Апрель 1938 года. Гражданский аэропорт Иркутска.
— Я бы на твоём месте всё же обождал, — с привычной заботой обнадёжил Григорий Илларионович нашего попаданца.
— Фигня! — отмахнулся Лёха, воодушевлённый оптимизмом Орлова и его молодого экипажа. — Кроме погоды ничего не случится. Если что — подберёшь меня где-нибудь по дороге.
Перелетев вечером на гражданский аэродром, Лёхе пришлось снова изрядно побегать по кабинетам, собрать кучку подписей и печатей, пройти все формальности и попасть в список из шести пассажиров — и только к утру он, наконец, был готов составить компанию таким же командированным в Монголию товарищам.
К четырём тридцати утра аэродром дышал тьмой и керосином. Небо на востоке только-только серело — лишь тусклая полоска рассвета тянулась над далёкими сопками. Прожектор на мачте лениво скользил по взлётному полю, выхватывая из темноты бледные корпуса самолётов. Несмотря на апрель, ночи стояли холодные. Улетающие товарищи мёрзли, кутались кто во что мог и пытались согреться, набившись в небольшой домик аэропорта.
К месту посадки подкатывал знакомый читателям АНТ-9 — самолёт Орлова, с надписью СССР-Л146 на боку. Фары на его стойках дрожали в тумане, как глаза усталой лошади. Следом, будто по уговору, подрулил ещё один АНТ-9-тый — СССР-Л148 — внеплановый борт, который должен был идти в Читу, встав чуть ближе к сараю с гордым названием «Аэропорт Иркутск».
Дежурный по аэродрому, кутаясь в шинель и зевая, точно знал, что утром по расписанию значился рейс на Монголию. Номера на бортах он, разумеется, не разглядывал — винты гоняли пыль, а прожектор бил прямо в глаза. Не дожидаясь доклада диспетчера, он бодро объявил:
— Посадка на рейс до Улан-Батора! Проходим!
Сонные пассажиры, не задавая вопросов, потянулись к трапу, где фары и ветер от винтов создавали целое световое шоу. Дежурная ответственно проверила у каждого билет, пограничники строго сверили фамилии со списком и махнули рукой — все восемь человек дружно полезли занимать места в самолёте.
АНТ-9 легко оторвался от земли и исчез в сером рассветном небе. Таким образом, строго по расписанию, в 5 часов 30 минут утра вся улан-баторская братия благополучно вылетела бортом СССР-Л148…
Лёха удивился новому бортмеханику, но мало ли, и устроившись у квадратного окна, он сладко зевнул и блаженно проваливался в сон. За стеклом тянулись редкие огни, пропадали где-то под крылом. Странно, чего это мы над Байкалом разворачиваемся… — мелькнула в сонном мозгу мысль…
Иван Орлов, пилот борта СССР-Л146, удивлённо посмотрел на пустой перрон, потом на бортмеханика.
— Рысин! Слышь ты! Как вчера моряк пел? «Стюардесса, как принцесса!» — ха-ха-ха! Ты пока только механик по пассажирской части! А погранцы-то где? Не проверяют нас, что ли, сегодня?
— Прибью этого морского гада! Обозвал «Стюардом!», да ещё и женского полу! — лениво усмехнулся механик Рысин, кутаясь в воротник. — Его, кстати, тоже что-то не видно. Может, не успел оформить все бумажки. Холодно, да и ветрено сегодня… Наверное, погранцы в здании уже проверили.
— Добро, — кивнул Орлов и запустил моторы. Три двигателя рявкнули, вздрогнули, и аэродром снова наполнился густым рокотом.
Дежурный по аэродрому почесал затылок, прищурился, глядя на серебристый борт, и пробормотал себе под нос:
— Внеплановый, что ли… А, ну да, на Читу же вчера поставили. Всё правильно.
Он поправил шапку, зевнул и, успокоенный собственной логикой, пошёл объявлять посадку…
На перроне снова появилась короткая цепочка бредущих к самолёту людей.
— Товарищи! Полёт долгий, до Улан-Батора — три часа! — что есть сил орал бортмеханик, пытаясь перекричать грохот моторов, обращаясь к входящим в салон людям. — Туалет есть, но лучше как следует подготовиться и не заниматься пируэтами в полёте!
Бортмеханику совершенно не улыбалось потом отскребать борт от излишков человеческой жизнедеятельности.
— А когда в Улан-Удэ когда посадка будет? — поинтересовалась миловидная молодая женщина, видимо, жена ответственного чиновника.
— А зачем нам в Улан-Удэ? — удивился бортмеханик.
— Меня там муж ждёт. И дети!
— А! Ну тогда, конечно… — вежливо согласился с дамой бортмеханик Рысин. Он давно служил в авиации и был уверен, что с пассажирами спорить бессмысленно. Женщина, к детям торопится, перепутала Батор и Удэ, он не нашёл, что возразить такой логике.
Правда заинтересовавшись таким феноменом, он невзначай стал интересоваться у остальных участников перелёта их мнением насчёт конечной точки маршрута. Ответственные советские граждане заверили его, что большинством голосов они летят в Читу. Правда, согласились сделать остановку и высадить несчастную плачущую женщину в Улан-Удэ.
Сначала бортач пытался спорить и объяснял, что они всего лишь ненадолго заглянут в Улан-Батор и сразу обратно. Но советские люди наотрез отказались эмигрировать в какую-то Монголию, устыдив бортмеханика и призвав его добросовестно выполнять свои обязанности. Тут уже бортмеханик удивился и пошёл в кабину, поделиться своим знанием с командиром.
— Вань! Ты в курсе, что мы сейчас в Читу летим?
— Рысин, хорош прикалываться, первое апреля уже было!
— Да я серьёзно! Большинством голосов пассажиры отказались от Улан-Батора и летят в Читу! Одну барышню очень просят сбросить на парашюте над Улан-Удэ. У неё там муж злой и дети маленькие.
Иван понял абсурдность ситуации, посмотрел на Рысина, как на душевнобольного, заглушил двигатели и пошёл в диспетчерскую уточнять наряд на сегодня.
Минут через пятнадцать крохотный аэропорт стоял на ушах.
Через полчаса выглянувший в салон бортмеханик борта СССР-Л148 — усатый, небритый и, по выражению лица, не выспавшийся с позапрошлого года — наклонился к Лёхе и, перекрикивая гул моторов, заорал прямо в ухо:
— Полчаса Улан-Удэ!
Лёха сонно моргнул, глядя мутным взглядом и всё ещё не в силах поверить, что уже прилетели:
— Улан-Батор? Уже?
— Ну почти! — ухмыльнулся бородатый бортач, — Пассажир! Вы всё проспали! Батор был уже! Вы что, сойти не успели? Не волнуйтесь. В Удэ сейчас сядем, а там пара часов — и Чита.
— Чита⁈ — Лёха выпрямился так, будто его подбросило током. — Мы же в Улан-Батор летели! Что, опять самолёт захвачен?
Лёха вспомнил анекдот: когда в кабину рейса Москва — Тбилиси вваливается волосатый грузин с огромным кинжалом и орёт:
— Лэти в Тбылыси!
— Да я туда и лечу! В Тбилиси! — в шоке шепчет пилот.
— Зинаем ми эты шютки! Трэтий раз в Тель-Авиве сажают!
Лёху прямо-таки подмывало достать «Браунинг», объявить, что борт захвачен и потребовать лететь в Улан-Батор.
— Ну… не знаю, — протянул бортач, явно получая удовольствие от сюжета. — Спрошу, конечно, у командира про Улан-Батор! — и, хохоча, двинулся дальше по салону.
— Ивану Орлову передайте, что таких шутников выкидывать за борт нужно. Без парашюта!
— Нам повезло, что сейчас не его экипаж! — продолжил веселился бортмеханик.
На третьем кресле, где до того мирно посапывал какой-то инженер в очках, внезапно раздался вопль силы, достойной звуковой волны при ядерном взрыве. Он состоял из междометий, проклятий, фамилий, зоологических сравнений и краткого обзора родственных связей всего экипажа.
Через пять минут самолёт, вздрогнув, лёг на крыло, разворачиваясь на обратный курс. В иллюминаторах потянулись серые облака…
Апрель 1938 года. Рейс Иркутск — Улан-Батор.
Часа через три или четыре Лёха снова сидел в кабине — теперь уже точно в Орловском АНТ-9 — и двигался в сторону государственной границы СССР. Ну, по крайней мере, он на это очень надеялся.
Во время разбега АНТ-9 так скрипел и стонал, что казалось — развалится ещё до того, как оторвётся от земли. Грешным делом Лёха вспомнил Илларионовича и подумал, что, может, и стоило послушаться — подождать пару недель. Можно было бы и на охоту сходить.
Самолёт, ещё раз жалобно скрипнув, наконец успокоился, и под крылом открылась панорама бесконечных сопок, тянущихся до самого горизонта — неровных, поросших кедрачом и берёзами, местами серых от каменистых осыпей.
Под мерный гул трёх моторов Лёха снова провалился в сон. Через какое-то время, сквозь дремоту, он почувствовал рывок. Открыл глаза, глянул — и не поверил: мотор с правой стороны заглох, а винт замер неподвижно.
Минут через пять левый двигатель, до того покорно бубнивший свою песенку, вдруг тоже начал покашливать, чихать, как больной при воспалении лёгких, и, обиженно вздрогнув, окончательно замолк. Самолёт ещё держался в воздухе на одном оставшемся в живых моторе, точно калека, упорно цепляющийся за жизнь.
Под крылом, разделённые песчаной долиной, тянулись редкие сопки, а справа блеснула нитка дороги — неровной, сбитой копытами и колёсами, но по крайней мере относительно ровной. Лучшего места для падения в этих местах трудно было бы сыскать.
Орлов довернул машину, как опытный извозчик, подруливающий уставшей лошадью к обочине, и АНТ-9, подняв колёсами вихрь пыли, пробежал с несколько десятков метров, клюнул носом, подпрыгнул и замер — благородно и с достоинством, как старый артист, закончивший номер.
Из кабины вылез Иван Орлов — чуб был растрёпан, щеки в пыли, но улыбка сияла во весь рот. Он оглядел своих пассажиров, вытянулся в полный рост и, как ни в чём не бывало, объявил:
— Остановка, товарищи начальники. Кто просил Улан-Удэ?
И, кажется, в тот момент даже степной ветер прыснул от смеха.
— Самое время предложить горячительные напитки, — не подумав в слух произнес впечатлённый Лёха.
Орлов вынул из планшета карту — пожелтевшую, в складках, затёртую, почти того же цвета, что и сама степь. Развернул, прижал к колену и провёл пальцем по тонкой нити дороги, петлявшей среди холмов.
— Вот где мы, товарищи начальники, находимся, — произнёс он с привычным летным спокойствием. — Эх, сто километров всего до Батора не дотянули. — Палец ткнул в песчаную долину. — Прямо на тракт сели, можно сказать, на главную магистраль Монголии.
Он поднял глаза, прищурился от солнца и, уже с улыбкой, добавил:
— Так что товарищи робинзоны и примкнувшие к ним по пятницам, докладываю обстановку. Имеем один ящик консервов и три канистры воды, плюс всё, что нам напихали заботливые женские руки с собой.
— Трасса проходит здесь? — осторожно уточнил интеллигентного вида товарищ в очках, державший в руках помятый портфель с надписью «Главспецрыбхлодпром».
— Под вашими ногами, — подтвердил Орлов. — Мы как раз на неё и сели. Самолёты или машины по этой линии летают почти каждый день. А сейчас займемся починкой нашего аэроплана? Есть желающие поработать?
Утро продолжилось, как на репетиции пожара: беготня с вёдрами, воронками, насосами, тряпками и нехорошими словами, которые вычеркнули из словаря Даля, но которые оставались в обиходе всех советских механиков. Действующие лица разделились на зрителей и артистов: первые давали советы, вторые — матерились.
Лёха, как человек совестливый и музыкант по натуре, бросить летающих товарищей не мог и записался в артисты. Он носился между крыльями, качал, заливал, подавал. Бортмеханик ругался нехорошими словами в адрес аэродромных рабочих, пилот молча продувал какие-то трубки ручным насосом.
К полудню всё утихло. Сделав максимум из невозможного, команда расселась в тени фюзеляжа. Завтрак вышел — на зависть, не хуже столовой при облисполкоме: хлеб, яйца, лук, картошка и даже запечённая курица, заботливо завернутая в газету «Правда». Советские люди, не сговариваясь, достали по фляжечке и принялись обсуждать, кто, как и из чего готовит эликсиры здоровья в эпоху социализма.
Орлов, поправив лётную куртку, встал, поднял жестяную кружку и с видом командира, которому и в степи подчиняются и люди, и моторы, и произнёс:
— Так, товарищи, порядок питания — по пятьдесят грамм! Строго по норме! По два глоточка — для смазки внутренних механизмов и профилактики моральной устойчивости.
После обеда интеллигент в очках — тот самый, что ранним утром ревел как пароходная труба в первом рейсе на Читу — задумчиво направился к самолёту. Минут через несколько секунд выяснилось, что благородный позыв к уединению привёл его не куда-нибудь, а прямо в самолётный туалет. Там страдающая душа и был перехвачена бортмехаником Рысиным, человеком прямым, но воспитанным.
— Совсем ахренели, интеллигенция вшивая! — вежливо, но с чувством охарактризовал он происходящее. — Тут труба наружу свистит, прямиком вниз! Щас твои научные труды под фюзеляжем всей толпой нюхать будем!
Ры́син полез в ящик с инструментами и торжественно вручил мнущемуся интеллигенту небольшую сапёрную лопатку.
С тех пор, если кто-то замечал уныло бредущего за ближайшие валуны гражданина с лопатой, можно было с уверенностью сказать — процесс жизнедеятельности у товарища идёт своим плановым ходом, без сбоев и аварийных остановок.
Апрель 1938 года. Трасса Иркутск — Улан-Батор, 100 км от Улан-Батора.
Слив отстоя занял почти час. Когда всё промыли, продули и собрали обратно, Орлов расправил плечи и сказал:
— Ну что, товарищи советские инженеры, пролетариат, колхозного крестьянства не наблюдаю… и прослойка интеллигенции в наличии. Запускаемся! Сначала центральный, потом правый. Левый — по готовности.
Он сел в кабину и махнул рукой.
Бортмеханик достал из ящика длинный металлический инструмент — «кривой» стартер, до боли похожий на тот, каким дед Лёхи когда-то крутил свой «Москвич».
— Есть желающие заняться физической подготовкой? — весело спросил он, подмигнув.
Он вставил ручку сбоку в гнездо у двигателя и начал крутить — сперва размеренно, потом всё быстрее. В воздухе загудело, нарастая, будто внутри капота просыпался рой ос. Звук переходил в визг, тонкий и упругий, точно кто-то натягивал невидимую струну.
В какой-то момент бортмеханик, вытерев лоб рукавом, кивнул Лёхе: мол, твоя очередь. Лёха ухватился за ручку, принялся вращать, чувствуя, как где-то под обшивкой тяжелеет и набирает ярость невидимый маховик. Когда визг достиг вполне себе неприятной тональности, Орлов крикнул из кабины:
— Зажигание!
Бортач отогнал Лёху, наклонился, дёрнул за рычаг сцепления — и стартер взвыл. Мотор дёрнулся, фыркнул, чихнул, плюнул сизым дымом, словно старый курильщик, пёрнул и вдруг ровно заурчал, переходя на уверенные обороты. Винт закрутился, воздух у носа завибрировал.
Минут через пять гул трёх моторов наполнил степь.
Самолёт неохотно тронулся с места, словно сомневаясь, стоит ли вообще покидать тёплую землю, затем, набирая скорость, дико подпрыгивая, заскрипел, застонал, поднял за собой тучу пыли — и всё-таки вырвался в небо.
О сне не было и речи, и Лёха, воспользовавшись моментом, напросился к Орлову за второй штурвал.
Под крыльями медленно проплывал бурый, пересечённый оврагами и редкими зелёными пятнами пейзаж — степи и каменистые холмы, сквозь которые петляла пыльная дорога, ведущая к Улан-Батору.
Порулив минут двадцать и наигравшись с кренами, от которых у пассажиров сзади пару раз захватывало дух, Лёха передал управление обратно:
— Ну, так себе интерес, если честно.
Бортач ухмыльнулся, закурил и завёл разговор об Улан-Баторе — где лучше кормят, что купить и где остановиться. Про баню тоже не забыл упомянуть.
Через полчаса самолёт пошёл на снижение. Под ними показалась взлётная площадка у крошечного барачного посёлка: поле, два ангара и флагшток с красным полотнищем. На земле уже стояла группа советских военных инструкторов и местных в серых халатах. Самолёт мягко ткнулся шасси в землю, прокатился по пыли и замер. Дверь распахнулась, и советские командированные с воодушевлением принялись активно выпрыгивать из салона, резко припустив прочь с чувством глубокой признательности к окончанию такого познавательного перелёта.
— О! Смотри, Хренов! Тебе везёт! Китаёзы прилетели! — крикнул Орлов.
Около ангара стояла громадная туша ТБ-3, на борту которого ярко блестело нарисованное солнышко Гоминьдана.
Лёха подал лапы Орлову и Рысину, забросил на плечо баул с меховым комбинезоном и немудрёными пожитками и направился знакомиться с транспортом на следующую часть маршрута.
— Ни хао ма? — «Ты в порядке?» — сказал он с улыбкой.
Китайские лётчики радостно закивали в ответ.
— Хао, хао… мэйвэньти! — «Хорошо, хорошо, без проблем», — сказал один, широко улыбаясь.
Лёха усмехнулся, по интонации выходило что-то вроде: «Ну, может, и долетим… если ветер будет попутный и боги отвлекутся».