Чтобы осознать наследие Юстиниана, стоит подумать о том, какое мнение сложилось о его правлении у преемника. Несмотря на заверения в сыновней скорби по поводу смерти императора, новый правитель Юстин II говорил о своем покойном дяде в весьма критических выражениях. В частности, он заявлял, что Юстиниан оставил империю на грани краха. Эта критика совпадала с тем, что ранее говорили о Юстиниане Прокопий, Агафий и им подобные. Согласно рассказу Кориппа, Юстин объявил сенаторам, собравшимся на его коронацию: «Многими вещами слишком пренебрегали, пока мой отец [Юстиниан] был еще жив, и в результате истощившаяся казна накопила множество долгов. <..> Старику уже было все равно. Он был совсем холоден, и его согревала лишь любовь к иной жизни. Все его помыслы были сосредоточены на небесах… он опустошил запасы истощившейся казны» [53]. В одном из первых своих законов Юстин II объявил, что, взойдя на трон, он обнаружил «казну, обремененную бесчисленными долгами и близкую к полному обнищанию». Он сетовал по поводу того, как истощение финансов повлияет на армию и способность империи противостоять врагам. «Из-за недостатка самого необходимого, – утверждал он, – она [армия] дошла до крайности, и в результате государство страдает от бесчисленных нападений и вторжений варваров» [54].
В это же время новый император попытался наладить отношения с представителями сенаторской и провинциальной аристократии, к которым Юстиниан относился все более враждебно [55]. Юстин II отменил некоторые из законодательных мер Юстиниана. Аннулируя один из наиболее суровых брачных законов своего предшественника (он фактически делал невозможным развод по взаимному согласию), Юстин II включил в него выражения, которые, по сути, означали критику всего законодательного проекта Юстиниана. Юстиниан, заявил он, «в набожности и добродетели превосходил всех прежних монархов». Он был не в состоянии понять слабость и порочность человеческой природы и в результате просто требовал от людей слишком многого. Что интересно, Юстиниан и сам то и дело критиковал себя за это. В одном из законов 553 года он отменил одну из своих предыдущих провинциальных реформ на основании того, что прошения от местных жителей убедили его в том, что «они не в состоянии вынести бремя придуманного нами управления» [56].
Было бы неразумно относиться к утверждениям Юстина, что империя находилась в опасном финансовом положении к середине VI века, лишь как к своекорыстной риторике. Признаки растущей финансовой нестабильности существовали уже с 540-х годов, и эти финансовые трудности в конце концов должны были оказать негативное влияние и на военные кампании вдоль границ империи, и на политическую обстановку в столице. Гражданская война 602 года разразилась после того, как тогдашний император Маврикий (582–602) был свергнут и убит солдатами, приведенными в ярость тем, что он пытался урезать жалованье военным и ограничить их траты [57]. Но можем ли мы винить Юстиниана за эту финансовую неустойчивость и ее военные и политические последствия? Конечно же нет. Юстиниан и его чиновники-финансисты (такие как Иоанн Каппадокиец и Петр Варсима) приложили все усилия, чтобы максимально повысить налоговые сборы, которые скапливались в императорской казне в Константинополе. Вначале они попытались добиться этого борьбой с коррупцией, затем повышением налогов [58]. Если в империи к концу VI века не хватало средств, то‚ вероятно, основными причинами этого были повторявшиеся вспышки бубонной чумы, которые случались в империи с 540-х годов. Из-за эпидемии число налогоплательщиков, на которых могла рассчитывать империя, резко снизилось, в то время как предъявляемые государству требования оставались как минимум неизменными. Так что нас не должно удивлять, что за этим последовали серьезные трудности. Можно утверждать, что Юстиниан и Петр Варсима были ответственны за то, что за первым ударом чумы последовал финансовый кризис, а не тотальный коллапс [59]. Юстин II, напротив, значительно усугубит финансовые затруднения империи, отменив многие из принятых Юстинианом антикоррупционных мер и раздавая налоговые льготы своим друзьям в сенате [60].
Неразумно обвинять Юстиниана и в том, что он взялся за непосильную задачу на западе и таким образом ослабил оборону на востоке. Войска, отправленные на запад с Велизарием в 530-х годах, не были особенно многочисленными, и лишь небольшую их часть передислоцировали с востока. Другими словами, нуждами восточной границы ни разу не пренебрегли ради западных авантюр Юстиниана. Восток всегда был в приоритете, поскольку именно там находился самый опасный и влиятельный враг римлян в лице Сасанидской империи. Надо отметить, что именно на восток смотрела большая конная статуя Юстиниана, и именно в сторону персов император поднимал руку, запрещавшую варварам двигаться дальше [61]. Прокопий сетовал не на то, что Юстиниан использовал слишком много ресурсов на западе, а на то, что их было слишком мало.
Более того, завоеванные империей территории в Северной Африке, на Сицилии, в Италии и Южной Испании были самыми богатыми из тех, что вышли из-под прямого римского управления в V веке. Конечно, они облагались высокими налогами, и было резонно ожидать, что они будут приносить чистую валовую прибыль в казну в будущем (в середине VII века император Констант II даже поселится на Сицилии – именно для того, чтобы использовать экономические ресурсы оставшихся у римлян владений в Африке и Италии против арабов) [62]. Если империя столкнулась с нехваткой войск в конце VI века (как, например, утверждал Агафий), то‚ скорее всего, главной причиной этого опять же была бубонная чума [63].
Иногда также предполагают, что неудачные попытки Юстиниана преодолеть раскол с миафизитами отчасти ответственны за кризис в империи в VII веке, поскольку антихалкидонские общины в конце концов приветствовали как освободителей сначала персов, а затем арабских завоевателей, которые освободили их от власти еретических императоров [64]. К этому аргументу тоже следует относиться с осторожностью. Ни один император не прилагал таких усилий, как Юстиниан, чтобы найти богословское решение халкидонского вопроса. Действительно, изгнав из епископата последователей Севира и другие антихалкидонские партии, он вынудит миафизитов поспешить с созданием своей собственной, отдельной и независимой церковной иерархии. Но факт остается фактом: в 620-х годах император Ираклий получил большую поддержку в войне против персов от миафизитов в Армении и на Кавказе, а многие из них впоследствии объединились с Константинополем против арабов [65].
Нигде на римском Ближнем Востоке нельзя было сказать, что завоевательные армии арабов в VII веке пользовались широкой поддержкой христиан. Вероятно, религиозная политика Юстиниана в самом деле настроила против империи многих его подданных-евреев, и это имело последствия в военной сфере VII века, но это недостаточное объяснение для арабского завоевания в целом [66]. И конечно же, Юстиниан не сыграл непосредственной роли в возникновении ислама, хотя соперничество между Римом и Персией, характеризовавшее большую часть VI века, действительно имело большое значение для создания религиозных и политических условий в южной и центральной Аравии, в которых позже возник ислам [67].
В конце концов, способность Юстиниана полностью реализовать свое видение империи была сильно ограничена несколькими факторами, которые просто невозможно было преодолеть. Они определялись главным образом неотъемлемыми ограничениями автократии в домодерновом обществе и основными внутренними парадоксами императорской власти [68]. К примеру, в том, что касалось налогов и управления, Юстиниан никогда не мог разрешить фундаментальную проблему: те самые чиновники, управляющие и землевладельцы, на которых он полагался по части применения его политики на местном уровне, часто были именно теми людьми, против которых были направлены его законы. Жители Афродито в Египте то и дело просили Юстиниана вмешаться и защитить их деревню от грабежей со стороны местных землевладельцев. Но, как признавал сам император, ухищрения местных власть имущих оказались сильнее его приказов, и чиновников на местах невозможно было заставить действовать. Подобным же образом, когда дело касалось вопросов веры, он мог изгнать из церкви отдельных епископов, но не мог принудить людей мыслить так, как он того желал. Возможно, ему лучше было бы прислушаться к словам короля готов Теодориха, чье королевство он уничтожил и который сказал прославленную фразу, что «никого нельзя заставить верить против его воли» [69].
В остальном тот развал, который империя будет переживать во второй половине VI века, в большой степени был результатом обстоятельств, находившихся совершенно за пределами контроля императора: вначале период климатических изменений, за которым последовала чума, и самое главное, возобновившаяся эпоха нестабильности в Евразийской степи, которая привела к бегству аваров на запад. Юстиниан ничего не мог сделать, чтобы помешать аварам (как и гуннам до них) отправиться на запад, в земли к северу от Дуная. Как только стало ясно, что они пришли в движение, было совершенно разумно с его стороны попытаться заключить с ними союз против славян, которые представляли собой быстро растущую угрозу римским позициям. Именно укрепление власти аваров к северу от Дуная в 560-х годах послужило причиной подрыва римских позиций в Северной Италии, поскольку лангобарды проникли на тамошние римские территории, чтобы избежать порабощения аварами [70]. Тот же самый «фактор выдавливания» стал причиной решения многих славян начать селиться на римских территориях на Балканах, начиная с 580-х годов. И на Балканах, и в Италии резко изменившиеся обстоятельства привели к аннулированию многих военных достижений Юстиниана. Как отмечал император в законе, изданном в 538 году, «практически ничто на земле не остается неизменным, но природа постоянно течет, делая многочисленные непреодолимые изгибы и повороты, которые нелегко предвидеть или предсказать» [71].