Узнав о свержении Хильдериха в 530 году, Юстиниан отправил в Карфаген дипломатическую миссию, чтобы осудить акт узурпации со стороны нового короля Гелимера. Посланники заявили, что захват трона нарушил условия, о которых ранее договорились власти империи и вандалы в отношении передачи власти (или, с римской точки зрения, делегирования полномочий) внутри королевства. Как и следовало ожидать, Гелимер отверг требование Юстиниана покинуть трон и вернуть на него Хильдериха, которого император считал законным королем. В ответ Юстиниан отправил к вандалам вторую делегацию, пригрозившую им войной, если Гелимер не согласится хотя бы выпустить Хильдериха и его братьев живыми из тюрьмы и не отправит их как изгнанников под защиту императора в Константинополь. Гелимер ответил, что Юстиниан не должен соваться не в свои дела и резонно предположил, что угроза пойти на вандалов войной в поддержку Хильдериха была со стороны императора лишь бахвальством [7]. Последняя попытка военного вмешательства Константинополя в этом регионе была предпринята в 468 году и закончилась катастрофой, когда брандеры Гейзериха уничтожили имперскую армаду. Неужели римляне повторят эту ошибку?

Несмотря на демонстрацию готовности к войне, Юстиниан не сразу отправил свои войска, чтобы отомстить за свержение союзника. В 530 и 531 годах он был поглощен сдерживанием персов на востоке, а также укреплением позиций вдоль северной границы. Сдерживание Персии всегда вынужденно оставалось его главной заботой в сфере внешней политики, какие бы соблазнительные возможности ни возникали в других местах. Кроме того, воспоминания о перенесенном империей унижении 468 года еще были сильны в кругах правящего класса, от которого зависело правительство в Константинополе. Если Гелимер подозревал, что власти в Константинополе собираются выставить против него значительные военные силы, то события докажут его правоту – по крайней мере, в том, что касалось гражданских чиновников.

Похоже, причины, по которым при дворе окончательно склонились в пользу военного вторжения в Африку, представляли собой сочетание политики Персии и изменений в политической повестке в Константинополе. Во-первых, несмотря на то что новый персидский шах Хосров поначалу продолжил агрессивную политику отца по отношению к действиям римлян на Кавказе и к финансированию империей оборонительных сооружений в Сирии, политическая обстановка внутри самой Персии была крайне нестабильной. Хосрову пришлось сосредоточить свои усилия не на конфликте с Юстинианом, а на борьбе с собственным «внутренним врагом» – своими братьями и прочими недовольными из числа персидских аристократов. В результате период разрядки в римско-персидских отношениях оказался в интересах обоих правителей и дал Юстиниану возможность оправдать военное вмешательство в другом месте. Во-вторых, восстание «Ника» почти свергло Юстиниана, и императору требовалось обратиться к консервативным и настроенным против него представителям политических классов и церкви, чтобы восстановить подорванное доверие. Поход против вандалов предоставлял ему именно такую возможность. В-третьих, Вандальское королевство было богатым и являлось частью более обширных торговых сетей Средиземноморья, центром которых служил Константинополь. Быстрая победа могла принести империи значительные финансовые выгоды как раз в тот момент, когда государству все больше требовались дополнительные доходы.

Внутриполитический ответ Юстиниана на восстание «Ника» уже продемонстрировал его склонность представлять (а возможно, и воспринимать) авантюрное и зависящее от обстоятельств удержание власти как моральный долг, а также его выдающееся умение оборачивать события себе на пользу. Тот же самый подход теперь будет применен на международной арене: Юстиниан собрал своих придворных, чтобы обосновать необходимость войны, при этом его решение было подкреплено еще одним его личным качеством, в итоге возобладавшим над всеми прочими‚ – тщеславием. Резкое послание Гелимера, посоветовавшего Юстиниану не лезть в чужие дела и сосредоточиться на делах собственного государства‚ было встречено в штыки. Как пишет Прокопий, «император… получив это письмо и будучи разгневанным на Гелимера прежде, теперь еще более желал наказать его. И ему казалось наилучшим решением как можно скорее закончить войну с Персией и отправиться с военной экспедицией в Ливию [Прокопий предпочитал называть Вандальское королевство именно так]; а поскольку он быстро строил планы и незамедлительно исполнял принятые решения, был призван Велизарий, генерал восточной армии, который немедленно к нему явился» [8].

Характерное для Юстиниана стремительно принятое решение отправиться на войну не вызвало положительной реакции у его главных придворных и советников. Поскольку он призвал Велизария, чтобы тот возглавил кампанию, Прокопий – юридический секретарь военачальника – подробно записал последовавший спор и включил его в свои рассказы о войнах Юстиниана, основанные на непосредственных личных наблюдениях. Память о провальной кампании 468 года все еще имела большое влияние: «Когда Юстиниан объявил магистратам, что собирает войско против вандалов и Гелимера, большинство из них немедленно высказали враждебный настрой против этого плана и стали сетовать, что он приведет к беде, вспоминая поход императора Льва и катастрофу Василиска и перечисляя, сколько воинов погибло и сколько денег потеряло государство». Преторианский префект Иоанн Каппадокиец и его главный чиновник по финансам («комит священных щедрот») были настроены особенно враждебно: «они говорили, что им придется предоставлять бесчисленные суммы денег на нужды войны, что им не дадут времени собрать нужную сумму, а в случае неудачи им не будет прощения». Высокопоставленные военные тоже не выказали никакого воодушевления по поводу войны, и похоже, никто из них не знал, что император приказал Велизарию возглавить кампанию: «И каждый из военачальников, считая, что он будет командовать войском, находился в страхе перед великой опасностью: если он переживет риски морского пути, ему будет необходимо разбить лагерь на вражеской территории, и, используя корабли в качестве опорного пункта, вести войну против большого и грозного королевства» [9].

Иоанн Каппадокиец – единственный критик, решивший открыто выступить против предложения императора в его присутствии, вполне недвусмысленно представил то, что сегодня назвали бы «анализом эффективности затрат». Прокопий записал слова префекта: «Если вы уверены, что победите врага, то будет не так уж неразумно пожертвовать жизнями людей, потратить огромную сумму денег и претерпеть все трудности борьбы; ибо победа в конце концов возместит все бедствия войны. Но если на самом деле все зависит от воли Бога, и если нам следует, опираясь на пример случившегося в прошлом, опасаться исхода войны, то какие есть основания не предпочесть состояние спокойствия опасностям смертельного раздора?» Снабжение этой кампании, подчеркнул он, станет настоящим кошмаром, и даже если она пройдет удачно, то обеспечение безопасности и укрепление контроля в Африке потребует от Юстиниана завоевания Сицилии, а это сделает неизбежной войну с готами в Италии [10]. Юстиниан поступит более мудро, отступив сейчас, пока еще не слишком поздно‚ – так заключил Иоанн.

Ни один государственный или военный чиновник не опротестовал приведенные Иоанном доводы; не видим мы и роли Феодоры в спорах о том, насколько были мудры военные планы Юстиниана. Прокопий предполагает, что император на тот момент был склонен принять во внимание совет встревоженного префекта. Затем состоялось решительное выступление в пользу войны – к Юстиниану обратился епископ с востока, который, однако, попросил у императора приватной аудиенции. Вероятно, этот епископ сообщил Юстиниану, что «Господь посетил его во сне и повелел ему отправиться к императору и укорить его, ибо, приняв на себя задачу защищать христиан Ливии от тиранов, он вдруг без всяких причин испугался. „И все же, – сказал Господь, – я Сам присоединюсь к нему в этой войне и сделаю его повелителем Ливии“». По словам Прокопия, «когда император услышал это, он больше не мог сдерживаться и начал собирать войско и корабли, готовить вооружение и припасы и объявил Велизарию, чтобы тот готовился, потому что очень скоро он будет служить главнокомандующим в Ливии» [11].

Мы никогда не узнаем, существовал ли этот епископ на самом деле и пересказывал ли он императору свой сон. По мнению Прокопия, император, приняв решение идти войной на Гелимера, ставил религиозные соображения и осознание своей ниспосланной Провидением миссии выше финансовых забот. Но все же рассказанная им история о вмешательстве епископа может иметь под собой некоторые основания. Написанная в VI веке биография (или житие) христианского святого по имени Севастиан утверждает, что во время аудиенции у Юстиниана он сказал императору, что если тот последует его совету, то Бог дарует ему победу над вандалами в Африке, чтобы он мог искоренить арианскую ересь [12]. Севастиан (скорее аббат, нежели епископ) умер в 532 году, аудиенция же предположительно состоялась в 531-м, но автор жития и Прокопий сохранили в своих трудах то, что могло быть воспоминаниями, связанными с настроениями в церкви в пользу войны. На западе даже ходили слухи, будто самому императору было видение, в котором африканский святой, замученный при вандальском короле Гунерихе, убедил его пойти в наступление [13].

Что бы ни заставило Юстиниана передумать, его отношение к кампании кажется гораздо более гибким с точки зрения общих военных целей, чем то, каким его желали изобразить Прокопий и подобные ему источники, и для убеждения в необходимости этой кампании разных групп интересов император применял разные обоснования. Для противников Гелимера среди вандалов и для тех местных римлян, которые были в целом довольны вандальским правлением, вмешательство Константинополя можно было представить как карательный поход, предпринятый для возвращения Хильдериха и поддержания изначального соглашения, заключенного с империей Гейзерихом в V веке. Для иерархов имперской церкви и тех, для кого самое большое значение имела православная вера, войну изображали как решительный шаг, предпринятый для защиты верующих, и как борьбу с ересью. А для римских традиционалистов в Константинополе, Африке и прочих местах это была попытка вернуть римскую свободу тем подданным императора, которые оказались под постыдным правлением варваров, и восстановить римскую власть над законно принадлежавшей римлянам территорией. Таким образом, для разной аудитории, чьи политические симпатии император старался завоевать, создавались разные послания. Заставить столь многочисленные группы одобрить кампанию было серьезной задачей, но чем более широкая коалиция вложила бы силы в эту кампанию, тем проще императору было бы пожинать политические лавры в случае успеха или обезопасить себя на случай провала.

Вскоре до Юстиниана дошли вести о том, что политическая обстановка в Африке еще более благоприятна, чем он надеялся. В результате падения Хильдериха и последовавшей за ним борьбы за власть среди представителей верхушки вандальского общества жившие вдоль границ королевства берберы получили возможность устраивать масштабные набеги на его территорию, а прочие народы теперь могли пытаться создавать свои отдельные режимы или обращаться в Константинополь. По словам Прокопия, подданный Гелимера по имени Пуденций, «один из коренных жителей Триполи в Ливии, заставил этот регион взбунтоваться против вандалов и обратился к императору, умоляя его отправить к ним войско, ибо, по его словам, он без труда завоюет эту землю». Подобным же образом на Сардинии (которой правили вандалы, как и Корсикой и Балеарскими островами) назначенный Гелимером управитель Года («гот по рождению, горячий и воинственный мужчина большой физической силы») установил независимое правление над островом от собственного имени. На остров быстро отрядили императорского посланника с предложением антивандальского союза. Там посланник обнаружил Году, который «принял титул императора и надел императорские одежды». Посланнику сообщили, что Юстиниан может прислать на остров войско, чтобы помочь Годе сражаться с вандалами, однако Года не склонен принять любезное предложение императора о назначении на острове имперского управляющего [14]. Если отбросить в сторону имперские притязания Годы, такие признаки политического распада внутри вандальского королевства и на его границах сулили успех грядущему военному вмешательству Юстиниана.