Заново отстроенная и видоизмененная церковь Св. Софии была официально освящена 27 декабря 537 года императором Юстинианом и патриархом Константинополя Миной. Гимн, написанный Романом в ознаменование этого события, объявлял, что Юстиниан и Феодора превзошли даже библейского царя Соломона в своих архитектурных достижениях (ранее такое же заявление сделала Аникия Юлиана). Имя Феодоры часто замалчивают в рассказах о восстановлении храма Св. Софии, но в то время всем ясно давали понять, что этот замысел был совместной инициативой императора и его супруги. Все мраморные колонны в храме (как и в церкви Св. Сергия и Вакха) были увенчаны капителями с монограммами имен и титулов обоих правителей. 89 из этих колонн приписывают этот труд Юстиниану и 30 – Феодоре [44]. Прокопий рассматривал храм как некую смотровую башню, возвышающуюся над городом; Юстиниан и Феодора, вероятно, считали ее скорее божественным охранным постом, защищавшим Константинополь: в центре большого купола находился крест, подчеркивавший эту роль. Как писал поэт и придворный VI века Павел Силенциарий в своем рассказе о храме, «над всем возвышается в неизмеримое пространство огромный шлем [купол], который охватывает церковь, изгибаясь‚ подобно сияющим небесам. А на самой его вершине изображен крест – защитник города». Тот же символ мы находим на мозаиках по всему храму наряду с так называемой монограммой Христа (символ, изображающий первые буквы имени Христа, который, как считают, император Константин приказал своим воинам наносить на свои щиты после того, как он принял христианство) [45]. «Сим победишь [Nika!]», – было сказано Константину. Может быть, эти символы служили также отсылкой и опровержением тех слов, которые скандировали мятежники?

Внутри великого храма различные элементы убранства подчеркивали личную заботу Юстиниана и Феодоры о благе подданных и их старания по заступничеству за них перед Богом. По словам все того же Павла, богато расшитый шелк, украшавший главный алтарь, изображал сцены, в которых правители выступали в роли «защитников города»: «Здесь вы видите больницы для недужных, там – храмы. <..> А на других покровах вы видите монархов, которые соединены то рукой Марии-Богоматери, то рукой Христа, и все это украшено сиянием золотой нити» [46].

Восстановление Св. Софии было столь масштабным и завершилось в такие короткие сроки, что его долгое время будут считать почти чудом. Более поздний популярный византийский источник заявлял, что замысел храма принадлежит ангелу, который открыл его императору. Тот же источник рассказывает, что Юстиниан потратил на храм сумму, равную годовому доходу от налогов из Египта – самой богатой провинции всего римского мира, и что для завершения работ потребовались усилия 10 000 мастеров [47]. Огромное количество стекла, золота и серебра потребовалось для изготовления мозаик, покрывавших почти 10 000 м² поверхностей внутри собора. Вероятно, массовое производство мозаики находилось сразу за городскими стенами [48]. По выражению одного авторитетного специалиста по византийской архитектуре, степень согласованности работ и масштабы предварительного планирования, необходимые для этого начинания, «ошеломляют» [49].

Скорость, с которой строился храм, неизбежно обходилась очень дорого. Постоянно повторяемое Юстинианом «Поспешите!» (Celerrite!) не всегда было мудрым выбором. Ближайшие провинции обшаривали в поисках мраморных колонн, которые можно было повторно использовать в строительстве храма, особенно тех, что были изготовлены из красного порфира‚ – такой имелся лишь в Египте, а добывать его перестали еще в V веке. Найденные колонны были разного размера, но их все равно использовали при строительстве. По словам Сирила Манго, «в рамках общих рекомендаций этого замысла присутствуют бесконечные вариации и импровизации, а порой даже небрежность. Это придает зданию ощущение жизни, чего-то неожиданного; с другой стороны, оно приводит в замешательство того, кто погряз в классической традиции, так что мы вполне можем понять разочарование путешественников XVII и начала XIX века, которые находили собор „готическим“». Кроме того, строительство такого большого купола с использованием тогдашних строительных технологий подразумевало возникновение почти непреодолимых трудностей: по словам Манго, «ни один архитектор того времени не мог даже приблизительно рассчитать нагрузку, которую будет нести кладка купола такого размера». И действительно, огромный купол в итоге рухнет, и его придется перестраивать, слегка уменьшив его изгиб, в 558 году. Однако примечательно то, что первоначально возведенный купол продержался так долго, а погубил его не какой-то внутренний недостаток, а череда землетрясений, случившихся в городе в 553 и 557 годах. Ни один римский или византийский император после Юстиниана не построит церковь даже вполовину меньше храма Св. Софии [50]. Великий храм останется непревзойденным и станет образцом имперской и христианской архитектуры на многие века вперед.

Возведение храма Св. Софии многое может рассказать о личности и складе ума Юстиниана. Скорость, с которой он приказал его строить, свидетельствует о присущей ему нетерпеливости. Дерзость замысла отражает свойственную ему пылкость, а его масштабность воплощает потребность императора во власти и превосходстве. Кроме того, его решимость оставить на этом памятнике не только свое имя, но и имя жены, служит еще одним осязаемым доказательством его полной преданности Феодоре. В то же время Юстиниан использовал и возможности более общего характера, представившиеся после вызванных восстанием «Ника» разрушений, чтобы перестроить не только монументальное сердце столицы, но и большую часть остального города, и сделать это так, чтобы изменения послужили прославлению его правления, укреплению его власти и продвижению его идеологии. Ибо одним из главных результатов этого профинансированного государством строительства стало то, что христианский характер города получил гораздо более явное воплощение в архитектурной форме. Вторым результатом было то, что личность императора теперь воспринималась в столице в качестве ее главного гения.

В период с 532 по 543 год, когда обстоятельства существования империи неожиданным образом изменятся, Юстиниан приказал провести выдающуюся программу городской модернизации [51]. Помимо огромной цистерны для воды, построенной рядом с дворцом (и известной как цистерна Базилика), в эту программу входили еще 32 церкви, 6 богаделен, дворцы, общественные здания и сооружения (такие как новые правительственные здания и дополнительные водохранилища), а также новые гавани. Несмотря на меньший масштаб, некоторые из новых церквей были просторными и изящными, например купольная церковь Св. Ирины, примыкавшая к императорскому дворцу, или перестроенная церковь Святых Апостолов, в которой хоронили императоров начиная с Константина [52]. Первая и по сей день остается одним из самых прекрасных сохранившихся памятников византийского Константинополя, а вторая, хоть и разрушенная турками-османами, представляла собой один из двух самых ранних примеров крестообразных церквей с несколькими куполами – этот стиль надолго сохранится в строительстве церквей в Византии и восточном православии. Он также вдохновит строительство великолепной базилики Св. Марка в Венеции [53].

Характер разрушений, причиненных восстанием «Ника», был таков, что Юстиниан не мог пренебречь строительством светских зданий и сооружений. Монументальные площади, такие как Августеон (у южной стены храма Св. Софии), требовали перестройки, как и здание сената и термы Зевксиппа. Однако Юстиниан сосредоточился главным образом на религиозных зданиях в городе, а также в пригородах и на ближайших островах. По словам одного историка, это означало «радикальные изменения по сравнению с прошлыми императорскими начинаниями, в которых основные усилия были направлены на развитие городского общественного пространства и находившихся в нем учреждений». В результате Константинополь стал в полном смысле христианским городом, не столько Новым Римом, сколько Новым Иерусалимом (карта 4) [54].

К нехристианским артефактам, которые прежде украшали столицу, но пострадали во время восстания, относились довольно безразлично, если только они особым образом не ассоциировались с империей. К примеру, термы Зевксиппа отреставрировали, не сохранив в них ни одной из античных скульптур, стоявших там раньше, а основания из-под статуй использовали в качестве напольных плит в новом здании. Множество языческих статуй убрали во время ремонта и с площади Августеон. В мрачных глубинах цистерны Базилика и сегодня можно различить скульптуры горгон и прочих мифологических существ: их использовали для поддержки колонн, несущих на себе крышу обширного подземного водохранилища. Похоже, многие из этих статуй были намеренно перевернуты вверх ногами или положены на бок каменщиками и строителями VI века – возможно, для того, чтобы сдерживать демонические силы и магические свойства, с которыми подобные изображения все чаще ассоциировались у христиан [55].

Второй важной целью проекта Юстиниана по модернизации столицы было отображение личной власти и могущества императора. К примеру, проходя через заново отстроенный главный вход во дворец у ворот Халки, уничтоженных мятежниками в 532 году, можно было увидеть серию великолепных мозаик, прославлявших императора. На сводах помещения над воротами разместили изображения Юстиниана, Феодоры и двора, а ниже – сцены одержанных императором военных побед [56]. Для еще более сильного визуального воздействия на заново отстроенной площади Августеон Юстиниан приказал поставить огромную колонну, на вершине которой находилась его бронзовая конная статуя. Этот монумент заменил серебряную статую императора Феодосия, которую переплавили, чтобы оплатить расходы на новый памятник [57]. Он изображал Юстиниана, смотрящего на восток; в одной руке он держал сферу с крестом (ее называют globus cruciger‚ держава) – символ повсеместной власти и торжества христианства; вторая рука была вытянута ладонью вперед, словно император, по выражению Прокопия, приказывал «варварам» востока – великой Персии Сасанидов – остановиться и не продвигаться дальше [58]. Подобные сферы с крестами также часто встречаются в декоре Юстиниана-Прима [59].

Как и в случае храма Св. Софии, размеры этой колонны и помещенной на нее конной статуи были огромны. Возвышаясь над городом (было подсчитано, что высота одной только колонны составляла около 70 метров), она, по словам автора недавнего увлекательного исследования Елены Бук, «была самой высокой отдельно стоящей колонной древнего мира… увенчанной, вероятно, самой большой металлической конной статуей, созданной до 1699 года». Статую лошади, похоже, взяли с памятника, который прежде стоял на Форуме Феодосия, но колонна была совершенно новой. В отличие от прежних подобных монументов, она состояла из каменной кладки, облицованной сияющей бронзой, которая ловила и отражала солнечный свет. Как отмечает Бук, «нам нужно представить себе возвышающуюся на площади Августеон колонну, находящуюся в тесном визуальном диалоге с великим храмом: оба сооружения сияли и буквально слепили глаза (мраморная облицовка фасада Св. Софии и сверкающая бронза на шпиле и капители колонны), оба были головокружительно высокими, оба прославляли Юстиниана и оба изменили очертания Константинополя на фоне неба». Колонну, вероятно, возвели в 543 году, и это ознаменовало кульминацию преобразований, произведенных Юстинианом в столице. Статуя будет пользоваться славой одного из великих чудес средневекового мира вплоть до того, когда после завоевания Константинополя ее уничтожат турки [60].