По словам Прокопия, чума впервые проявила себя летом 541 года в египетском портовом городе Пелузий, который связывал Средиземноморье с Красным морем через важный канал. Оттуда болезнь быстро распространилась на восток вдоль прибрежной дороги в Газу и на запад до Александрии. К весне 542 года она пришла в Константинополь, добралась до Сирии, Анатолии, Греции, Италии и Северной Африки. К 543 году чума поразила Армению и находившуюся под властью франков территорию в Галлии (современная Франция). В Армении она вынудила римские и персидские войска прекратить военные операции. Согласно хроникам, на следующий год она добралась до Ирландии [33]. В самых густонаселенных регионах чума создавала резервуары в местной популяции грызунов, что способствовало дальнейшим вспышкам (они будут возникать по крайней мере до середины VIII века). Как писал Прокопий, «она не просто пришла в одну часть света или к определенным людям, не ограничивалась она и каким-либо временем года… но охватила весь мир и губила человеческие жизни» [34]. И снова Прокопий оказался в нужном месте, чтобы делать эти наблюдения, ибо он находился в Константинополе, когда болезнь впервые объявилась и там.

Рассказ Прокопия о приходе чумы несет в себе яркое и душераздирающее чувство ужаса и смятения, которое болезнь вызвала у жителей города. Ходили слухи, будто болезнь распространяли призраки, и поэтому многие стали собираться в церквях и храмах столицы в надежде на божественную защиту. Однако же «даже в святилищах, куда многие бежали в поисках спасения, они постоянно умирали». Другие запирались в своих домах, отказываясь открывать двери даже друзьям и близким, «боясь, что пришедший на самом деле был одним из демонов». Большинство заразившихся «охватывала внезапная лихорадка», от которой многие поначалу надеялись излечиться. Через пару дней или позже появлялись зловещие бубонные опухоли. После этого кто-то впадал в забытье, кто-то лежал в бреду. Врачи, по словам Прокопия, не могли ни объяснить природу заболевания, ни лечить его (этот факт подтверждает сохранившаяся медицинская литература того времени). Некоторые больные умирали сразу, другие спустя несколько дней; они часто покрывались черными пустулами или их рвало кровью. Умирали многие из тех, о ком заботились врачи и семьи, при этом некоторые из тех, кто был всеми брошен, каким-то образом выживали. В случае беременных женщин иногда выживал ребенок, иногда мать. Те, у кого бубоны раздувались и затем вскрывались, чаще всего выкарабкивались; однако многие из этих выживших, по словам Прокопия, оставались с парализованными конечностями и заиканием. Он сообщает, что первая волна пандемии продлилась в столице четыре месяца, и на ее пике ежедневно умирало около 5000–10 000 жертв [35]. Если верить этим цифрам, то погибла примерно половина населения города [36].

Свидетельство Прокопия во многом подтверждается рассказом еще одного очевидца этих страшных событий. Примерно в то время, когда чума шла из Египта в Константинополь через Палестину и Сирию, церковник Иоанн Эфесский путешествовал в том же направлении. Впоследствии Иоанн соберет свои воспоминания в «Книге чумы», которую затем вставит в более объемный труд по церковной истории. Иоанн счел чуму наказанием, посланным Богом: «великое и страшное бедствие, которое бичевало весь мир» и посредством которого «Божий гнев превратился в давильный пресс, который бедственно топтал и давил» всех попавших в него‚ «словно спелый виноград». Иоанн описывает трупы, лежавшие на улицах непогребенными, приплывавшие с моря корабли, на которых погибла вся команда, деревни и городки, которые полностью вымирали. «Рассказывали про один город на границе с Египтом, – пишет он, – который полностью вымер, и в нем осталось лишь семеро мужчин и один десятилетний мальчик» [37].

Когда Иоанн на пике чумы проезжал через Сирию и Палестину, направляясь в Малую Азию по пути в Константинополь, он и его спутники чувствовали себя так, словно постоянно «стучались в могильные врата», ожидая смерти в любой момент. «В этих странах, – писал он, – мы видели заброшенные и стенающие деревни и трупы, лежащие на земле», а также крупный рогатый скот, свиней, овец и коз, «бродивших где попало… некому было следить за ними». В полях гнил урожай, никто не занимался виноградниками. Вести о чуме достигли Константинополя даже быстрее, чем сама чума. Когда болезнь добралась до столицы, удар был разрушительным. «Когда этот бич тяжело опустился на город, – писал Иоанн, – вначале он жадно принялся нападать на бедняков, которые лежали на улицах. Случалось, что 5000 и 7000, или даже 12 000 и 16 000 их покидали этот мир за один день». Чиновники, которым было поручено считать умерших, отказались от этой задачи, когда число погибших достигло 230 000, а попытки хоронить мертвецов как положено все чаще уступали место массовым захоронениям, либо же тела просто бросали в море (это описано и у Прокопия). По словам Иоанна, «не только те, кто умирал, но и те, кто избег внезапной смерти, страдали от этой чумы отеками в промежности, которые они называли бубонами. <..> Болезнь карала и слуг, и хозяев, аристократов и простых людей без разбору. Они падали друг напротив друга, стеная». Уровень смертности был настолько высок, а смерть наступала так внезапно, что в надежде избежать похорон в неизвестной могиле и боясь умереть так, что близкие не будут знать о кончине, «никто не выходил из дому без бирки с указанием имени, надетой на шею или на руку». Похороны в результате массовой смертности стали таким привычным делом, что «никто больше не плакал. <..> Люди были поражены в самое сердце и онемели» [38].

Историки порой пренебрежительно относятся к рассказам Прокопия и Иоанна Эфесского о чуме: этих авторов часто обвиняют в том, что они приводили намеренно раздутые или фантастические цифры или преувеличивали последствия болезни в Константинополе ради красного словца или в качестве поучения. Подобная критика, однако, по большей части безосновательна и демонстрирует поразительный недостаток эмпатии. Каждый из авторов пытался описать эпидемиологический кошмар, который имел беспрецедентный и совершенно непривычный масштаб и который продолжит повторяться до конца VI века и еще долго после. Иоанн, вероятно писавший свой труд в 580-х годах, подчеркивал, что «восточные области были потрясены этими ужасами, которые еще не закончились» [39]. Оба автора старались правдиво передать травму, свидетелями которой они стали и которую испытали сами. Более того, статистический анализ показал, что уровень внезапной массовой смертности, описанный Прокопием и Иоанном, полностью соответствует тем потерям, которые связаны с более поздними и лучше описанными вспышками бубонной чумы с XIV по XVII век (особенно если чума VI века мутировала в легочный штамм, а есть признаки, что так оно и было) [40]. В частности, Прокопий наверняка имел доступ к официальным государственным документам, когда писал свою «Тайную историю». С учетом того, что нам известно от Иоанна о первоначальных попытках правительства отслеживать число умерших в Константинополе, вполне возможно, что Прокопий получил свои цифры из официальных источников. Тогдашние рассказы о чуме насыщены эмоциями, потому что они подлинны. Пережившие пандемию Прокопий и Иоанн заслуживают уважительного чтения и обращения, и их следует избавить от неуместного высокомерия потомков.