Как явно демонстрирует именование новых должностей и воинских подразделений в честь императора, Юстиниан стремился донести до подданных, до какой степени его царствование стало новой эрой необыкновенно деятельного правления, движимого его личным представлением о дарованной ему Богом миссии. Главной идеей было не только укрепление и возрождение империи после многих лет оцепенения, но и то, что он (при содействии жены) был тем человеком, который укреплял и возрождал ее. Поражает риторика самовосхваления в большинстве императорских законов этого периода; и она явно раздражала подобных Прокопию людей. В законах Юстиниана мы видим сознательные и продуманные усилия по построению того, что мы сегодня назвали бы «культом личности».

Эти усилия находят свое отражение в одной интересной мере, принятой Юстинианом в 537 году и касавшейся датировки официальных документов и судебных заседаний. Восточное римское общество начала VI века любило сутяжничать и потому погрязло в канцелярской работе. Римский закон этого периода придавал все большее значение необходимости письменно подтверждать договоры, осуществление и получение платежей, и в результате датировка и удостоверение подлинности документов становились все более важной частью юридических процедур. Следовательно, внимание Юстиниана привлекла проблема подделки документов. 15 августа 537 года он постановил, что для государственных или юридических целей можно использовать лишь папирус, полученный из официальных запасов, и приказал сохранять на листах папируса официальный удостоверяющий «протокол», или печать. В этот период большинство документов писали на папирусе, который в основном производился из тростника в египетских мастерских, откуда его отправляли в Константинополь. Две недели спустя, 31 августа, Юстиниан издал важный закон о том, как следует датировать эти документы. До этого использовались разные системы датирования, и выбор их был почти случаен: многие города имели свою систему датировки, которая часто сохранялась еще с доримских времен; в некоторых случаях люди датировали документы или события в соответствии с тем, кто на тот момент был консулом, или по отношению к 15-летнему финансовому циклу, известному как «индикт»: например, «правление Анастасия, первый индикт, год четвертый». Эти разночтения порой приводили к настоящей путанице и неясности в юридических процедурах. Поэтому Юстиниан постановил, что впредь все документы должны датироваться в соответствии с периодом царствования правящего императора и писаться четким почерком. Другими словами, его имя должно было упоминаться первым и быть видимым для всех [52].

В 541 году Юстиниан принял еще одну меру, которая, похоже, была задумана для усиления положения императора: для этого нужно было лишить всех прочих возможности заниматься саморекламой, и Юстиниан законсервировал институт консульства (от которого сам он получил значительные политические выгоды до своего восшествия на престол) [53]. Этот шаг глубоко оскорбил более консервативных представителей политических классов. Прокопий, к примеру, сетовал в связи с пышностью и щедростью, ассоциировавшимися с консульством и консульскими увеселениями: «В итоге люди никогда больше не видели эту должность даже во сне; следовательно, народ был крайне жестоко стеснен некоторой бедностью, поскольку император больше не обеспечивал своих подданных тем, что они привыкли получать» [54]. Иоанн Лид считал конец консульства признаком окончательной отмены «последних остатков римской свободы» [55].

Однако Юстиниан и его придворные понимали необходимость обращения к консервативно настроенным гражданам (особенно из числа имперской бюрократии). Это, в частности, касалось его ученого главного юриста, квестора Трибониана, который по завершении работы над кодексом приложил большие усилия для создания замысловатых предисловий к законам Юстиниана, направленных, в частности, на обоснование реформ в провинциях с точки зрения древних прецедентов [56]. В «Дигестах» Юстиниан говорил о своем «почтении к древности» (reverentia antiquitatis), и в этих предисловиях дело было представлено так, будто его реформы не были новшествами, напротив, он восстанавливал институты и мероприятия, которые существовали в далеком прошлом.

К примеру, в законе для Писидии Юстиниан заявлял: «Мы убеждены, что даже древние римляне никогда не могли бы создать столь великое государство с малых, даже ничтожных начал и потом завоевать весь мир и навести в нем порядок, если бы они не сделали свое величие более очевидным, отправляя достаточно высокопоставленных губернаторов в провинции и предоставляя им власть над армией и законами». Делая то же самое в Писидии и других местах, продолжал император, и присваивая им древнеримский титул претора, «мы восстанавливаем древние обычаи в нашем государстве к его большему процветанию и укрепляем величие римского имени». «Мы желаем начать с провинции Писидия, – продолжал он, подчеркивая свои собственные деятельные старания, – поскольку обнаружили, что более ранние историки утверждали, будто вся эта область ранее управлялась народом писидов, и мы уверены, что этой провинции нужен более высокопоставленный и могущественный губернатор». Реформы в управлении близлежащей Ликаонией, по заявлению императора, были оправданы мифом о ее происхождении: «Описанные историками древности… эти события, на которые мы ссылаемся, древнее‚ чем даже дни Энея и Ромула [мифологического основателя Рима]» [57].

Юстиниан отлично понимал пропагандистскую ценность закона. Его новое законодательство восхвалялось по всей империи: как правило, его в сокращенной форме доносили до населения чиновники и губернаторы, зачитывали вслух глашатаи, вывешивали в портиках церквей и в виде публичных надписей (некоторые из них дошли до наших дней). С учетом самой разной аудитории, которой были адресованы эти законы, сила императорского слова не обязательно зависела от точности излагаемых заявлений. Многие связанные с древностью обоснования провинциальных реформ были по большей части ложными, но звучали убедительно, и число тех, кто подвергал их сомнению, оставалось относительно небольшим [58]. Порой в «Новеллах» Юстиниана мы находим более ранние законы, приписанные не тому императору, или путаницу с императорами. К примеру, в одном месте Юстиниан ссылается на императора Антония Пия (138–161), имея в виду Каракаллу (188–217) [59]. Основывались ли эти ошибки на подлинном недоразумении? Неужели современники Юстиниана совершенно не интересовались такими историческими подробностями? Или Юстиниан и его окружение слишком торопились, чтобы все проверять? Эти объяснения вполне убедительны, но, вероятно, важнее всего была видимость знания.

Интенсивность, размах и разнообразие законотворчества Юстиниана в годы между публикацией «Дигест» в 534 году и приостановкой института консульства в 541-м потрясают воображение. «Бессонный император» работал без остановки. К примеру, готовясь к реструктуризации управления провинциями и посылая войска на Запад, Юстиниан нашел время кодифицировать и христианизировать весь унаследованный им свод римских законов о браке [60]. Это необычайно подробное и исчерпывающее законодательство (в котором можно различить влияние императрицы Феодоры) было опубликовано в один день с его первыми провинциальными реформами – 18 марта 536 года. Существуют также важные законы, касающиеся наследования и завещаний; монастырей, церковного управления и собственности; проституции; долговой кабалы; организации публичных похорон в Константинополе; регулирования юридических процедур; статуса сельскохозяйственных рабочих, привязанных к поместьям; ереси; садоводства и огородничества; условий выдачи кредитов и морских займов; городских советов; разводов [61]. Города и деревни, богачи и бедняки, высокопоставленные и низкого происхождения люди, вряд ли был хоть какой-то аспект жизни восточного римского общества, по поводу которого Юстиниан не издал бы закон в этот период или в отношении которого он не отвечал бы на прошения (несмотря на все свое недовольство).

Помимо одержимости деталями, Юстиниан и его окружение обладали поразительно комплексным видением того, как функционирует империя как единое целое и как можно заставить ее функционировать еще более слаженно. Например, прилагались большие усилия для распространения действия римских законов на армянских территориях империи, где прежде преобладали местные обычаи [62]. В 536 году налоговые поступления с богатого острова Кипр и прибрежных территорий Киклад и Карии (в Малой Азии) были направлены на поддержку проблемных балканских регионов – Скифии и Мёзии [63]. Подобным же образом налоговые поступления из Египта использовались для поддержки военных гарнизонов на дальней границе империи с ливанской пустыней, примерно в 290 км к западу от Александрии [6]. Эти законы подтверждают также, что Юстиниан воспользовался возможностями, возникшими после завоеваний на западе, чтобы обогатить императорский дом и значительно расширить объемы ресурсов, находившихся в его непосредственном распоряжении. К примеру, в 537 году он объявил, что всю Сицилию следует считать «личной житницей» (peculium) императора, хотя изо всех сил постарался убедить папские власти в Риме, что их обширные поместья на этом острове будут в безопасности [65].