальянский поэт XIV века Данте Алигьери решил поместить Юстиниана во второй круг Рая, посвятив ему целую песнь, в которой император заявляет:

Однако как же светские и церковные власти в XII, XIII и XIV веках использовали законодательство Юстиниана на практике? И вновь именно здесь мы наблюдаем наибольшее влияние императора. Законы, сформулированные в совершенно ином мире позднеантичного Востока (к примеру, законы по контролю за сельскохозяйственными работниками coloni adscripticii на больших поместьях)‚ будут использоваться на латинском Западе для определения юридического статуса средневековых крепостных. Другими словами, законодательство Юстиниана сыграет важнейшую роль в институционализации того, что историки традиционно именуют феодализмом. Законы и юридические понятия, пришедшие из мира Юстиниана, будут со временем перенесены европейскими державами в Новый Свет, где их станут применять на гасиендах и плантациях, куда сгоняли местное население и привезенных рабов. Относительная простота, с которой римское право Юстиниана, касавшееся колонов и рабов, стало применяться в новых условиях, показывает нам многие из экономических и социальных обстоятельств, в которых подобное законодательство изначально появилось [49].

Возрождение кодекса Юстиниана совпало с тем, что выдающийся историк средневекового христианства Р. И. Мур назвал «постоянным изменением» в западном обществе, при котором «преследование стало обычным делом». «То есть дело не в том, – продолжает он, – что люди подвергались насилию, а в том, что намеренному и социально одобряемому насилию через установленные правительственные, юридические и социальные институты стали подвергаться группы людей, обладавшие общими характеристиками, такими как раса, религия или образ жизни; и что сама принадлежность к подобным группам могла считаться основанием для такого преследования». Этот процесс стал результатом роста государства в XI–XII веках и связанного с ним возникновения канцелярской элиты, которая использовала преследование как «инструмент для укрепления своей власти над обществом в целом» [50]. Преследуемые группы состояли из тех, кого считали аутсайдерами в мире латинского христианства: еретиков, инакомыслящих, людей с сексуальными отклонениями и евреев. По сути, это были те же группы, которые сделал своей мишенью Юстиниан, и преследовали их на основании юридических принципов, основанных на законах Юстиниана. Мур описывает XI–XIII века как время «формирования общества преследования», и оно в итоге приведет к судам над еретиками и к публичным сожжениям, которые в воображении людей ассоциируются с ужасами инквизиции или с судебными процессами над вальденсами[29] и альбигойцами [51]. Однако изначальное юридическое влияние на это «общество преследования» восходит к Юстиниану [52].

Таким образом, представление Юстиниана об истинно христианском обществе в полной мере реализуется в мире латинского запада в XI–XII веках при помощи юридических источников, созданных в Константинополе в VI веке. В одном важном отношении это станет горькой иронией: могила в церкви Святых Апостолов, куда положили тело Юстиниана, будет разграблена не в 1453 году, когда Мехмед Завоеватель разрушил церковь после захвата Константинополя; она уже была разграблена в 1204 году, когда в городе разбойничали крестоносцы. Тогдашний византийский историк Никита Хониат описал сцену, как они разбили и раскрыли могилу: «Обнаружив, что тело императора Юстиниана не разложилось за долгие века, они смотрели на это зрелище как на чудо, но это совершенно не помешало им присвоить лежавшие в могиле ценности. Другими словами, западные народы не щадили ни живых, ни мертвых, но демонстрировали полное равнодушие и непочтительность ко всем – и Богу‚ и его слугам» [53].