Законодательство представляло собой лишь половину дела; закон еще нужно было применять и использовать. Насколько же глубоко знания о законах Юстиниана проникли в мир за пределами императорского двора и бюрократии? Если кратко, то гораздо глубже, чем принято думать. Закон Юстиниана о датировке договоров стал применяться на практике почти сразу: новая система датировки по царствованию зафиксирована в сохранившихся до наших дней частных документах из Палестины, которые по времени практически совпадают с принятием закона. Ее даже можно найти на больших публичных надписях, вывешенных вблизи Константинополя, в Вифинии, Малой Азии и Фракии – монументальный контекст, использования которого Юстиниан на самом деле не требовал. Конечно же, некоторые из подданных императора очень хотели, чтобы он видел, как они выражают ему свою преданность, выходя далеко за рамки буквального толкования закона [66].

Юстиниан верил, что о законах нужно широко оповещать население, однако вряд ли он ожидал, что люди вне бюрократического аппарата или круга землевладельцев будут знать их в мельчайших деталях. Закон 538 года, запрещавший представителям высшего ранга сенаторов брать в жены женщин без приданого, служит яркой картиной разных ступеней тогдашнего общества и того, какой реакции и отношения к закону император ожидал от каждой из этих групп. Он говорит о «мужах высшего ранга, уровня сенаторов», о тех, «кто получил назначение на высокие должности, или занимается торговлей, или имеет уважаемую профессию», и о тех, «кто имеет наименее почтенное положение в обществе, владеет малой собственностью и находится на самом низком уровне общества… таких как сельскохозяйственные работники и обычные солдаты на службе». О последних Юстиниан пишет: «Их невежество в сфере общественных вопросов и нежелание заниматься чем-либо иным, кроме обработки земли или войны‚ – это весьма желательное и достойное похвалы качество» [67]. Очевидно, от таких людей не ждали большого интереса к императорским законам.

Однако ясно, что некоторые из этих людей проявляли гораздо больше любопытства в отношении законодательства, чем ожидал Юстиниан и чем это могло ему понравиться, особенно когда это законодательство касалось их социального круга. Сельскохозяйственные работники, привязанные к поместьям (известные на латыни как колоны, coloni adscripticii, а на греческом как энапографы), были важной частью сельской экономики, и к VI веку такие работники встречались повсюду от Иллирии до Палестины и от Египта до Фракии. Колоны, а также их дети и наследники должны были служить своему землевладельцу [68]. Но что случалось, если у колона из одного поместья рождались дети от супруги из другого поместья? Который из землевладельцев мог предъявить права на этих детей? А что, если «свободная» женщина, чей труд не принадлежал землевладельцу, рожала ребенка от отца-колона? Мог ли работодатель отца заявить права собственности на младенца, или ребенок наследовал свободный статус матери? Юстиниан бился над этими важными вопросами, поскольку просители приносили ему на рассмотрение подобные дела.

В 533 году он издал закон, который постановлял, что дети от отцов-колонов и свободной матери должны были наследовать свободный статус материнского «чрева», а следовательно, их нельзя было принудить стать adscripticii, привязанными к поместью, на котором трудился их отец. В законе 537 года император сообщает, что поместные работники, чьи матери были свободными женщинами, узнав об этом законе, просто покинули свои поместья, не понимая, что закон не имеет обратной силы. Такие крестьяне, гневно писал Юстиниан, интерпретировали его закон «глупым и преступным образом» и были замешаны в «преступных планах… в ущерб владельцам поместий» [69]. Однако поражает то, что они вообще знали о его законах и действовали по ним – это служит ярким доказательством распространения и важности законов в империи Юстиниана. Это был мир, в котором закон действительно имел значение.