Середина апреля 1938 года. Редакция физкультуры и спорта газеты «Комсомольская правда», город Москва.

— Надька! — раздался истошный женский рев через весь зал. — Трубку возьми! Спортсменов спрашивают!

Так Надю позвали к телефону.

Редакция физкультуры и спорта делила большой общий зал с редакцией по сельскому хозяйству и своего телефонного номера у них не было — стояло два запараллеленных аппарата — один на стороне «физкультурников», второй у «колхозников».

Иногда, желая позвонить, Надя хватала трубку и слышала в трубке чей-нибудь бодрый голос:

— … Колхоз имени Ленина? Надои пошли вверх⁈ Примите завтра корреспондента!

Или бывало и — … Ассенизаторы прибыли на место, прорыв героически локализован!

Сегодняшний звонок был не из тех.

— Слушаю! — крикнула она в трубку, пытаясь перекричать гул машинок и разговоров.

— Надежда Ржевская? С вами говорит дежурный референт Секретариата ЦК, — спокойно произнёс голос, отчётливый, сдержанный, без эмоций. — Вас просят подъехать завтра в 14 часов в Кремль, вход через Спасские ворота, пропуск будет заказан. Возьмите все предложения по развитию Севера. Не опаздывайте.

— Хорошо. — в ужасе пролепетала Наденька.

Связь оборвалась. Надя ещё секунду держала трубку в руке, словно оттуда могло донестись объяснение — шутка ли это, розыгрыш или ей всё послышалось?

Но в зале всё шло своим чередом — стрекотали машинки, спорили о видах на урожай сурепки, наступающем чемпионате страны по футболу, звенели телефоны.

И только у Наденьки откуда-то изнутри пошёл холодок — тот самый, когда понимаешь, что жизнь вот-вот свернёт туда, где уже не вернуться обратно.

Апрель 1938 года. Скорый поезд №1 Владивосток — Москва, Транссибирская магистраль.

Трясясь в шикарном по местным мерками купе, Лёха смотрел, как за окном редкие огни тонули в чёрных переливах стекла, и вспоминал.

Недалеко от штаба флота, возле киоска «Союзпечати» стояла бойкая комсомолка и размахивала веером зелёных бумажек и нараспев выкрикивала:

— Всесоюзная денежно-вещeвая лотерея! На самолёт для Красной Армии! Тираж двадцать второго мая — не опоздайте, товарищи!

Кузнецов остановился, глянул на направившегося к девушке Лёху и усмехнулся:

— Собираешь себе на самолёт?

— Ну-ка, зелёные человечки, поработайте, — сказал Лёха, вытаскивая трёшку и протягивая девчонке.

Он покрутил билет в руках — плотная, чуть глянцевая бумага, ярко-зелёный фон, в центре серебристый самолёт, похожий на его СБ, с огромной красной звездой, летящий над облаками. Внизу чётко отпечатано: «Каждый билет — самолёт для Красной Армии! Тираж состоится 22 мая 1938 года в Москве.»

— Николай Герасимович, вот один вам — в качестве подарка, — сказал он, усмехнувшись. — А второй Надежде в Москву отправлю. Пусть хранит. Может, выиграет себе пальто, или велосипед.

Кузнецов улыбнулся, свернул билет и сунул в карман кителя.

А затем флагман 2-го ранга посмотрел внимательно на нашего прохиндея и очень аккуратно, тщательно подбирая формулировки, предложил Лёхе… свалить. И чем быстрее — тем лучше.

— На флот идёт очередная проверка из Москвы, — сказал он негромко. — Теперь уже под совместным патронажем Мехлиса и Смирнова. Как говорится, прошлый и нынешний начальники политуправления Красной армии жаждут помочь нам найти недовыявленных врагов, шпионов и вредителей. — с горькой иронией произнес флагман 2-го ранга.

Он глянул прямо в глаза Лёхе и добавил чуть мягче:

— А про тебя, Алексей, можно уже энциклопедию составить из доносов. С твоим-то характером и языком думаю, что доносы и в Москву летят стаями. Так что — поручение партии выполнил, молодец! Но тебя здесь считай нет. В командировке. Так что нечего тут глаза всяким бдительным товарищам мозолить.

— Сегодня со Жаворонковым всё реши, — продолжал Кузнецов, не меняя тона. — Завтра съездите толпой к чекистам, и чтобы мне доложили: послезавтра, в половине второго ночи, ты залез в курьерский поезд № 1 и отбыл в сторону Москвы. В Иркутске через пять дней сойдешь, там на авиазаводе группы в Китай формируются. Григория Тхора помнишь по Испании?

Лёха согласно кивнул. Не сказать, чтобы он его близко знал, но пересекались. Смушкевич, посмотрев на Лёхины полёты на разведку, организовал у себя аналогичный экипаж в Альбасете, и, честно говоря, Григорий Тхор на своём СБ мало чем уступал Лёхе — ни в количестве освоенных типов машин, ни в налёте, ни даже в сбитых истребителях. Как-то Григорий долго лазил по Лёхиному самолёту, цокал языком на американские крупнокалиберные пулемёты — богато, мол, моряки живут.

— А то с тебя станется десять дней до Иркутска на пассажирском тащиться.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, Николай Герасимович, — улыбнулся Лёха, но в этой улыбке уже не чувствовалось ни дерзости, ни легкомыслия.

* * *

Забегая вперёд, расскажем любопытному читателю, что в начале июня 1938 года Николай Герасимович, как обычно, развернул свою утреннюю газету «Красное знамя» — главный орган Приморского крайкома партии, выходивший во Владивостоке. На третьей странице, рядом с заметкой о перевыполнении плана рыбной промышленностью по производству рыбного паштета, крупным шрифтом стоял заголовок:

«Результаты VIII Всесоюзной денежно-вещевой лотереи Наркомфина СССР».

Глаза пробежали по столбцам цифр, и вдруг что-то кольнуло память. Он откинулся на спинку стула, усмехнулся, вспомнив Лёху с его присказкой:

— Ну-ка, зелёные человечки, поработайте!

Комфлота порылся в ящике стола и достал из-под стопки бумаг сложенный билет — тот самый, что Хренов сунул ему перед отъездом.

Развернул, провёл пальцем по строкам газеты, сверяя серию и номер.

Остановился. Проверил ещё раз. И ещё.

Потом не выдержал — засмеялся громче, уже во весь голос, так что из приёмной выглянул адъютант.

Он ещё долго улыбался, глядя на зелёный билет.

— Ну, Хренов, спасибо тебе!

Газета радостно утверждала, что Николай Герасимович Кузнецов, командующий Тихоокеанским флотом, стал счастливым обладателем новенького трёхколёсного велосипеда.

— Вот узнаю Хренова! Даже издалека не может без своих шуточек!

Настроение командующего резко пошло вверх.

Судьба второго лотерейного билета пока оставалась неизвестной.

Апрель 1938 года. Вокзал города Иркутска.

В четыре часа утра Лёху растолкала упитанная проводница, действовавшая без малейших сантиментов — будто не человека будила, а мешок с картошкой готовила на выгрузку. Через двадцать минут, когда состав уже отфыркался паром и замер, наш герой стоял на платформе, приплясывая на ночном морозце под тускло-жёлтыми лампами под надписью Иркутск 1.

— Сука, ни разу не май месяц! — пробормотал он, втянув голову в воротник. — Апрель, мать его! Надо было лётный комбез надевать, а не щеголять, как фраер, в сапогах да кожанке. Надо было ушанку где-нибудь во Владивостоке подрезать!

Пар от дыхания повисал перед лицом, снег скрипел под подошвами, а вдоль перрона тянулся густой запах угля, пара и машинного масла — верный признак, что посреди ночи вы очнулись на железной дороге.

А потом в Иркутске Лёху всё-таки «замели».

Он всего-то сунулся в кассу — узнать, как добраться до авиазавода. Мордастая кассирша, замотанная в платок, осчастливила известием, что через час будет утренний поезд и, сунув в окошко своё командировочное предписание, Лёха получил картонный билетик с гербовой печатью.

И пока он ждал паровоз, чтобы доехать до завода, двое милиционеров в серых шинелях подошли сзади — тихо, аккуратно, будто не хотели спугнуть.

— Гражданин, ваши документы!

Лёха обернулся, улыбнулся — искренне, без раздражения.

— С каких это пор гражданин? Я думал, у нас все ещё товарищи.

Его ирония не встретила понимания на напряжённых лицах милиционеров.

Он достал временное удостоверение и командировочное предписание, протянул старшему.

Тот глянул и прочитал вслух:

— Капитан… Народный комиссариат ВМФ… в распоряжении штаба… Владивосток… — поднял глаза.

Голос звучал вроде добродушно, но глаза у него были цепкие, настороженные.

— Что же это флоту понадобилось у нас в Иркутске?

— В командировочном всё указано, — улыбнулся Лёха и спокойно произнёс: — командировка на авиазавод.

Старшина хмыкнул.

— А почему написано просто «капитан», а не «капитан-лейтенант»? — проявил знание флотских реалий старший наряда.

— Морская авиация. У нас звания, как у армейцев.

— Что ж вы не по форме одеты, товарищ капитан? Людей волнуете, — старший наряда внимательно, с лёгкой завистью разглядывал кожаную куртку.

Лёха развёл руками, показывая всю степень необоснованности любопытства людей в форме.

— Товарищ капитан, можно полюбопытствовать, что в тюке?

— А с какой целью интересуетесь? — улыбаясь, выдал наш герой известный мем из будущего.

Желваки у старшины заметно катнулись и взгляд налился кровью, но он справился с эмоциями:

— Объёмный он у вас. Вдруг бомба! — сделал вид, что шутит старший милиционер.

Наш товарищ не стал вводить ситуацию в клинч:

— Комбинезон лётный, меховой. Хотите — примерю. Вот, думаю, зря в мешок убрал, ваша сибирская весна как-то не очень греет, — усмехнулся Лёха.

Младший милиционер, до сих пор молчавший, наконец подал голос:

— А вы, выходит, лётчик?

— Лётчик.

— А на каких самолётах летаете? — с некоторой робостью и восхищением произнёс он, по сути ещё совсем мальчишка, видимо только призванный.

— Вот какие самолёты делает ваш авиазавод, на таких и летаем, — засмеялся Лёха.

Обижать мальчишку ему не хотелось, но и волновать их якобы выдачей военной тайны было неразумно.

Старшина снова глянул в удостоверение. Видимо, сомнения всё ещё не оставляли бдительного блюстителя образцового порядка. Подняв глаза на Лёху, он спросил:

— Написано, оружие при вас имеется. Не могли бы показать? У нас предписание вышло — осматривать, если что комендантский взвод вызывать… — поддавил возможной потерей времени старшина. — Можно взглянуть? — прищурился он.

— Оружие есть. Взглянуть нельзя. Но показать могу.

Лёха чуть усмехнулся. Мальчишка снова напрягся, его рука легла на кобуру.

— Старшина, я сейчас медленно достану и покажу. Вы только стрелять не начните с дуру. Ты дай команду своему напарнику, а то он вон кобуру уже лапает.

Старшина быстро глянул на младшего:

— Спокойно, Коль.

Лёха неторопливо расстегнул кобуру, достал пистолет, держа за рукоять, и повернул боком. На блестящей пластинке сияло: «…Ворошилов».

Старшина крякнул, потом неожиданно уважительно кивнул и вернул документы уже без прежней настороженности:

— Извините, товарищ капитан. Время такое — проверять нужно всех подряд. Ваш поезд вот уже подают, вам четвертая остановка будет.

Лёха убрал «Браунинг», застегнул клапан кобуры, сказал с лёгкой улыбкой:

— Спасибо товарищи советские милиционеры. Хорошего дежурства.

И, подняв воротник, пошёл к дымящему паровозу, слыша ещё некоторое время за спиной негромкий разговор патрульных.

— Вишь, Коль… заслуженный оказался, а всего-то двадцать пять ему. Сам знаешь, зачем лётчиков на нашем заводе собирают, — произнёс старшина, — да ещё и в гражданке. Не просто так.

Помолчал, потом добавил с какой-то задумчивой теплотой:

— А ты, Коль, ведь хотел учиться? Вот вместо того чтобы девок за задницы щупать — пиши рапорт с просьбой направить в школу лётчиков. Глядишь, и сам когда-нибудь вот так — с табличкой, от самого Ворошилова.

Апрель 1938 года. Иркутский авиационный завод № 125 НКОП СССР.

Всего за час, преодолев бюрократические препоны в виде бюро пропусков, где, естественно, никто его не ждал, Лёха добился заветного листочка с печатью и был запущен внутрь совершенно секретного советского завода.

Сопровождаемый молоденьким рабочим, лет шестнадцати на вид, он подходил к ЛИС — лётно-испытательной станции — и увидел ряд готовых СБ. Возле ангара стоял невысокий крепыш и что-то весело объяснял группе лётчиков, размахивая руками.

— Ола! Физкульт-привет глазам и ухам генерала Дугласа! — крикнул Лёха, не удержавшись от подколки.

Григорий Тхор обернулся, сверкнув на солнце двумя шпалами в петлицах, и вдруг расплылся в улыбке — широкой, искренней, по-русски бесхитростной. Через секунду он уже шагнул навстречу и полез обниматься так, будто они не дважды пересекались когда-то в Испании, а сидели рядом на горшках в одном детском саду.

Русская душа — странная штука: стоит увидеть знакомое лицо где-нибудь на краю света — и всё, уже кажется, что родные. Неважно, что знаешь о человеке всего-то прозвище да обрывок анекдота, услышанного сто лет назад. Главное — он не чужой. И вот уже протягиваешь руку, смеёшься, будто встретил двоюродного брата, а не попутчика с другой войны.

— Привет водоплавающим! Какими судьбами? Почему без аккордеона? — радостно крикнул Тхор, хлопнув Лёху по плечу. — А я уж думал, ты где-то между Альбасете и Картахеной в небе потерялся.

Лёха усмехнулся:

— Не дождётесь.

Из разговоров выяснилось, что Григорий Илларионович теперь не просто лётчик, а заведует всем местным перегонным царством.

— Готовность у нас по плану через две недели, — сказал Тхор, чиркнув спичкой и затягиваясь с видом человека, который точно знает, сколько им ещё требуется времени. — Болтаться тут без дела тебе, я думаю, не по нутру.

Лёха хмыкнул, сунул руки в карманы и глянул в небо, где лениво тянулись облака.

— Верно подмечено. У меня от безделья мотор с перебоями стучит и глохнет.

— Ну вот и славно. Расскажешь нашим ребятам, как оно там — на той стороне? Поделись опытом. В списках тебя, понятно, нет — раз уж ты отметился там. Но хочешь — возьму вторым номером со стрелком, ну и запасным пилотом, конечно.

Лёха усмехнулся, но мозг его уже прикидывал путь.

— Расскажу, конечно. Только ждать две недели, а потом лететь, скрючившись у ног стрелка в СБ, — это не совсем то, о чём я мечтал всю жизнь. А ещё какие-то варианты есть?

Тхор почесал затылок, будто собирался сказать что-то серьёзное, но в уголках губ мелькнула привычная ирония.

— Есть. Видишь вон того пузатого красавца из ГВФ? АНТ-9. Они уже неделю как тут на заводе ремонтируются. Вроде завтра перелетают на свой гражданский аэродром, а затем идут на Улан-Батор. А там уже китайцы на своих ТБ-3 летают чаще, чем к нам почтальон заходит. Если договоришься — через пару-тройку дней будешь уже в Ланьчжоу.

Лёха покосился в ту сторону, где под солнцем сверкала серебристая тушка пассажирского самолёта, который, казалось, выпал из другой эпохи. Пузатый, с верхним крылом, тремя небольшими моторами, с добродушной мордой и большим фонарём кабины — он почему-то напоминал Лёхе помесь Ю-52 и ещё не созданного Ан-2.

— Трёхколёсный велосипед!

— Илларионович, спасибо за наводку, увидимся, — сказал он, хлопнув товарища по плечу. — Пойду гражданский флот очаровывать!

Через пять минут наш герой нарисовался у престарелого пассажирского борта.

— Люди! Ау! Есть кто живой⁈

Из двери пассажирской кабины, чуть позади крыла, появился молодой пилот с лихим чубом и сияющей улыбкой.

— Орлов. Иван, — представился он, крепко пожав руку.

Рядом с самолётом, на промасленном чехле, стояли аккордеон, гитара и мандолина. Картина напоминала не аэродром, а гастрольную площадку перед выходом на сцену.

— Целый оркестр, — усмехнулся Лёха. — Гармошка, две балалайки, и обе неправильные.

— Это у вас, товарищ, медведь не только на ухо, но и на глаз наступил, — с достоинством парировал Орлов. — Гармошку от благородного аккордеона отличить не можете. Играть научитесь — заходите в наш хор имени Большого театра.

— Лучше возьмите до Улан-Батора, а я вам и на гармошке, и на балалайке сыграю! — не отставал Лёха.

— Если с погранцами договоритесь — милости просим.

Аккордеон был потёртый, меха шипели, но звучал он мягко, с хрипотцой, будто старый приятель. Лёха растянул меха, попробовал пару аккордов и усмехнулся:

— Замполитов нет? А то у меня, если есть — песни сбываются.

— Нет, чисто музыкальный состав, — сказал Орлов.

— Ну, тогда погнали!

Лёха был против воровства песен — даже из не написанного будущего. Если уж и пел что-то, то старался ни текстов, ни авторства не приписывать. Сейчас, перебирая меха старенького аккордеона, он тщетно пытался вспомнить хоть что-то подходящее — а в голову лез только Высоцкий и «Стюардесса по имени Жанна». Жанна, правда, никак не вписывалась в этот пыльный ангар и компанию мужиков в промасленных комбинезонах, с грязными руками и весёлыми лицами. Так что остался Высоцкий.

Он растянул меха, и из-под пальцев вылетели звуки, которых в этом мире ещё не существовало:

— Который раз лечу Москва — Одесса, Опять не выпускают самолёт…

— А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, Надёжная, как весь гражданский флот!

Голос Лёхи звучал неожиданно легко — с той самой хрипотцой и улыбкой, что остаётся, когда человек поёт не для сцены, а просто чтобы порадоваться.

— Отличная песня, товарищ! — раздалось за спиной. — Комиссар ЛИСа Потапенко. — Сквозь окруживших Лёху мужиков, пробился человек сверкая звездой на фуражке.

— Бл**ть… опять, — почти плача, только и успел почти неслышно выдохнуть наш герой. — Что же мне теперь, пешком идти, что ли⁈