Апрель 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, город Москва.

Надя с утра не находила себе места. Проснулась раньше будильника, оделась, потом переоделась — одно платье показалось слишком строгим, другое — слишком простым. В десятый раз проверила, на месте ли папка с материалами — и только потом позволила себе выдохнуть.

Дорога тянулась бесконечно долго. Наконец, после всех пересадок, Надя подошла к воротам Спасской башни.

На входе у неё проверили паспорт, сверили фамилию со списком, выдали аккуратный квадратик картона — пропуск — и, не поднимая глаз, махнули рукой:

— Проходите туда. Сейчас направо, затем прямо, налево перед зданием — и третья парадная. Там спросите.

Полчаса ожидания на мягком кожаном диване показались ей вечностью.

Когда дверь наконец распахнулась, Надя машинально встала. И вдруг — как от вспышки — все звуки вокруг будто пропали. На пороге кабинета, залитого мягким светом лампы, стоял он — человек, о котором писали газеты и которого видела вся страна. Она не очень помнила, как оказалась внутри.

Хозяин кабинета улыбнулся и произнёс:

— Расскажите о своей идее. В материалах всё хорошо аргументировано. И девиз прекрасный — «Юность — в пургу!».

Надя, волнуясь и сбиваясь на каждом втором слове, заговорила о Севере — о морозных ветрах, о морском пути, о полярниках, с которыми говорила, и которые ждали помощи, молодых рук, комсомольской энергии. Рассказывала горячо, с вдохновением, пока в конце не вырвалось с обидой:

— А мою статью печатать не хотят! Даже в родной «Комсомолке»! Редактор сказал, чтоб про гребищ писала!

— Про кого? — приподнял бровь Сталин.

— Про участниц соревнований по гребле, товарищ Сталин! — выпалила она. — Дайте ему указание напечатать!

Он усмехнулся глазами, чуть склонил голову.

— Ну, редактору виднее. Он у нас человек занятой и ответственный. Неправильно будет, если я начну ему указывать, что делать. Мешать начнём. — Помолчал и добавил, с той особой мягкостью, от которой у собеседников немеют руки: — Давайте я предисловие к вашей статье напишу. Подождёте полчаса в приёмной?

— Конечно! — выдохнула Надя. — А ещё… меня в командировку на Север не пускают!

— Не волнуйтесь, товарищ Надя, — улыбнулся он. — Всюду вас пустят. Чай с сушками сейчас принесут.

Через полчаса её вновь пригласили. Сталин протянул ей листы.

— Вот, прочитайте.

Надя опустила глаза. На верхнем листе, аккуратным почерком, было приписано прямо над её лозунгом «Юность — в пургу!»:

«Очень важное и безусловно нужное дело затеяли наши комсомольцы…»

Она стояла молча, не веря глазам, потом прижала листы к груди и подняла взгляд на него.

Он смотрел спокойно, с лёгкой улыбкой.

— Скажите, Надя, — произнёс он вдруг, будто между прочим, — а в каких вы отношениях с лётчиком Хрёновым?

Сердце у неё ухнуло вниз. Жизнь закончилась, не начавшись.

— Уже ни в каких, товарищ Сталин, — Надя опустила глаза. — Он был моим женихом, даже в ЗАГС звал… Но его во Владивосток отправили, а я… я не поехала за ним. Я так была не права!

Она решила быть беспощадной к себе:

— Потом он уехал в командировку. Я… я его очень люблю, но сказала, что не могу — и мы расстаёмся! Я на Север уеду, товарищ Сталин! Буду с полярниками работать.

Сталин рассмеялся тихо, почти добродушно:

— Не волнуйтесь, товарищ Надя. На Севере у нас флот тоже есть.

Апрель 1938 года. Перелет Улан-Батор — Даланзадгад — Сучжоу — Ланьчжоу .

На третий день всекитайского путешествия ступни нашего героя всё-таки коснулись советской базы на аэродроме в Ланьчжоу. Причём прибыли они туда сугубо пешком, на своих двоих. Сначала прибыли ноги, потом уже за ними материализовалось всё остальное: тушка воина, дрожь от воспоминаний о перелёте, истрёпанный баул и запах горелого масла.

Лёха искренне порадовался, когда китайский ландшафт начал обретать советское лицо. Вокруг стояли советские самолёты, копошились советские механики, и на ящиках курили советские лётчики. Встреча с частью Родины была настолько душевной, что он был готов обнять комиссара.

Китайский дзен, надо признать, начал Лёху утомлять. Теперь советские приколы — вроде ночной авиаэкскурсии над Улан-Удэ или незапланированной «чистки топливной системы» посреди пустыни — казались родными, почти милыми.

Нет, сам перелёт завершился удачно. Все остались живы.

Два с половиной часа над холмистой степью от Улан-Батора он прекрасно проспал, свернувшись под брезентом. Вообще, Лёха начал подозревать, что сдал квалификацию на пожарника. Или пожарного — поржал наш герой. Способность спать в любых самых неподходящих условиях прокачалась у него до самого максимального уровня.

Голое поле с несколькими палатками и юртами, монгольскими воинами, советскими техниками и табличкой на русском, написанной неизвестным шутником: «Даланзадгад». Как потом он выяснил, город и правда так назывался.

Лёха прочитал три раза, но иначе как — «Дала-зад! Гад!» — выговорить не получилось. Он только приписал угольком восклицательные знаки на табличке.

Монструозность ТБ-3 потрясла Лёху.

Крыло — толщиной полтора метра у корня. То есть не просто «толстое», а такое, в котором можно жить. Колёса — мечта любого трактора, по грудь взрослому человеку. Высота — почти девять метров, с двухэтажный дом.

— Восемь… Восемь тысяч литров — одна заправка! — выдохнул он. — К каждому такому самолёту, — пробормотал он, хлопнув его по боку, — должна прилагаться персональная бензоколонка.

Открытая сквознякам кабина пилотов с двумя здоровенными штурвалами от грузовика и зеркальцем на козырьке. Лёха влез внутрь, посидел на месте пилота:

— А теперь, — произнёс он вслух, глядя вниз на экипаж из девятерых китайцев, болтающих на ураганной смеси диалектов, — наш командир попробует поднять в воздух весь этот бордель.

В «заднепроходном» городе Лёха лажанулся по-крупному, выражаясь современным языком, — попробовал в местной столовке кружечку кумыса.

— Это для придурков, чтобы ты прочувствовал, откуда у города такое название! — бормотал он себе сквозь зубы, сидя в крохотной персональной студии самолёта, периодически удобряя пролетающую внизу пустыню.

Спас его китаец-стрелок, сунув Лёхе в ладонь три крохотных шарика в промасленной бумажке и, с жутким диалектом, объяснил на пальцах: один шарик — каждые три часа!

Лёха кивнул с умным видом, съел первый, сгонял прокачать самолётный туалет, посмотрел на оставшиеся два, вздохнул философски и запульнул в рот оба сразу. Мол, хуже уже не будет.

Надо сказать, хуже не стало — стало даже слишком хорошо. Следующий раз, когда организм напомнил о заведении с мальчиком и девочкой на дверях, наступил примерно через трое суток.

Тучи ходили низко и хмуро, словно сговорившись затянуть небо грязно-серой пеленой, а ветер таскал их порывами. Сквозь эту мрачную завесу пробивался редкий свет, холодный и блеклый, будто солнце заблудилось где-то над пустыней. Машину потряхивало, будто она тоже не была уверена, стоит ли ей соваться под такую хмурую шапку неба.

В полёте «Тяжёлой Баржи» — 3 (три, уточнил Лёха, означает число одновременно работающих моторов) случился внезапный горячий привет из-под капота. Час прошёл мирно, пока правый, ближний к фюзеляжу двигатель не вспомнил о Пиротехническом обществе имени братьев Райт. Из-под обшивки вырвался длинный, жирный дымовой хвост.

Китайские товарищи, ничуть не удивившись, в считанные секунды организовали огнетушитель, который оказался только чуть меньше самого китайца, и делегат от пожарных с выражением решимости полез внутрь крыла, держа баллон перед собой.

Через минуту из мотогондолы раздалось противное шшшшшш. За самолётом, следом за чёрным дымом, потянулся новый — бело-серый шлейф химии, как будто решили окурить пустыню Гоби от насекомых. Китайский аэроплан, как ни в чём не бывало, полетел дальше.

Когда на следующем перегоне движок уже с другой стороны стал закипать, теряя воду, Лёха даже не удивился, как китайского товарища обвязали верёвкой и отправили прямо поверху крыла с ручной помпой и бидоном — доливать воду.

Однако завершающий аккорд китайских покорителей воздушного океана добил Лёху, ибо сыгран он был буквально перед полосой в Ланьчжоу.

Как только они приземлились на промежуточной точке в Сучжоу — тут же началась воздушная тревога. Командир корабля, недолго думая, дал ручку газа вперёд, и они пошли на взлёт — в Ланьчжоу. Всего-то триста километров! О том, что в баках только воспоминания о бензине, китайский водитель, видимо, не успел подумать. Через полтора часа закашлял один мотор, второй следом за ним икнул и встал, третий затаился — и самолёт превратился в очень фиговый планёр прямо над горной местностью у Ланьчжоу.

Лёху и китайцев спасла высота. С четырёх тысяч метров они перелетели через хребет на одном вздохе и приземлились на склоне, у самого подножия, каким-то чудом не раздолбав аппарат о валуны.

До полосы Ланьчжоу им не хватило меньше километра.

Лёха сел на камень, унял дрожь в коленях, отдышался и продолжил своё путешествие уже пешком, благо аэродром был прекрасно виден:

— Ну что, долетались, товарищи Колумбы…

Пилот ТБ-3 стоял у борта, улыбаясь, курил:

— Кто хочет жить — приземлится!

Во всяком случае, именно так китайскую мудрость перевёл на русский резво удаляющийся в сторону аэродрома советский доброволец.

Апрель 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, город Москва.

Ежов снова сидел в приёмной у Сталина — с очередным списком врагов народа, докладом о перевыполнении лимитов и рапортом на увеличение квот по областям. В его папке, как всегда, имелось достаточно материалов, чтобы при любом желании вождя отреагировать мгновенно — либо клятвенной преданностью, либо очередной разоблачительной инициативой.

Он поднял глаза и заметил выходящую из кабинета сияющую молодую женщину. Лицо показалось знакомым. Но откуда? Ежов прищурился и тихо спросил у Поскрёбышева:

— Кто это? Лицо знакомое.

— Надежда Ржевская, журналистка из «Комсомольской правды».

— А! Конечно! — обрадовался Ежов. — Точно! Сейчас вспомнил её репортажи.

На самом деле вспомнил он вовсе не репортажи. Вспомнил о нескольких листочках, давно лежащих в папке, в разделе «по особому усмотрению».

Когда его пригласили и он закончил доклад по «вредительскому элементу на транспорте» и «недовыявленным троцкистам», Ежов, уловив, что настроение вождя скорее мягкое, чем грозовое, решился:

— Товарищ Сталин… Имеются сведения по одному из лётчиков. По Герою, к сожалению. Докладывать?

Сталин неопределённо махнул рукой.

— Капитан Хренов А. М., с Тихоокеанского флота, — произнёс Ежов вкрадчиво, но с нажимом. — Ещё в Испании вёл себя как политически разложившийся элемент, общался там со всякими троцкистами и анархистами. Несколько раз приземлялся на территории фашистских врагов. А сейчас он послан в командировку в Китай — и уже проявился в моральном растлении, и подозревается в заговоре!

Сталин, не глядя на Ежова, был занят набиванием табаком своей трубки.

— Он знает буржуйские языки — значит, не иначе как встал на путь измены или в плен собрался. И даже по-китайски заговорил — чтобы никто не понял, о чём именно он ведёт заговорщицкие разговоры против нашей партии. Распевает странные песни. Раньше таких никто не слышал, но явно — антисоветские.

— И ещё, он, товарищ Сталин, он живёт с белогвардейкой!

Сталин впервые за доклад оторвался от трубки и вопросительно посмотрел на Ежова.

— В отличие от наших, советских людей, пользующихся китайскими помощницами… Там ни наши по-китайски, ни китайцы по-нашему, всё на пальцах и… Простите, товарищ Сталин, отвлёкся. Хренов себе русскую эмигрантку нашёл.

Вождь задумчиво посмотрел на Ежова и стал раскуривать совю трубкой.

— А у него невеста заявлена в Москве, оставшаяся. А эта белогвардейка тоже по-китайски разговаривает. Думаю, через неё он и поддерживает связь с японской разведкой и с этим… международными наймитами империализма.

— Разрешите запросить санкцию на отзыв этого гражданина? — Ежов дошёл до самого интересного.

Сталин снова мрачно посмотрел на преданно вытянувшегося Ежова и произнёс, ткнув мундштуком трубки в стоящий у стены столик:

— У вас всё? Материалы там оставьте.

28 апреля 1938 года. Аэродром около Ханькоу, главная база советских «добровольцев».

На аэродроме Ханькоу, в тёплой, прокуренной комнате штаба советских «добровольцев», собралась компания командиров. Жигарев, Полынин, Рычагов, комиссар Рытов и примазавшийся к ним Хренов. Он совершенно не напрашивался в начальственную тусовку, но был приглашенной звездой. Лёха устроился на подоконнике, поглядывая на сигарету, которую никак не мог прикурить — ветер дул из раскрытого окна.

— Ну и как тебе наш ДБ-3? — спросил Жигарев.

— Хороший бомбер, дальний. Но… — Лёха пожал плечами, — до ума бы довести. Собственно, как и все наши машины.

— Ты нам тут неверие в советскую мощь не распространяй, — чётко отследил направление разговора Рытов.

— Да, чем тебя не устраивает-то? — удивился Полынин, подаваясь вперёд.

— Да не в том дело, что не устраивает, — ответил Лёха, — ДБ — это не тактический самолёт. Он не про «раз-два — удар и домой свалили по быстрому». Он дальний. Спокойный. Инертный, можно сказать деже медленный. Ночью им надо работать, с приличным планированием. По тылам, по складам, по аэродромам. И только в группе. Желательно в большой или очень большой группе. Чтобы толк был. А не как наш рейд на Токио по поставке японцам бумаги для туалетов…

— Идеи-то у тебя… — фыркнул Рычагов. — Хотя… кстати ту Чжан днем просил проверить, японцы какую то химию тащат, опять видимо травить будут, но это надо отдельно обсудить.

— Мы вот на Тайвань слетали. Двадцать семь машин, днем и без прикрытия. Цель накрыли — вроде бы хорошо япошкам вломили и урон получился чувствительный: ка кони в газетах надрывались. Но, — Лёха покачал головой, — это пока они нас не ждали. Проспали, не готовы были совсем. А если бы встретили нас японские истребители над целью? Днём, и с превышением по высоте? Сколько бы назад вернулось?

— Не догоняют нас японцы, слабы. — возразил Жигарев.

— Да не скажите. Во-первых, почти догоняют. Их новые вполне сравнимы. Во-вторых, это пока не догоняют, потому что с лаптями выпущенными летают. Сделать убирающиеся шасси — только вопрос времени. А «мессеры», они и так побыстрее СБшки. А ДБ так вообще спокойно догонят. Истребитель он и есть истребитель. Быстрее, легче, маневреннее.

— И что же, позволить вражинам безнаказанно хозяйничать? — вступил комиссар Рытов, слегка прищурив глаза.

— Ну что вы, товарищ комиссар! Чтобы я такой оппортунизм ляпнул! Нужны массовые удары. Самолётов тридцать минимум. А лучше — сто. И ночью.

— Мечты это… — буркнул кто-то из угла.

— Не мечты, а работа, — упрямо сказал Лёха. — Учиться надо летать ночью. Ориентироваться. Связь нормальную, наконец-то, и в группе, и с аэродромом наладить. Вон у нас три борта морских — и только с самопальной связью.

— Два, — хмуро поправил Рычагов. — Твой третий борт под Шанхаем сбили. Экипаж прыгнул. Китайцы вроде подобрали, но пока связи нет.

Комната притихла. Рытов кашлянул, встал, подошёл к чайнику.

— И защита нужна, — продолжил Лёха, вздохнув. — Мы слепые сейчас. Что СБ, что ДБ. Снизу сзади — вообще чёрная дырка. Подходи и сбивай на выбор. Куда там стрелок палит — неизвестно. Нужно делать турель типа шара, чтобы крутился на 360, со стрелком внутри. ШКАСы надо менять на крупняк, миллиметров 12.7 минимум. И либо дублированное управление ставить, либо автопилот придумывать, — Лёха уже рассказывал, как они Караулова тянули, — часов семь минимум нормальный дальний вылет получается. На руках самолет — очень сложно тащить.

— Ну и если днём летать, — заключил Лёха, — то только с истребительным прикрытием. Без вариантов. Иначе или потери безумные будут, или провал.

Жигарев крякнул, посмотрел на остальных. Рытов утвердительно кивал.

— Надо будет доложить. Алексей, ты это всё сформулируй и запиши. Я со своей стороны поддержу. Посмотрим, что из этого в дело пойдёт.

Лёха кивнул. Он уже знал, что пойдёт. Позже. В другой войне. Но лучше бы — раньше.

Товарищи начальники ещё посидели немного, обсуждая варианты. Лёха же пока остался без самолета, его СБ встал на замену двигателя, сам попаданец, пользуясь возможностью, свалил спать.

А потом наступило 29 апреля.