После подавления восстания «Ника» Юстиниан «немедленно объявил о своей победе во всех городах, находившихся под его властью, и об уничтожении выступивших против него узурпаторов» [1]. Восстание пошатнуло правление до самого основания и почти вынудило Юстиниана и Феодору покинуть столицу империи, а с ней и власть. Несмотря на то что им все же (хоть и с трудом) удалось сохранить контроль, разрушение монументальной части Константинополя и множества зданий, в которых находились крупнейшие государственные учреждения, оказало заметное воздействие на эффективность работы властей. Поразительно, что у нас почти нет свидетельств появления новых законов в период между восстанием в середине января и поздней осенью 532 года. Привычный ритм управления империей начал восстанавливаться лишь в октябре: Юстиниан издал почти 20 новых законов за один только месяц, в отличие от предыдущих девяти месяцев. Одной из важных мер, которые он предпринял вскоре после восстания, был приказ отменить сокращенные было раздачи хлеба населению Константинополя – явный признак того, что теперь император был снова полон решимости купить народную поддержку в столице империи, как он поступил в бытность консулом [2].

Первоначальной политической реакцией Юстиниана на восстание стала характерная для него смесь расчетливости и примирительных мер. Поскольку здание сената лежало в руинах, он воспользовался ситуацией, чтобы выступить против некоторых своих давних врагов и соперников, которые ранее сделали сенат своим плацдармом, и отнять у них их поместья. Он также восстановил в должностях Иоанна Каппадокийца и Трибониана, позволив последнему возобновить работу над составлением и редактированием «Дигест». Велизария также утвердили в чине главнокомандующего действующей армией на востоке (magister militum per orientem). Когда император вновь принялся издавать новые законы, их тон стал заметно более смиренным, чем был до восстания, а император все больше погружался в риторику христианской веры. К примеру, в изданном в начале 533 года законе он заявлял: «Служа Искупителю и всеобщему Владыке Иисусу Христу, нашему Истинному Господу‚ во всех делах, мы также желаем уподобиться его смирению в той мере, в какой человеческий разум может его постигнуть» [3]. В то же время он попытался восстановить политические связи с представителями высших кругов Константинополя, в том числе и с родственниками императора Анастасия и прежними союзниками Аникии Юлианы (которая, возможно, к этому времени уже умерла). Племянники Анастасия Гипатий и Помпей получили посмертное прощение. Юстиниан даже заказал кенотаф в память о Гипатии, на который нанесли тщательно сформулированный текст: «Я – могила Гипатия, но с моими малыми размерами я не претендую на то, чтобы прикрыть тело столь великого защитника римлян. Земля устыдилась похоронить могущественного мужа под жалким могильным камнем и предпочла доверить его попечению глубин» [4].

Юстиниан также обратился к разобщенным представителям имперской церкви. Весной 532 года, всего через несколько месяцев после восстания, он лично созвал трехдневную встречу во дворце Гормизда; на нее собрались пятеро прохалкидонских и пятеро антихалкидонских епископов, связанных с низложенным патриархом Севиром Антиохийским, чтобы обсудить перспективы восстановления единства. Участники встречи вели записи своих бесед, копии которых дошли до наших дней [5]. Согласно записям представителей инакомыслящей партии на сирийском языке, после двух дней богословских дебатов, состоявших из взаимных обвинений и сведения счетов, Юстиниан проявил прагматичность и в позитивном ключе обратился к антихалкидонским представителям, дав им понять, что при всех разногласиях он все же считает их важной частью церкви. «Я не придерживаюсь мнения, – сказал он им, – будто вы погрешаете против истины». Напротив, их нежелание принимать причастие со сторонниками халкидонской теологической формулы было результатом того, что он рассматривал как «чрезмерное внимание к деталям» с их стороны и надеялся, что сможет их переубедить [6].

Затем Юстиниан спросил у епископов, желают ли они присоединиться к императорской делегации, которую он надеялся отправить в Рим, Александрию, Антиохию и Иерусалим для обсуждения противоречий. Они отклонили это приглашение, сославшись на преклонный возраст. После этого Юстиниан попросил их дать письменную клятву в том, что они не станут проводить отдельные и параллельные посвящения в духовный сан и не станут переманивать на свою сторону мирян из прохалкидонской паствы. Они вновь ответили отказом, обосновав это тем, что Юстиниан уже запретил им это делать и что для императора будет оскорбительным, если им придется дать письменное обещание подчиняться его приказам. Не пожелали они дать и устную клятву соблюдать эти указания, поскольку церковный закон запрещал священникам давать клятвы [7]. В конце концов Юстиниан, которого все это, несомненно, сильно раздражало, попросил епископов по крайней мере выдвинуть хоть какие-то конкретные предложения для восстановления единства. Они не уступили ни на йоту. Наконец, пойдя на поразительную уступку, император предложил компромисс: не согласятся ли они, спросил он, принять Халкидонский собор в той мере, в которой он осудил некоторых радикальных мыслителей на обоих концах теологического спектра, которых‚ по мнению большинства‚ можно считать еретиками и при этом остаться каждому при своем мнении по основным спорным вопросам, дабы сохранить свою богословскую принципиальность? По сути‚ Юстиниан просил инакомыслящих епископов принять законность Халкидонского собора в отношении его дисциплинарных положений и при этом по-прежнему не соглашаться с его богословскими постулатами – таким образом, они воссоединятся с основной частью государственной церкви [8]. Понимая, что ему придется убедительно представить эту договоренность папскому престолу в Риме, в обмен Юстиниан попросил о следующих уступках: инакомыслящие епископы откажутся от осуждения публично распространяемого письма, известного как «Томос к Флавиану»: его написал в V веке папа Лев, изложив в нем свое учение о двух природах Христа (это письмо приобрело культовый статус в глазах западных сторонников Халкидонского собора); кроме того, они откажутся от требования об аннулировании вероучительной формулы (libellus), опубликованной покойным папой Гормиздом [9]. Этот libellus приказывал удалить имена епископов и патриархов, противившихся определению веры Халкидонского собора, из публичных записей (диптихов) церкви, которые зачитывали во время литургии [10].

После событий восстания «Ника» Юстиниан продемонстрировал готовность пойти на огромные теологические уступки противникам Халкидонского собора, чтобы восстановить единство церкви. Он даже выступил против радикальных монахов-акимитов (Akoimetai, «неусыпающие»[14]) – сторонников Халкидонского собора, чьи нелепые выходки могли свести на нет его усилия. Однако его просьба к инакомыслящим епископам принять «libellus римлян», как описывает его сирийский рассказ о переговорах, оказалась для большинства из них непомерной, поскольку она фактически требовала от них признать, что Рим законно осудил богословов предыдущего поколения, которых они и их последователи считали героями. Переговоры провалились [11]. Это произошло не потому, что Юстиниан приложил мало стараний; его усилия на этом не прекратятся. В марте 533 года он опубликовал длинное и детальное исповедание веры, составленное с целью объединить умеренных сторонников и противников Халкидона. Особое внимание в нем уделялось преданности императора Деве Марии (по-гречески ее называли Теотокос (Θεοτόκος), то есть Богородица), которую стали считать небесной покровительницей Константинополя, где ее почитали большинство христиан как про-, так и антихалкидонских взглядов [12].

Религиозные инициативы Юстиниана сразу после восстания «Ника» говорят и о том, что он начал понимать события той страшной недели, и о том, как он хотел, чтобы их понимали другие. В то самое время, когда он руководил переговорами с инакомыслящими священниками, он и его сторонники прилагали согласованные усилия, чтобы создать у людей определенное представление о том, что именно произошло тогда в столице. Император постарался продемонстрировать решимость возместить причиненный ущерб. Его первоначальным побуждением, отразившимся в распространяемой от имени власти пропаганде, было представить восстание как попытку переворота, организованного политическими врагами императора при содействии преступных элементов в среде цирковых партий. Судя по фактам, дело обстояло именно так. Хорошо осведомленный константинопольский летописец, частично опиравшийся на официальные источники, записал, как после подавления восстания «император Юстиниан… принялся отстраивать великий храм [Айя-София]… и дворец, и все общественные здания, которые были сожжены… приказав городскому префекту наказать тех из венетов, кто объединился против него с прасинами и прочими партиями». В этом же источнике есть намеки на то, что Юстиниан собирался сделать неприступным для любых будущих мятежей дворцовый комплекс, в котором он спасался. Там сказано, что император незамедлительно «устроил внутри дворца пекарни и амбары для хранения зерна, а также цистерну для воды на случай общественных потрясений» [13]. По-видимому, в те тяжелые январские дни был момент, когда он и его окружение остались без припасов. Император хотел позаботиться о том, чтобы это больше никогда не повторилось.

Однако постепенно события стали интерпретировать иначе, и это может позволить нам понять обстановку, в которой произошла внезапная перемена в церковной политике Юстиниана и его концентрация на примирении. В этой интерпретации восстание и связанная с ним волна разрушений и смерти были результатом всеобщей греховности, выражением которой стала духовная гордыня противостоящих друг другу религиозных групп. Именно этот грех вызвал гнев Бога, который вмешался, чтобы наказать людей и вернуть императора и его подданных на путь добродетели. Это было похоже на жестокий массовый голод, засуху, землетрясение или чуму (эти события император также воспринимал как знаки божественного недовольства). Примерно через пять лет после восстания Юстиниан поручил блестящему гимнографу Роману Сладкопевцу написать молебен, который будут служить в столице империи в память о мятеже и его последствиях. Восстание, как отмечал Роман, произошло вслед за чередой землетрясений и периодов голода, и поскольку люди не извлекли из них урока, Господу пришлось послать мятежи в качестве третьего и еще более страшного призыва к раскаянию: «Создатель нанес первый удар, и второй, но он увидел, что люди не становятся лучше – скорее они делаются все хуже. Поэтому он положил отчаяние на алтарь милосердия и позволил огню сжечь святые рубежи церквей. <..> Вопли толпы заполнили улицы и храмы города, ибо огонь уничтожил бы все, если бы Господь не пришел и не дал нам всем жизнь вечную» [14].

Роман утверждал, что Господь сменил кару на сострадание благодаря заступничеству императора. Юстиниан и Феодора обратились к Богу от имени своих подданных, при этом император обращался к нему напрямую: «Город погрузился в ужас, и люди плакали в великой скорби. Те, кто убоялся Бога, протягивали к нему руки, умоляя о сострадании и об окончании страшных событий. Разумеется, император и его императрица были в числе таких людей, их глаза смотрели в небеса с надеждой на Создателя. „Даруй мне победу, – сказал император, – так же как ты даровал Давиду победу над Голиафом. Ты моя надежда. Спаси в милости твоей свой верный народ и подари им жизнь вечную“» [15].

Тон и язык описанного заступничества Юстиниана намеренно изображали его не только императором, но и священником. В то же время его действия по восстановлению и перестройке города будут представлены в таких выражениях, словно император подражает самому Богу, а воссоздание Константинополя повторяет создание мира. По выражению Иоанна Лида, «Провидение императора во всех смыслах восторжествовало над грудой руин… словно бы Создатель вновь вызвал к свету вселенную из бесформенной материи одной только силой своего желания» [16]. Главнейшей задачей для Юстиниана стало восстановление «великого храма» Св. Софии, за которое он взялся «с пылом… и намерением сделать его еще лучше» [17]. Пишут, что восстановительные работы начались всего через несколько недель после подавления восстания [18]. Мобилизовав все средства, он достигнет этой великой цели всего за 5 лет и 10 месяцев, и цель эта станет частью более масштабного проекта сделать город «лучше и прекраснее, сильнее и безопаснее», как писал Лид [19].