Апрель 1938 года. Госпиталь в городе Ханькоу.

Лёха, с замотанной бинтами физиономией, старательно ковылял по лестнице госпиталя Ханькоу в столовую. Бой ему дался непросто, что уж говорить. Навстречу ему попался прихрамывающий капитан Благовещенский, командир всей местной истребительной авиации. Голова обвязана, губы распухли, под глазом шикарнейший бланш наливался иссиня-черным цветом, на ногах тапки — ни шагу назад!

— Вот и встретились два одиночества! Пламенный морской привет побитым сухопутным воинам! Кто вам такой бланш шикарнейший поставил, Алексей Сергеевич? Японцы? — поинтересовался страдающий морской лётчик.

— Привет водоплавающим! Если бы японцы! Китайцы постарались! Пустяки. Пойдём ужинать. — махнул Благовещенский рукой.

— Ого! Голова повязана, кровь на рукаве… Китайский муж пришел домой слишком рано и отполировал табло своими узорчатыми рогами⁈ — высказал предположение наш герой, щеголяя знатными китайскими шароварами с ярко-красными розами.

— Никакого у тебя почтения к субординации, Хренов. Правильно Рычагов говорит, до пенсии тебе дожить не светит! — Благовещенский криво засмеялся, преодолевая боль в щеке.

После боя Благовещенский садился на другой стороне города, и Лёха не знал, что с ним случилось, как и про вечерний вылет. За ужином, выпив по рюмке коньяка за победу нашей революции в отдельно взятом Китае, начались рассказы о злоключениях.

— Так откуда у вас такие симпатичные новогодние огоньки на всю щеку мигают? — ехидно поинтересовался наш попаданец.

— Ох Хренов! Прибьют тебя как нибудь. Да после ночного вылета, подхожу к аэродрому — никаких огней и в помине нет. Кое-как увидел посадочную полосу и успокоился. Ну, думаю, всё в порядке, ночью мне не привыкать садиться. Выровнял машину по сантиметрам буквально, чувствую — колёса чиркнули о грунт, и мой «ишачок» побежал. Я выдохнул облегченно. А где-то уже на второй половине пробега — ка-а-ак бац! Меня мордой о приборку и приложило! Самолёт скапотировал, и повис я на ремнях вниз головой, кверху задницей. Дергаюсь, как уж на сковороде, но тут и китайцы подоспели, перевернули самолёт, вытащили меня из кабины.

— Оказывается! Ремонт на аэродроме!… — с сарказмом продолжил рассказ Благовещенский, — Меняли трубы канали… он отпил ещё глоточек элексира из рюмки… канализационные трубы прямо на полосе оставили! Я с полного хода в них и въехал! Ты то как получил увечья?

— Да мне то, Алексей Сергеевич, как раз китайцы рогами-то и отполировали физиономию! — ввел красного командира в шок своей непосредственной откровенностью Лёха.

Апрель 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Лёха открыл конверт, который ему ещё перед самым отъездом сунул Жаворонков со словами — на, Хренов, ты у нас же изобретатель, вот тебе какая-то писулька пришла на адрес.

Тогда он сунул бумагу наспех в дальний карман баула, и благополучно забыл. А теперь, растянувшись на госпитальной койке, он наконец решил себя порадовать чтением ответов советской научной мысли.

Открыв конверт, Лёха развернул лист плотной бумаги, отпечатанный на машинке и украшенный гербом с якорем. НИИ №15 Народного Комиссариата судостроительной промышленности СССР сообщал нашему герою:

'Ваше предложение по устройству индивидуального подводного дыхательного аппарата с использованием сжатого воздуха под высоким давлением и системы редукторов интереса для ВМС РККА не представляет и изобретением считаться не может, поскольку не удовлетворяет требованиям, выдвигаемым НИИ-15 НКСП для подобного рода устройств:

1) Аппарат не обеспечивает скрытности применения, так как выделяет воздух в окружающую среду, образуя демаскирующие пузырьковые следы, что делает его непригодным для операций под водой.

2) Не предусмотрено использование регенеративного патрона, что не позволяет применять дыхательную смесь повторно, снижая эффективность аппарата в условиях ограниченного запаса воздуха.

— Повторно… дыхательную смесь… — в сильном афигевании протянул Лёха. — Японский шутка! Дыши попка три минутка!

3) Отсутствуют меры предохранения органов дыхания от переохлаждения при длительном нахождении в воде.

4) Конструкция не выдерживает давления на глубине более 15–20 метров, что исключает применение в военно-морской среде.

5) Система аварийного сброса аппарата, как и резервного контура подачи воздуха отсутствует, что противоречит нормам безопасности, принятым для индивидуальных дыхательных средств.

— Конечно отсутствует, потому что всё работает! Нечего сбрасывать…

6) Комплект не обеспечивает возможности десантирования в собранном виде с борта надводного, подводного или авиационного носителя.

— Чуваки жгут, с аквалангом и без парашюта!…

Таким образом, представленный образец следует рассматривать как примитивное развлекательное устройство, совершенно не отвечающее требованиям ВМС РККА. Дополнительно сообщаем, что по линии НИИ-15 проводится инициативная разработка дыхательных аппаратов имеющих подтверждённую боевую ценность.

Подпись: Начальник 5-го отдела НИИ-15 НКСП, инженер-майор В. М. Резинин.

Лёха перевернул лист, посмотрел на пустую оборотную сторону.

— Да товарищ Резинкин, — пробормотал он. — Вам бы только что-нибудь поглотить.

Он повертел письмо и увидел приписку карандашом на полях: «Отказать по причине неукладывания в рамки мышления» — и усмехнулся.

— Не, ребята, вы подождите несколько лет. Потом мои французы эту штуку соберут, и купите у нас с восторгом лицензию на « примитивное развлекательное устройство» и будете сдавать нам баксы пачками.

— Как говорили в мое время, за покупку Хьюлет-Паккарда ещё никого не наказали.

Что бы понять, как наш герой оказался в госпитале, нужно заглянуть на некоторое время назад в совсем не далёкое прошлое.

29 апреля 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Утро на аэродроме Ханькоу началось с дурдома. Нет, Лёха давно уже служил в авиации и к дурдому относился с пониманием — как к порции перловки в столовой: не вкусно, но предсказуемо. Однако сегодня хаос выдался особенно развесистым. С самого рассвета на поле начали звеньями садиться истребители с юга — из Наньчана и окрестностей. И-15, И-16, выскакивали с бреющего полета друг за другом, и казалось, что места для всех не хватит. Машины только и успевали рассасываться по углам аэродрома.

Местная китайская заправочная команда сбилась с ног. Носильщики с канистрами носились рысью, с азартом обречённых, стараясь заправить голодные самолеты.

Даже американская эскадрилья, обычно стоящая в полудрёме на своих старых «Боингах Р-26», вдруг проявила живость и парни полезли в кабины, махали друг другу и проверяли оружие.

Группа Полынина на СБ с самого утра завела моторы и ушла на запасные площадки. Безлошадный Хренов, только вчера добравшийся из Монголии и впервые за долгое время выспавшийся, чувствовал себя чужим на этом внезапном празднике мобилизации. Он шёл по полосе, афигевая от масштабности происходящего, пока не отловил знакомую фигуру у штаба.

— Гриша! Привет! — крикнул он, узнав старшего лейтенанта Захарова, бывшего ведомого Рычагова ещё по Испани. — Это что у нас тут за массовый шухер?

— О, Хренов! — обрадовался тот. — Ты как с Луны свалился!

— Ну, строго говоря, не с Луны, а с китайского Тэ-Бэшки, что впрочем почти одно и тоже — хмыкнул Лёха.

— Сегодня день рождения японского императора, — пояснил Захаров.

— А-а-а! И-и? — многозначительно протянул Лёха, пытаясь понять связь этих явлений. — Воздушный парад и мирная демонстрация трудящихся?

— Ага. Праздничный налёт с японскими фейерверками, — подтвердил Гриша. — Ждём гостей.

Лёха вздохнул.

— Ну и чем эти самураи отличаются? Всё как в Союзе… Штурмовщина — наше всё. Ко дню рождения Ленина — пятьдесят тонн сверх плана. Никогда ничего не покупай, сделанного в конце квартала, в октябре или в апреле — вот тебе и боевое применение советских знаний.

— Лёха, а ты ведь в Испании на «ишаке» летал? У китайцев двух человек не хватает, пошли⁈

И они пошли.

— Быстрее! — крикнул Захаров.

И они побежали.

Вдоль Янцзы неспешно тянулись серые, многослойные облака. Они словно нарочно задерживались, разглядывая с высоты суету людей.

«Жапан, жапан! Фэйцзи!» ( «Японские самолеты!»).

На командном пункте подняли синий флаг. Затем в небо, разорвав облачную пелену, взмыла зелёная ракета — лётчики галопом бросились к самолётам, аэродром оглох от грохота запускающихся моторов.

И тут же вспыхнула красная ракета.

Взлёт!

Лёха стоя на крыле, оглянулся — всё кружилось, грохотало, ревело, он запрыгнул в кабину.

Первым оторвался от земли «ишак» — или, как ласково звали его китайцы, «ласточка» — Благовещенского. Машина тяжело рыча мотором и оставляя за собой дымный выхлоп, рванулась в небо. За ней пошло звено Григория Кравченко. Лёха машинально отмечал номера на бортах, лихорадочно застёгивая подвесную систему. Руки нащупали тумблеры, он махнул механику, давай!

Аэродром напоминал сумасшедший дом. Со всех сторон в небо взмывали истребители. Замыкающее звено китайских пилотов, змейкой выруливало на старт, пробираясь меж мелькающих крыльев, ища просвет в этой яростной круговерти.

— Ну как тебя, Лёшенька, в который раз угораздило вляпаться в такой блудняк. Хотя лучше было бы с земли наблюдать?

Апрель 1938 года. Небо над аэродром в пригороде Ханькоу.

Взлетал Лёха последним. Лётчики не любят это слово — оно тянет за собой дурной фатализм, но пока к его борту прикатили пусковую тележку с аккумулятором, пока раскрутили инерционный стартер, самым крайним в очереди на взлёт оказался именно наш попаданец.

Основная масса истребителей, включая и его китайцев, уже рванула на восток — туда, откуда шли японские бомбардировщики и где уже начаналась гигантская огненная карусель. Лёха, оторвавшись от полосы, машинально взглянул туда, куда истошно махал техник перед стартом — и поганое чувство захлестнуло его, дело дрянь. С севера, даже скорее с северо-запада, в сером, как промасленный ватник, небе появлялись точки. И очень быстро растущие. Видимо часть японских самолетов сделала крюк и заходила на штурмовку аэродрома.

Пока «ишак» вяло, будто нехотя, отрывался от полосы, Лёха проклинал всё на свете. Машина едва ползла вверх, скорость оставалась на грани сваливания, шасси торчали наружу. Сорок три раза надо крутануть проклятую рукоятку! Взгляд выхватил сверху — впереди, чуть по правому борту — тёмные силуэты.

Мелькнула злая, холодная мысль — собьют как куропатку на взлёте. Но Лёха рыкнул, бросил барабан, вжал газ до упора и резко развернул машину носом навстречу приближающимся врагам. В лоб. Ближе! Давай! Он искренне ненавидел лобовые атаки. Неизвестно, кто первый сдёрнет. А если тот псих, в плену самурайских иллюзий, решит, что пора на небеса к ихнему сраному Аматэрасу? Ему-то, Лёхе, ещё перед «зелеными человечками» отчитываться!

Японец не стал тянуть. Дал очередь метров с трёхсот — на пределе. «Ишак» вздрогнул, как от удара кулаком в бок.

— Бл***ть! — выдохнул Лёха сквозь зубы. — Даже шасси убрать не успел…

Лёха откинул предохранители, вжал обе гашетки — и четыре огненные струи потянулись навстречу японцу. Тот, как по команде, круто взмыл вверх, уводя машину из лобовой атаки.

Лёха выдохнул — видимо, его самурай не стремился к харакири.

Противник разворачивался, намереваясь зайти с хвоста. Лёха одной рукой яростно вращал проклятую рукоятку уборки шасси — сорок три оборота, сука, хреновы поборники физкультуры!

Главное — не суетиться, не нервничать. Японец только-только заканчивал разворот, несколько секунд в запасе ещё оставались, думал наш герой, прежде чем тот ляжет на боевой курс… Лёха чуть не заорал от радости, когда стукнули замки шасси.

Самолёт, словно спущенный с привязи, рванул вверх почти вертикально, встал на хвост и понёсся навстречу атакующему японцу. Лёха уже не успел подумать — сработали навыки, пальцы сами легли на гашетки.

Далеко, метров триста, толку мало, но всё же он нажал на гашетку и дал коротенькую очередь. С той стороны простучала ответная очередь. Машины пронеслись мимо, как тени, не причинив друг другу вреда.

В глазах у Лёхи застыл чёткий, как фотокадр, образ японского истребителя — здоровенные висящие «лапти», открытая кабина, тёмный бублик капота и красные круги на крыльях.

От японцев вниз полетели тёмные капли. «Баки сбросили», — решил Лёха. — «Сейчас, суки, примутся…»

— Хрен вам, козлы, — произнес наш герой, — это не китайцев тряпками по небу гонять. — рычал наш попаданец.

Остальные японские машины пока остались в стороне и не полезли в драку, видимо, оставив ведущему почётное право победить врага.

— Флотские «Митсубиси». «Ишак» чуть быстрее и по манёвру в вертикали сильнее. Но их, сука, много… — металась в голове мысль, когда…

Противник даже не попытался уклониться или уйти — с хладнокровием принял вызов. На вертикалях — значит, на вертикалях. Будем плясать в небе до изнеможения.

Самолёты закрутились в безумном танце — петли, полупетли, ранверсманы, перевороты, скольжения — кто кого переиграет, кто кого пересилит. Глаза резало от перегрузок, всё плыло, кровь стучала в висках, словно сердце пыталось вырваться наружу. По краям крыльев тянулись воздушные нити — потоки, застывшие в бешеном вращении. Краем глаза Лёха заметил, как вздувается от натяжения перкалевая обшивка и тут же сжимается гармошкой, прижатая набегающим потоком.

Японец носился, как бес — рвался то вверх, то вниз, переваливался через крыло, исчезал из поля зрения и вновь возникал, словно выныривал из воздуха. Круг за кругом, вираж за виражом.

Лёха потянул ручку на себя, увлекая машину в вертикальный набор.

Японец потянулся за ним вверх, но на несколько секунд раньше Лёхиного ишака потерял скорость и завис ниже и левее.

Лёха аккуратно чуть повёл ручку влево, одновременно с креном дал левую педаль — аккуратно, чтобы не сорваться. Мир вокруг него крутанулся, и прямо в прицел стали наплывать красные круги и какие-то стрелы.

— Ну теперь держись, камикадзе недоделанный, — подумал он, сжимая гашетки.

Пулемёты взревели, выплёвывая килограммы свинца. От японца полетели клочья обшивки, он кувыркнулся через крыло. С короткой дистанции Лёха дал длинную очередь — в брюхо вражеского истребителя, перевернувшегося вверх колесами. Мотор у того полыхнул, и самолёт клюнул носом, уходя в пикирование к аэродрому.

А вот ещё один подобрался сзади так близко, что Лёха едва успел сорвать машину в резкий вираж, ускользая из сектора стрельбы. Сверху заходили следующие «лапти», и еще один, в ожидании, висел в стороне. Атаковали поочередно и умело, и было понятно, что пилоты они опытные. Лёха уклонялся от атак, стараясь тянуть вверх, выигрывая высоту.

— Спасибо, хрен бы вас побрал, инопланетяне, за такую прочную конструкцию, — мысленно сплюнул он через левое плечо. Жёсткие перегрузки переносились на удивление легко, и он качнул машину в ответный манёвр.

При любой возможности Лёха шёл в контратаку и пока это работало. Японцы стали осторожничать, поняли, что перед ними не мишень, а опытный и злой противником… Их атаки сыпались одна за другой, всё плотнее, всё яростнее. Лёха измотался, силы таяли, мотор ревел, руки наливались свинцом. Японцы лезли друг другу в прицел, мешались и это давало Лёхе шанс.

Трассеры пересекали небо совсем рядом, обвивали истребитель, как змеи, но попаданий всё не было. Лёха выжимал из машины всё, что та могла дать, не думая уже ни о топливе, ни о высоте.

В какой-то момент, потянувшись вверх и выходя из боевого разворота, он увидел прямо перед собой — метрах в пятидесяти — хвост с ярким красным кругом. Казалось, самолёт сам выплюнул огонь, мстя за все страдания.

Хвост японца неестественно дернулся, сложился и… отвалился, буквально перепиленный очередью ШКАСов, полетел, кувыркаясь, к земле.

Лёха вновь потянул машину вверх, на горку, и на её вершине, коротко оглянувшись по сторонам, понял — «джапов» вокруг не осталось, они расплывались вдали ещё заметными точками на фоне сизого восточного неба.

Апрель 1938 года. Поле в пригороде Ханькоу.

И тут двигатель вздрогнул, закашлялся, словно задыхающийся астматик, и затих. Лёха метнул тревожный взгляд на приборную доску — стрелка топливомера безнадёжно плясала за красной чертой. Приехали. Точнее прилетели.

Аэродром был слишком далеко, пришлось Лёхе сажать машину прямо на первую попавшуюся ровную полосу между рисовыми полями. Его болтало, трясло, кабина щедро отмеряла пинками каждую кочку, но обошлось — пара синяков, ссадина на подбородке и крепкий выдох после полной остановки летательного средства.

Лёха выбрался наружу, встал на крыло и только тогда заметил, как на него в полном шоке уставились несколько крестьян. Перед ними мирно жевали жвачку пара волов, запряжённых в какое то сельско-хозяйственное приспособление.

Протерев лицо рукавом, Лёха достал кусок шёлковой тряпки с иероглифам и напрягая все свои познания в китайском, бодро зашагал к аборигенам, размахивая «флагом» и изображая из себя самого обаятельного друга китайского народа.

Минут через двадцать два вола — всё с тем же философским выражением на мордах — тянули И-16 в сторону аэродрома, что находился километрах в пяти. Самолёт, обиженно охал, скрипел и покачивался на ухабах, но терпел.

Можно было бы на этом и закончить историю — мол, герой после схватки с жёлтым агрессором, обессиленный, но живой, с победой возвращается на базу. Но… Лёха не был Лёхой…

В какой-то момент ему приспичило похлопать одного из волов по башке, чисто по-дружески. Вольно или невольно, но он вложил в этот жест всю свою признательность. Животное, не привыкшее к такой пылкой нежности, мотнуло головой с такой резкостью, что рог с хрустом глубоко распорол Лёхе скулу…