Конец июля 1938 года. Небо над Аньцином.

Вообще вылет получился какой-то неправильный — всё, что могло пойти наперекосяк, пошло туда с самого начала. Строй развалился ещё на маршруте. Сначала они толпой полезли на пять с половиной километров высоты.

— Цепляем маски! — скомандовал Лёха. Заниматься вынужденным геройством из-за отсутствия кислородных масок, как остальные бомбардировщики, он не собирался.

Лёхина попытка уговорить начальство выделить истребители прикрытия и спокойно разнести переправы с двух с половиной, трёх километров не удалась. Истребителей было мало, японцы регулярно устраивали налёты на Ухань и Ханькоу, и их не хватало для целей ПВО.

«Снова одни идем, так вот вредные навыки и закрепляются в сознании начальства,» — сформулировал своё видение происходящего наш герой.

Головные машины бодро усвистали вперёд и вверх, замыкающие, наоборот, сочли нужным полюбоваться пейзажем и заметно отстали, и группа по сути распалась на две части с приличным промежутком между ними.

Переправу они не нашли, и пришлось уходить к запасной цели — на скопление кораблей у речного порта Аньцина.

Правый мотор начал греться и терять мощность, и Лёхе пришлось немного убрать обороты. Хорошо ещё, что шли они довольно медленно, и он всё же мог держаться в строю.

К моменту их подходу к порту первая группа уже отбомбилась, и теперь внизу кипело разворошённое осиное гнездо после посещения любознательного медведя.

— Верный способ не дожить до пенсии, — Лёха скептически посмотрел на приближающийся порт.

Дым, пожары — и тут же им навстречу замелькали чёрные вспышки разрывов зенитных снарядов.

Снизу поднимались японские истребители.

— Командир, впереди справа японца на взлёт много пошло, — влез с ободряющей новостью Хватов.

— Вот и комитет по торжественной встрече пожаловал, — сплюнул Лёха. — Хватов, прицелься куда-нибудь.

— Куда я могу прицелиться! Я даже представить не могу, в какую ж**у мы попадём с такой высоты! — двусмысленно напророчествовал штурман.

Высыпав бомбы по ведущему, Лёха положил свой хромой самолёт в разворот.

И тут почти сразу правое крыло поймало близкий зенитный снаряд: разрыв вывернул обшивку, машину перекосило, и она, повиснув на штурвале, стала заметно отставать от своей группы.

Самолёт дёрнулся, будто его ударили вбок невидимой дубиной. Ударная волна встряхнула крылья, фюзеляж содрогнулся, стрелки приборов на миг дрогнули. Машину повело вправо, она сама собой ушла в крен, и вибрация стала вырывать штурвал из рук. Где-то позади зазвенели осколки, скользнув по металлу. Воздух наполнился резким запахом пороха. На секунду самолёт стал нервным и непослушным, Лёха с трудом снова выровнял его.

Правый мотор изрядно задымил, а затем и полыхнул оранжевым пламенем. Лёха автоматически перекрыл кран подачи топлива на правый мотор.

— Проклятый Аньцин, в тот раз чуть не навернулись тут, и в этот — подарок за подарком, — проорал Лёха, отдавая штурвал от себя и переводя самолёт в пикирование в попытке сбить пламя. — Саша, рисуй маршрут до ближайших китайцев!

Дымящий самолёт отвалил от уходящей группы советских бомбардировщиков.

Потеряв пару километров высоты, преодолевая перегрузку, Лёха вывел свой раненый самолёт в горизонтальный полёт.

И тут из-под капота правого мотора снова вырвался густой, разлохмаченный сноп пламени. Оранжевые языки тут же прилипли к обшивке, побежали по металлу, начали облизывать крыло. За секунду огонь окреп, разросся, нащупывая путь к самым уязвимым местам самолёта.

«А там же баки, — мелькнула нехорошая мысль. — Эх, похоже, до фронта мы недотянули…»

Лёха разочарованно покосился в сторону пылающей мотогондолы — ещё чуть-чуть, и можно было бы сажать машину у своих, у китайцев.

— Экипаж, внимание! Прыгаем! — крикнул он, вжимая тангенту до упора.

В шлемофоне прохрипел голос Хватова — коротко и сдавленно, подтверждая приказ. Стрелок промолчал.

Хлопнул нижний люк, и поток воздуха ударил снизу, из кабины штурмана.

— Пора! — подумал Лёха.

Лёха отстегнул привязные ремни и со скрипом потянул назад колпак кабины. Ветер сразу пролез вовнутрь, ударил в лицо, будто пытаясь проветрить ему мозг и вытолкнуть его наружу. Он поднялся на сиденье, как мог сгруппировался и, собрав все силы, толкнулся вверх.

Поток воздуха мгновенно подхватил его, перевернул, закрутил, швыряя в сторону. На долю секунды мир превратился в хаос из мелькающих деталей. Прямо под ним скользнул задранный ствол пулемёта, а в каких-то сантиметрах от лица просвистел острый киль хвостового оперения.

Ещё миг — и самолёт исчез под ним, унося в дым и огонь всё, что в нём оставалось.

Крутанувшись в воздухе несколько раз, Лёха раскинул руки и ноги, прогнулся в пояснице и распластался в потоке, стабилизируясь. Воздух хлестал по лицу, но, перестав кувыркаться, он смог осмотреться.

— Мы были на четырёх, раскрываться надо на километре, или даже ниже, иначе расстреляют, — мысль резко обожгла мозг.

Внизу раскинулся растрёпанный мир оккупированного побережья Янцзы: мутно-коричневая река с идущими к ней блестящими нитями каналов, длинные зеркала рисовых полей, тёмные дамбы и крошечные деревни с серыми крышами. Рыбацкие посёлки у берега выглядели как хаотичные россыпи тёмных палочек — мостки, лодки, домики на сваях над речками. Широкий пейзаж раскинулся вдоль извилистой реки, каналы, как серебряные нити, делили его на островки, над некоторыми районами висела лёгкая дымка.

А прямо под ним тянулась долина с бесконечными квадратами рисовых полей, сияющих залитой водой, разделённых тёмными земляными дамбами. Виднелась грунтовая дорога, сгоревшая деревушка, небольшая петляющая речка.

— А высотомера-то нет, пора, — подумалось нашему герою, пытающемуся по ощущениям понять высоту.

Рука нащупала кольцо — холодное, шероховатое, больше похожее на алюминиевую трапецию, от которой зависит жизнь. Лёха перехватил его пальцами, рванул вниз и в сторону, не раздумывая.

Под задницей хлопнуло так, будто кто-то ладонью ударил по гигантскому барабану. Ткань рванула вверх, лямки впились в тело, ноги взлетели куда-то выше головы, и Лёху хорошенько дёрнуло — так, что на секунду вышибло дыхание. И он повис, покачиваясь в воздухе, пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе ощущение собственного веса.

Первым делом Лёха привычно посмотрел вверх. Привычка, вбитая до автоматизма. Купол раскрылся, белёсая ткань надулась правильным кругом, стропы натянулись, нигде не перекручиваясь.

— В порядке.

Он медленно обернулся, осматривая небо вокруг. Чуть выше, в паре километров, качался ещё один раскрытый купол парашюта. Значит, Хватов всё-таки успел покинуть машину, но раскрылся сразу.

— Куда же его теперь отнесёт ветром, как бы не в реку, — озабоченно подумал Лёха, но помочь чем-либо штурману он не мог.

Третьего купола не было. Стрелок либо был убит, либо не сумел выбраться из самолёта.

Лёха лишь крепче сжал стропы, хотя это уже ничего не меняло. Снизу поднималась земля.

Впереди, ближе к реке, Лёха увидел свой самолёт. Тот скользил всё быстрее, дрожал и рассыпался на глазах, превращаясь в огненную комету. И за какие-то секунды, не долетев до земли, он вспух ярким огненным всполохом, разлетаясь вокруг россыпью горящих обломков. Пламя на миг осветило воздух снизу, будто землю под ним подсекли раскалённым железом.

«Недолго ты прожил после ремонта», — подумал с грустью Лёха про свой борт, наблюдая, как огненные куски падают в стороны, тая в дыму.

Конец июля 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Анна Логинова за день успела переделать множество дел, которые могли растянуться и на неделю. С утра она пообщалась с начальством советских добровольцев, потом отправилась в ангары, где с профессиональным интересом разглядела технику, после чего пообедала в столовой. От палочек она благоразумно отказалась. Погрузив в рот первую ложку местной еды, она решила: совсем неплохо. И даже лучше, чем в столовой «Комсомолки», от которой у неё вечно возникали сомнения в светлом будущем.

Она поболтала с китайскими учениками, стремящимися стать лётчиками, сидящими в стороне как суровые кедровые пни. Истребители на аэродроме успели взлететь один раз, под вой сирен, но сумели, по всей видимости, не пустить японцев к лётному полю. Но, как ни странно, всё время Анна ловила себя на том, что где-то внутри грызёт тревога за этих лётчиков. За тех самых, которые с дурной лёгкостью махали ей руками три часа назад.

Живость дню добавил фотограф Роберт Капа, появившийся с охапкой новых снимков.

Аня, воспользовавшись служебным положением, среди прочих захапала один особенно удачный кадр — на нём Хренов и Хватов, в расстегнутых куртках, стояли у самолёта, улыбались в камеру, а ветер трепал им волосы. Ну и как тут не тревожиться!

Часа через три в небе появились тяжёлые машины. Они заходили на посадку одна за другой, их растаскивали по капонирам — Анна выучила новое слово, означающее сложенные вокруг самолёта мешки с землёй высотой метра по три-четыре, — на аэродроме началась суета.

Но её борта — она уже считала этот самолёт если и не своим, то явно как-то близким — среди пришедших не оказалось.

Она дождалась, пока взволнованные лётчики сгрудятся около штаба, и буквально втерлась ближе к командиру.

— Трудный вылет, но цель поражена точно. Японские корабли потоплены, порту нанесён значительный ущерб, — произнёс Тимофей Хрюкин, и это было совсем не то, что она ожидала.

— А экипаж Хренова и Саши Хватова? — спросила она, чувствуя, как поднимается холодная волна страха.

И без того мрачный Хрюкин катнул желваками, стал ещё мрачнее и произнёс:

— Ребята попали под зенитный снаряд. Напишите, наша работа, китайских лётчиков, в смысле, опасна. Вы не волнуйтесь, ребята выпрыгнули с парашютами. Через пару дней китайцы их доставят сюда, на аэродром. Такое уже было много раз.

И тут Аню прорвало.

Она шагнула к нему, уткнулась в грудь их высокому командиру и заревела, стуча кулачком и причитая:

— Саша-а-а!

И в этот момент ей стало абсолютно всё равно, что вокруг стоят лётчики, штабные, механики.

Конец июля 1938 года. Небо в районе Аньцина.

Земля наползала медленно, лениво, будто не хотела принимать нового гостя. Рисовые поля тянулись до самого горизонта, блестели плоскими зеркалами, разделёнными низкими земляными дамбами. Между ними стояли густые заросли бамбука — плотные, тёмные, похожие на зелёные облака, упавшие на землю.

Ветер упорно сносил его влево — прямо на бамбук.

— Сука, так я сейчас попкой на бамбуковый гвоздик то и насажусь, — в ужасе подумал он.

Он ухватился за правые стропы, повис на них всем телом. Купол перекосило, превратив в помятую шляпу, но парашют послушно потянуло прочь от зарослей. Правда, очень медленно.

Он отпустил стропы в последний момент и сгруппировался. Земля прыгнула навстречу. Ноги коснулись мягкой гребёнки дамбы, проскользили по мокрой глине, и он рухнул на бок, успев только увидеть, как его голова несётся навстречу прямо к огромному, поросшему мхом валуну.

Бац! Мир вокруг померк.

Конец июля 1938 года. Рисовые поля в районе Аньцина.

Сознание вернулось к Лёхе осторожно, словно проверяя, не получит ли оно за это ещё раз.

До сознания сперва добрался противный скрип. Потом он почувствовал, что его аккуратно покачивает, будто волы решили проявить доброе участие в его судьбе.

Над ним колыхалось серое небо, потом небо кончилось, и вместо него весь экран заняло небритое китайское лицо в полукруглой соломенной шляпе, улыбающееся щербатым ртом.

Лицо озабоченно наморщилось, как у человека, который сейчас будет принудительно совершать добрые дела.

Китаец ловко ухватил Лёхе подбородок и, не теряя улыбки, сунул ему к губам флягу из тыквы. Лёха замотал головой, фляга булькнула, и китайское лицо решило считать это согласием. Вода хлынула, холодная, с привкусом тины. Лёха пытался глотать и поперхнулся, а китаец согласно закивал, будто именно этого результата он и добивался.

— Странно. Жив всё ещё, — сообразил Лёха. Судьба снова проявила к его бренной тушке необъяснимую нежность.

Попробовав подняться, Лёха почувствовал, как мир завертелся набок, как будто кто-то резко крутанул картинку в кинопроекторе. Голова пошла кругом, и он без всякого геройства снова осел назад, на тёплое, пахнущее пылью и травой сено.

Китаец тут же склонился над ним, забеспокоился, заговорил быстро, с таким акцентом, будто каждое слово булькало через густой рисовый суп. Лёха уловил лишь отдельные звуки, как обрывки радиопомех: лежать… надо лежать… доктор скоро… и жапань! проклятый жапань везде…

— Лётчик! Друг! Ханькоу! Срочно! — Лёха тоже перешёл на упрощённый вариант китайского языка.

Возница ещё долго что-то причитал, воздевая руки к небу, будто жаловался самим духам дорог и полей. Вол меж тем тянул скрипучую телегу своим упрямым, степенным ходом, не торопясь ни спасать Лёху, ни сдавать его в лапы тому самому проклятому жапаню.

Звук скрипа всё дальше уплывал в туманную глубину сознания. Лёха моргнул, ещё раз моргнул — и провалился в сон или забытьё.

Его выдернул в действительность резкий выстрел. С трудом разлепив глаза, Лёха подтянул себя к борту повозки и успел увидеть только сверкающие пятки китайца, улепётывающего по полю в сторону бамбуковой рощи.

Снова грянул выстрел, будто сама судьба щёлкнула пальцами.

Пуля оказалась проворнее бегуна. Китайца швырнуло вперёд, он перекувыркнулся, сделал головокружительный пируэт — но вскочил и вновь резво рванул к уже совсем близкой бамбуковой роще.

Видя такое активное развитие событий и чувствуя в голове движение далёкого космоса, Лёха решил покинуть повозку тем же путём, каким, видимо, и попал на неё — то есть через край. Он попытался перевалиться, но тело было упрямым, одеревеневшим и слушалось чрезвычайно вяло и медленно. Его вырвало.

Он только успел увидеть тень, упавшую на него, — и усатый японец, замахнувшийся прикладом, довёл дело до логического конца.

Удар был спокойный, без злобы — скорее деловой.

И мир снова исчез, словно кто-то выключил лампу в комнате.

Конец июля 1938 года. Берег Янцзы.

Лёха не чувствовал, как его куда-то несут. Сознание болталось где-то сбоку от тела, словно наблюдая за ним со стороны.

Сначала пришёл озноб. Такой, что зубы стучали сами по себе, будто кто-то гремел кастаньетами прямо в его черепе. Потом жара — густая, липкая, будто его засунули в раскрытую печь. Пот катился по коже ледяными ручьями, но внутри всё горело.

«Что странно…» — успела промелькнуть мысль, прежде чем её смыло волной бреда.

То гулкие удары крови в ушах, похожие на работающий двигатель, то внезапная чернота. Тело казалось чужим, расползшимся, лёгким, как пустой парашютный купол после посадки.

Где-то рядом хлопнула дверь, и голоса японцев прорезали туман.

— Господин лейтенант! Смотрите, а русский лётчик ещё жив! — отрапортовал появившийся первым голос.

— Жив? — во втором голосе прозвучало недовольство. — С такой-то температурой?

Кто-то ткнул Лёху носком сапога. Тело не отреагировало.

— Давайте… э-э… — появился третий голос и злорадно хмыкнул, — давайте отрубим ему голову!

Первый голос лениво фыркнул:

— Твоя голова совсем тупая стала! Хочешь ночью отмывать меч? Что, тебе китайцев мало?

Третий оживился и радостно произнёс:

— Тогда… выбросим его в реку! И можно устроить соревнование по стрельбе! Ха-ха-ха!

— Идиоты, — раздался резкий и недовольный второй голос, видимо офицера, к которому и обращались. — Сказано же вам, придуркам: отправить в Шанхай. Там умеют разговаривать с русскими пилотами.

Лёха чувствовал только, как его поднимают, как под ним качается мир и как внезапно ударяет влажный, горячий воздух реки. Голоса становились далёкими, глухими, будто их кто-то завернул в сырой хлопок.

Он попытался вдохнуть, но грудь сжало — и мир снова провалился.

Его закинули в трюм парохода, как мешок риса. Туда же грубо столкнули группу связанных китайцев — офицеров, сержантов, тех, кого японцы посчитали «нужными».

Пароход дёрнулся, завибрировал и тяжёлым, ленивым ходом почапал вниз по Янцзы. Лёха лежал бревном и китайский сержант, который заметил его бледное лицо и тихо пробормотал:

— Малярия… плохой знак… очень плохой…

Но Лёха уже не слышал.

Малярия снова втянула его в жаркую тьму, где то замерзало, то горело всё сразу, и казалось, что тело растворяется в реке вместе с пароходом.