Прокопий был не одинок в критике власти. С каждым годом все чаще возникали разговоры о том, что будет после смерти императора, и велись дискуссии о направлении политики империи после него, и кто должен будет ее возглавить. В результате неудач в Италии энтузиазм в отношении Велизария как предполагаемого преемника явно пошел на убыль, а неожиданная смерть в 550 году Германа, талантливого и успешного брата Юстиниана, убрала со сцены еще одного популярного потенциального кандидата на престол. Взоры стали все чаще обращаться на сына Германа, который, как и отец, выбрал военную карьеру, и на одного из племянников Юстиниана – сына его сестры, придворного, который нравился членам сената; обоих мужчин звали Юстин [55].

Тревогу в тогдашнем обществе по поводу политики империи раскрывает анонимный текст под названием «Диалог о политической науке». До нас дошло два тома этого труда: первый касается в основном стратегии и военных вопросов, второй – природы управления империей и идеального императора. Трактат, очевидно, предназначался для читательской аудитории, состоявшей из представителей военной и политической элиты, а приводимые в нем общие взгляды на политику были преимущественно аристократическими. Автор текста принимал как должное и законность правления императора, и сам титул: хорошо организованное общество было обществом, во главе которого находился император; он должен был править «подобно Богу», движимый заботой о подданных и лишенный личных амбиций и алчности. Именно это автор понимал под термином «промыслительное» или «человеколюбивое» правление (и то и другое тоже было темой тогдашней имперской пропаганды). Кроме того, чтобы такое правление действительно приносило пользу обществу в целом, правитель должен был сообразовываться с понятиями законности и иерархии. Он должен был жить в соответствии с унаследованным сводом законов и поддерживать его в неприкосновенном виде, а также трудиться вместе с ведущими гражданами (здесь подразумевались представители сенаторской элиты, называемые оптиматами[26]), которые находились в политической иерархии непосредственно под императором и из чьих рядов он должен был назначаться. Далее эта аристократическая социальная страта должна была взаимодействовать с классами, находившимися ниже в сложившемся иерархическом порядке, и служить связующим звеном между ними и императорской властью. Таким образом, идеальный император понимал, что он зависим от поддержки и содействия элиты и что он должен прислушиваться к их тревогам [56].

Все это звучало весьма критически по отношению к Юстиниану и его правлению. Императора и его жену с самого начала обвиняли в том, что они пользуются императорским статусом для личного обогащения. Вмешательство императора в законодательство было полной противоположностью консервативному и ограниченному «законному правлению», которое одобрял автор текста. Отношение Юстиниана ко многим представителям элиты, как видно из большей части его провинциальных законов, было крайне неприязненным, а в качестве политических инструментов он использовал страх и запугивание, а не убеждение и дебаты. Император то и дело вмешивался в сферы, в которых, согласно «Диалогу», надо было предоставить разбираться оптиматам. Кроме того, к семейству Юстиниана давно относились с неприязнью, как к меркантильным выскочкам, напрочь лишенным воспитания и легитимности. По выражению автора «Диалога», «ни один гражданин не должен применять власть по собственной инициативе… захватывать ее силой или обманным путем… или присваивать власть упреждающим внушением страха, ибо это путь тирана». В пассаже, который выглядит как весьма острая критика, автор также утверждал, что по-настоящему движимый заботой об обществе и альтруистичный император должен отойти от дел в возрасте 57 лет, или если он ослаблен болезнями [57]. В таком случае Юстиниану следовало бы править примерно до 539 года (явный признак, что произведение было написано позже).

«Диалог» также ссылается на череду тогдашних злоупотреблений и того, что автор рассматривал как общественное зло. В частности, он бранит иностранцев, бездельников и иммигрантов на улицах столицы; членов цирковых партий; развращенных священников и особенно монахов, которые, по его мнению, должны были заниматься полезным трудом, а не жить за счет других людей. Автор выступал за обязательную военную службу и критиковал чрезмерно высокие налоги и принятую тогда практику навязывать долги по налогам с заброшенной земли другим землевладельцам [58].

Разумеется, существовала и лояльная императору литература, либо тексты, которые выражали больше поддержки идеологическим обоснованиям государственной политики – они тоже распространялись и чаще всего ассоциировались с более воинственным христианским взглядом, чем те, которых придерживались Прокопий и ему подобные. И Прокопий, и автор «Диалога» порицали использование страха в качестве тактики управления, а вот их современник, бескомпромиссный христианский историк Иоанн Малала с одобрением относился к императорской тактике применения страха в отношении его врагов. К примеру, подробно рассказывая о преследовании мужеложцев, Иоанн одобрительно отмечал, что результатом этих преследований стал «великий страх и [следовательно] безопасность» [59]. Столь же одобрительно автор церковной истории оглядывается и на «великий страх перед императором», который Юстиниан внушил своим противникам сразу после подавления восстания «Ника» [60].

Еще больший интерес вызывает то, что в начале правления Юстиниана некий священнослужитель по имени Агапет сочинил ставший весьма влиятельным трактат «Советы императору», изложив в нем 72 принципа, согласно которым, как он надеялся, станет править Юстиниан. В отличие от «Диалога о политической науке», автор этого текста активно поощрял императора облагать налогом богатых, чтобы давать деньги бедным. «Неравенство, – заявлял он, – должно смениться равенством». Ни один человек, настаивал Агапет, не должен кичиться своим благородным происхождением, и ни одно дело не должно считаться слишком мелким или незначительным, чтобы заслуживать внимания императора. «Вы будете править лучше всего, ваше величество, – советовал Агапет, – если будете стремиться следить за всем и ничего не упускать из виду», ибо «даже незначительное слово, сказанное императором, несет для всех огромную силу» [61]. Это должно было понравиться Юстиниану с его склонностью вмешиваться во все детали управления.

Литература, и поддерживавшая императора, и направленная против него, была ответом на происходившие события и оборачивала их на пользу соответствующей политической повестке. Если в труде «О постройках» Прокопий неявным образом воспользовался риторической возможностью, предоставленной обрушением восточной арки собора, чтобы высмеять Юстиниана, то в 562 году придворный по имени Павел Силенциарий сосредоточился на восстановлении этой же арки и собора, чтобы прославить режим в публичной речи, которая должна была напомнить подданным Юстиниана о достижениях его правления. В речи Павел перечислил победы императора над вандалами, то, как он чудесным образом выздоровел от чумы и обманул смерть, его щедрость к бедным, благочестие императора и его покойной жены Феодоры, которая‚ подобно Деве Марии или святым‚ теперь была заступницей за императора перед Богом на небесах. «Кто, – вопрошает Павел, – способен описать мудрые намерения императора, правящего столь грандиозно?» [62] Эти источники позволяют нам уловить эхо того, что составляло почти что «культуру памфлета» в Константинополе VI века, посредством которой политика императора становилась предметом спора в частных литературных салонах и даже на улицах. Живший в то время историк Агафий описывает нечто вроде «уголка оратора» в Константинополе, где люди открыто обсуждали последние события, текущие вопросы, философию и религию. Подобные разговоры, очевидно, велись и в книжных лавках города [63]. Точно таким же образом поддерживавший правление Юстиниана Иоанн Малала чувствовал себя обязанным отвечать на заявления о том, что Юстиниан был не орудием божественного провидения, а предсказанным в Библии Антихристом, который, как опасались многие христиане, вот-вот проявит себя [64]. Все это говорит о весьма оживленной культуре участия в политической жизни и дебатах, что обычно не ассоциируют с «авторитарными режимами» [65].