На следующее утро, в пятницу 16 января, мятежники разрушили еще несколько государственных зданий, намеренно сделав своей мишенью архивы, в которых хранились записи о налогах и прочие официальные документы. В суматохе беспорядочных поджогов они спалили дотла несколько богаделен, больниц и благотворительных заведений, в том числе и странноприимный дом Самсона, где «погибли все лежавшие там больные». Как сообщает более поздний, но хорошо информированный источник, теперь члены партий «убивали людей без разбору, тащили их тела и выбрасывали в море‚ словно навоз; точно так же они убивали и женщин». Это был признак того, что теперь мятежники стали совершенно неуправляемы. Либо же эта резня была целенаправленной, и ее поощряли те, кто желал вышвырнуть Юстиниана из дворца и заставить его покинуть город. Тем не менее император продолжал укрываться во дворце, а в субботу 17 января в столицу прибыло военное подкрепление из Фракии, и последовала масштабная битва между солдатами и мятежниками [60]. И вновь войскам не удалось восстановить порядок; на улицах города шли ожесточенные рукопашные схватки. Юстиниану и его советникам снова пришлось пересматривать свой подход к ситуации.

В воскресенье утром Юстиниан предпринял последнюю попытку убедить бунтовщиков прекратить восстание: с Писанием в руках он вышел через особо укрепленную дверь, которая вела из дворца прямо в императорскую ложу в Ипподроме. Обстоятельный источник из Константинополя говорит нам, что «когда об этом стало известно, все люди пошли туда, и вскоре весь Ипподром заполнился толпой. И император поклялся им, говоря: «Властью своей я прощаю вам это заблуждение, и я прикажу, чтобы никого из вас не арестовывали; но успокойтесь, ибо на вас нет ответственности, она есть на мне. Мои грехи заставили меня отказать вам в том, о чем вы просили меня на Ипподроме». И многие стали скандировать: «Август Юстиниан, да будет с тобой победа!», но другие стали кричать: «Тебе конец, осел!» И он замолчал и ушел из Ипподрома» [61].

Следующие 24 часа станут главными за все правление Юстиниана. К счастью, они необыкновенно подробно описаны в хрониках современников; среди прочего в них есть подробный рассказ о спорах во дворце, записанный Прокопием [62]. Прокопий, ближний советник Велизария, вполне мог присутствовать при описанной им беседе, либо он мог полагаться на воспоминания Велизария. В любом случае, Велизарий сыграет ключевую роль в последующих событиях, ибо, хотя публичная демонстрация Юстинианом раскаяния и вызвала одобрение некоторых представителей партий (вероятно, в основном венетов), императору не удалось склонить на свою сторону достаточное их количество, чтобы подавить беспорядки, которые превратились в полномасштабный бунт против его правления. Ключевые представители сената укрывались во дворце, и император позволил им выйти и проверить, как охраняются их собственные жилища в городе. В этот момент руины дома Проба, наверное, все еще дымились. Предложение Юстиниана могло показаться актом смирения и щедрости, однако есть признаки того, что в нем крылся и некоторый расчет, так как в субботу император недвусмысленно велел двум другим племянникам покойного Анастасия, Помпею и Гипатию, покинуть дворец и «отправляться домой как можно скорее» [63].

Толпа на улицах активно искала нового императора, и Гипатия сочли особенно подходящей кандидатурой, поскольку он происходил из знатного рода и при этом имел военные заслуги. В таком случае Юстиниан имел все причины держать его как можно ближе к себе. Но, как показало возвышение Юстина в 518 году, тот, в чьей власти находился дворец, по сути‚ владел и троном. Сенаторы, находившиеся в его стенах в те дни 532 года, никоим образом не были непременно заинтересованы в выживании Юстиниана; при этом важно отметить, что, по рассказам Прокопия, даже представители дворцовой охраны явно сомневались в будущем императора [64]. Юстиниан вполне мог опасаться надвигавшегося дворцового переворота, в результате которого на трон возвели бы Гипатия или его брата [65]. Лучше уж отослать их из дворца, подумал он, и пусть те сенаторы, которые меньше заинтересованы в сохранении его правления, отправляются вместе с ними. Следовательно, согласно Прокопию, Юстиниан приказал двум императорским племянникам уйти, хотя они сами боялись, что толпа попытается провозгласить одного из них императором, и предупреждали Юстиниана об этой возможности [66].

Случившееся далее продемонстрирует одновременно и мудрость, и опасность стратегии Юстиниана. Как и предсказывали Помпей и Гипатий, после оскорблений в адрес императора на Ипподроме мятежники пришли к ним. По словам Прокопия, «толпа людей поспешила к ним, и они объявили Гипатия императором и приготовились вести его на форум, чтобы он принял власть». Несмотря на публичные протесты Гипатия и его жены, его немедленно отвели к Форуму Константина, «где призвали его на трон, а затем, поскольку у них не было ни диадемы, ни чего-то другого, чем было принято увенчивать голову императора, они возложили ему на голову золотое ожерелье и провозгласили его римским императором». Сенаторы, которые покинули Юстиниана во дворце (или вообще туда не явились), теперь встретились с Гипатием, чтобы обсудить дальнейшие действия. По словам Прокопия, «многие из них придерживались мнения, что им следует идти во дворец и сражаться». Прокопий явно считал, что они хотели отправиться туда, чтобы сражаться против Юстиниана. Сенатор Ориген выдвинул контраргумент: прямое и кровопролитное столкновение неизбежно может иметь любой исход, а находясь во дворце, император, вероятнее всего, возьмет верх. Будет лучше, считал он, предложить Юстиниану выход: дать ему понять, что для него все кончено, но по крайней мере позволить бежать из Константинополя и остаться в живых, и пусть он со своими сторонниками пытается собраться с силами в каком-нибудь другом месте [67]. В записях Прокопия не говорится ни об одном сенаторе, высказавшемся в поддержку императора на этой встрече вне стен дворца. Это о многом говорит, поскольку его рассказ об этом мятеже войдет в написанную им историю правления Юстиниана, которая была широко распространена и пользовалась большой популярностью.

По словам Прокопия, Гипатий придерживался мнения большинства: нужно отбросить осторожность и отправляться прямиком на Ипподром [68]. Мятежники пошли туда, куда повели их сенаторы, и это еще один признак того, что политические противники с успехом использовали события, начавшиеся как затеянные партиями беспорядки, в своих политических целях. На Ипподроме Гипатия сразу поместили в кафизму – императорскую ложу. Оттуда он слушал, «как люди высказываются в его поддержку и оскорбляют императора Юстиниана и августу Феодору». От находившегося внутри дворца Юстиниана Гипатия отделяли лишь тяжелые бронзовые двери. К дворцу начали прибывать представители партии прасинов; они были с оружием и в нагрудных латах и намеревались «открыть доступ во дворец и ввести в него Гипатия» [69]. В ответ Юстиниан приказал забаррикадировать коридор, связывавший дворец с кафизмой [70].

Как же нам следует объяснить явное желание Гипатия подыграть заговорщикам и даже присоединиться к ним в обсуждении лучшего порядка действий? Есть признаки того, что он пытался усидеть на двух стульях до тех пор, пока его наконец не убедили, что трон уже фактически в его руках. Однако похоже, его решение присоединиться к толпе стало результатом замешательства и дезинформации. Согласно подробному рассказу о событиях того дня, Гипатий отправил во дворец надежного посредника, чтобы передать Юстиниану тайное послание: «Видишь, я собрал всех твоих врагов на Ипподроме. Делай с ними, что пожелаешь». Когда этот посланник попытался попасть к императору, личный врач Юстиниана сообщил ему, что тот уже ускользнул из дворца и покинул трон. Посланник вернулся к Гипатию со словами: «Господин, Господь желает, чтобы ты стал императором, ибо Юстиниан бежал и во дворце никого нет» [71].

Согласно более позднему византийскому источнику, в котором сохранилось много подлинных свидетельств VI века, Юстиниан и в самом деле подумывал о побеге (возможно, именно это дало толчок слухам, которые в конце концов дошли и до Гипатия). «Император в страхе хотел погрузить деньги на галеру (дромон) и уплыть в Гераклею во Фракии, оставив генерала Мунда охранять дворец вместе с сыном Мунда и тремя тысячами воинов» [72]. Прокопий, однако, сообщает, что решимости Юстиниану придала его верная супруга, «коронованная Богом» Феодора, которая явно была сыта по горло двусмысленным и уклончивым поведением окружения императора и намеревалась ясно обозначить свою позицию, несмотря на то что женщина, «ведущая себя дерзко перед мужчинами или смело заявлявшая о себе», по выражению Прокопия, нарушала все обычаи. Она была бóльшим мужчиной, чем большинство императорских советников, и открыто обвинила их в том, что они «скрывают [свои взгляды] из трусости». Феодора прямо сказала, что у Юстиниана нет иного выбора‚ кроме как встать на борьбу. «Для императора, – заявила она, – было бы невыносимо превратиться в беглеца» [73].

Есть веские причины не принимать на веру более мелкие детали рассказа Прокопия о речи Феодоры, но у нас нет повода сомневаться в том, что император посоветовался с ней, или в том, что он последовал ее совету. В конце концов, Юстиниан с самого начала дал понять, что считает Феодору не просто императрицей, но своим самым деятельным и близким соратником в деле управления государством. Не совсем ясно другое: означало ли намерение Юстиниана покинуть дворец полный отказ от трона или же, что более вероятно, оно подразумевало тактическое отступление, которое хотел предложить императору Ориген [74]. В любом случае, увещевания Феодоры укрепили их мужество: Юстиниан и его окружение задумались о том, как лучше обороняться и как сразиться с врагами императора на этом рубеже, который мог стать последним. «Все надежды, – рассказывает нам Прокопий, – сосредоточились на Велизарии и Мунде» и на закаленных в боях воинах, которые пошли за своими военачальниками в качестве личной военной свиты. Императорской охране и регулярным войскам внутри и вокруг дворца доверять было нельзя, поскольку, по утверждению Прокопия, «они не были расположены к императору и не желали принимать активное участие в битве, а просто ждали, что уготовило им будущее» [75]. Люди Велизария и Мунда, напротив, были связаны личной клятвой верности и службой и были готовы последовать за своими командирами на бой. Таким образом, очевидная преданность этих двух людей Юстиниану была единственной ниточкой, на которой теперь повисли надежды императора на спасение [76].

Атака на мятежников была подготовлена по трем направлениям. Вначале военачальник и придворный армянского происхождения по имени Нарсес (недавно перешедший на сторону римлян от персов) незаметно выбрался из дворца и вместе со своими людьми принялся раздавать деньги представителям партии венетов (с которой давно был связан Юстиниан), чтобы купить их поддержку. Вскоре прежние мятежники «откололись от прочих и принялись скандировать: „Август Юстиниан, да будет победа за тобой! Храни Господь Юстиниана и Феодору!“» Такой поворот событий вызвал ярость у членов партии прасинов, которые «бросились на них и стали бить их камнями». После этого, постаравшись воспользоваться начавшейся сумятицей и продолжая раздавать подкупы, чтобы обеспечить поддержку дворцовой охраны, Нарсес и его войско объединились с Мундом и его людьми, вышедшими из дворцового комплекса и занявшими позиции у ворот к югу от Ипподрома [77]. Третьим этапом стала попытка Велизария и его людей прорваться в кафизму, но дорогу им преградили охранники, которые не желали помогать одной стороне конфликта на виду у другой. Велизарию пришлось вывести своих людей через остатки ворот Халки, через «развалины и наполовину сгоревшие здания» и подойти к колоннаде справа от императорской ложи. Там он обнаружил, что ведущий в ложу узкий дверной проем охраняют преданные Гипатию солдаты [78].

Не пытаясь пробиться через этот узкий проход с риском попасть в ловушку, Велизарий приказал своим людям издать боевой клич и вместе с ним атаковать мечами толпу, в которой представители разных партий теперь дрались друг с другом. Выдвинувшиеся со своих позиций‚ Мунд, Нарсес и их люди тоже присоединились к схватке, начав то, что впоследствии окажется чудовищной резней. Как рассказывает Прокопий, «после этого мятежники, которые поддерживали Гипатия, подверглись нападению с двух сторон и были убиты. Когда их поражение было полным и уже началось массовое убийство простого народа, двоюродные братья Юстиниана Бораид и Юстин стащили Гипатия с трона, причем никто не посмел поднять на них руку, повели его во дворец и передали императору вместе с Помпеем». По подсчетам Прокопия, в течение дня было убито больше 30 000 мятежников (считается, что константинопольский Ипподром мог одновременно вместить около 100 000 зрителей) [79]. Несмотря на то что к этой цифре (составившей примерно 5 % от всего населения Константинополя) следует относиться с некоторой осторожностью, она передает ощущения автора от столь массового убийства [80]. На следующий день, в понедельник 19 января, Гипатия и Помпея казнили, а тела их бросили в море. «Император, – рассказывает Прокопий, – конфисковал все их имущество в государственную казну вместе с имуществом всех прочих сенаторов, которые встали на их сторону. Это, – писал он, – стало концом восстания в Византии» [81].

Бунт, известный потомкам как восстание «Ника» (Niká означает «Побеждай!»), был не первой и не последней вспышкой массового насилия в Константинополе; однако по своим масштабам, длительности и абсолютной разрушительности он стал беспрецедентным [82]. Изначально восстание вспыхнуло по причине изменившегося отношения Юстиниана к партиям. Стремясь к императорской власти, он манипулировал членами партий в своих интересах. Став императором, он пожелал, чтобы они отступились от своих беззаконий‚ и в соответствии с этим желанием приказал своим чиновникам принимать жесткие меры в отношении их действий. С точки зрения Юстиниана, эта перемена политики была совершенно рациональной. По мнению же самих партий, она в лучшем случае смущала, а в худшем выглядела как предательство. Неприязненное поведение императора на Ипподроме создало условия для разразившегося после этого кризиса. Когда мятеж стал шириться, а силы закона и порядка в Константинополе оказались не способны вернуть контроль над столицей, кризис также предоставил противникам Юстиниана в городе возможность выступить вначале против его главных доверенных лиц, а в итоге и против самого императора. Гнев толпы разжигали, направляли и использовали в своих целях высокопоставленные фигуры в политических кругах Константинополя, которые, скорее всего, всегда считали Юстиниана и Феодору отвратительными выскочками, а также прочие участники событий, которых все больше беспокоило направление императорской политики. Прокопий считал, что восстание разразилось «неожиданно», затем стало «весьма серьезным событием», которое «причинило огромный вред и народу, и сенату» [83]. Глядя на то, как трупы Гипатия, Помпея и тысяч других жертв восстания качаются и гниют в море у Золотого Рога, а центр столицы лежит в дымящихся руинах, многие из современников Прокопия с ним согласились бы.