Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Китайцы носились между самолётами, как трудолюбивые муравьи, хватающие всё подряд и быстро тащащие схваченное куда придётся. В силу лёгкости местного населения нормы человек, потребных для производства того или иного действия, советские советники просто увеличили вдвое. Так двое товарищей тащили ящик с инструментами, другая пара — огромный брезент, которым обычно накрывали «ишаки».

И целая группа, сопя и подвывая от натуги, толкала пусковую тележку в сторону мастерских — та дрожала, скрипела, останавливалась на каждом ухабе, сопротивляясь упорным китайцам.

— О! Похоже, пусковому опять кирдык, — Лёха придержал Хватова за локоть и показал подбородком на суетящуюся китайскую артель. — Смотри, сейчас китайцы «обезьянку» изобразят.

— Почему обезьянку? — искренне удивился Хватов, как будто услышал это выражение в первый раз. Он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее, как будто пытался уловить технический смысл этого хаоса.

— Саша, ты как первый день на аэродроме, — Лёха даже не скрывал улыбки. — Это у нас тут такая местная традиция. Не знаю, кто первый сказал, что запуск «как обезьянка» выглядит. Но уж больно похоже, когда они вокруг шнура прыгают — как из шапито сбежали. В общем — так исторически сложилось.

У ближайшего истребителя как раз начиналось выступление очередной китайской труппы. Советский лётчик из кабины, замахал рукой:

— К запуску!

Делегация китайских «запускателей» мгновенно оживилась, как будто кто-то потряс улей. Они схватили толпой толстый резиновый шнур, набросили петлю на лопасть винта и синхронно отступили назад, упираясь голыми пятками в сухую землю.

— И… а… са! — нараспев стали считать они, растягивая шнур, будто собирались катапультироваться вместе с самолетом в стратосферу.

(Искажённое китайское и-эр-сан! — раз-два-три)

— Контакт! — заорал пилот сверху.

Вжжииик! Шнур рванулся, лопасть судорожно провернулась.

И… наступила тишина.

Мотор даже не пукнул. Пилот, побагровев, стукнул кулаком по борту кабины и сказал на чистом китайском языке:

— Бл***ть! Рукожопы хреновы! Ещё человек двадцать надо, а то малохольным веса не хватает! — слова, как ни странно, были понятны китайцам гораздо лучше, чем инструкции.

Китайская труппа быстро обсудила указание партии, шустро перестроилась, приняла в свой состав вновь влившихся — таскатели канистр и боеприпасов временно прикомандировались в компанию запускателей — снова ловко накинула петлю и приготовилась тянуть шнур.

— К запуску! — крикнули сверху во второй раз, уже с лёгким отчаянием.

— И… э… са! — скандировала труппа бродячих артистов.

Др-р-ж-жиик!

Но на этот раз мотор вздрогнул, чихнул, словно простуженный, потом неуверенно пукнул облаком сизого дыма, от которого даже воздух вокруг попытался отползти подальше, погремел внутренностями — и вдруг ожил. Винт завертелся, из выхлопной трубы пыхнуло облаком вонючего дыма.

— Во! Красавцы! — с уважением хмыкнул Лёха. — Пещерный способ, а работает безотказно. Вот поэтому, Саша, он и зовётся «обезьянкой».

Китайцы, довольные собой, махали пилоту. Тот поднял в ответ большой палец — молодцы, мол.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Лёха сидел, поджав ноги, и читал свежую… ну как свежую… всего-то недельной давности газету «Правда» за двадцать второе июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Газету он выцарапал у политрука с трудом, почти с унижением, под клятвенное обещание вернуть целой, сухой и не заляпанной.

— Даже селёдку заворачивать не буду, а уж про «в туалет пойти» вообще молчу, — пошутил Лёха, аккуратно развернув пахнущую дешёвой типографской краской бумагу, чем вызвал приступ истеричной, подозрительной настороженности у товарища политработника.

Он откинулся на составленные из ящиков сиденье, глубже втянул запах типографской краски, и углубился в чтение главного органа коммунизма, в котором, жизнь кипела в своём особой, газетной действительности.

На первой полосе газета с восторгом рассказывала о повышении темпов комбайновой уборки.

«Трофим Костенко своим агрегатом… за день… заменил 680 колхозников… и 120 лошадей, 38 лобогреек и 9 сложных молотилок…» — Всем бы такой агрегат! — радовался успехам советского комбайнёра наш герой. — Из трактора ЧТЗ и двух комбайнов «Сталинец».

«Хороший урожай в капиталистических странах является бедствием для широких масс крестьянства!» — О как! — искренне удивился Лёха. — От зависти к успехам соседей пачками, что ли, мрут⁈ — для сомневающихся в поразившей капиталистов урожайной беде газета поясняла: «Он несет с собой резкое падение цен на продукты, грозит гибелью и разорением многих сотен тысяч крестьянских хозяйств», — причитала газета.

И тут же искренне радовалась, что:

«Обильный урожай у нас — … источник нового подъёма зажиточной и культурной жизни трудящихся нашей страны. Советский народ с… радостью отмечает богатый урожай, как новую победу колхозного строя.»

Лёха перечитал данный посыл несколько раз.

Выходило, что если хорошее зерно выросло у буржуев — крестьянам труба, смерть, погибель и общий вселенский пи***ец. А если у нас — значит, Родина богатеет, народ ликует и все пляшут на гумне до рассвета.

Советский Союз, в отличие от презренных буржуев, нашёл удивительно изящный способ защитить крестьянство — брак, неликвид и родные овощебазы встали надёжной стеной на пути гибельных ударов перепроизводства. Пока капиталистические фермеры дрожат, глядя на падающие цены, советский человек смело и заинтересованно смотрит в прилавок, не появится ли там эти самые излишки.

«Сгноим на наших овощебазах весь буржуйский кризис перепроизводства», — посмеялся Лёха, вспомнив, как ночами разгружал в студенчестве вагоны с картошкой.

Тут же аж в четырёх статьях бодро, но тревожно пересказывали хитросплетения переговоров Англии и Франции с Германией по поводу Чехословакии.

«Чехословацкое правительство создаёт слишком много трудностей… французское… собирается оказать на него давление, что бы оно стало более сговорчивым…» — «Пи***ец Чехословакии, похоже, настал,» — отметил Лёха про себя, пробегая глазами текст.

Следом газета радовала глаза фотографией физкультурников, выстроившихся ровными рядами, с какими-то шестами. «Подозрительно на пики крестоносцев похожи…» — подумал Лёха.

И, наконец, отдельной парой столбцов прямо посредине первой страницы шла статья о том, что Советский Союз решительно посылает на… «необоснованные представления и требования японского правительства»

Он читал это почти с улыбкой, наслаждаясь формулировками, пока взгляд неожиданно не зацепился за выбитые газетным шрифтом слова:

«…к западу от озера Хасан.»

«Опа, — подумал Лёха. — А ведь и правда. Я что-то про Халхин-Гол всё вспомнить пытаюсь, но он в тридцать девятом, что ли, был. А ведь был ещё и инцидент на озере Хасан. За две сопки у излучины реки воевали же… и точно где-то в тридцать восьмом. Маршала Блюхера тогда ещё расстреляли за то, что он не разобрался в линии партии и фактически сдал японцам эти две сопки, избегая обострения конфликта.»

Мысль накатила неожиданно ярко, как будто кто-то включил в голове лампу дневного света — с тихим щелчком, всполохом и плавным прояснением в памяти. Он и правда в прошлой жизни бывал во Владивостоке — целый месяц там торчал, принимающие ребята его возили вдоль и поперёк края, и однажды они смотались на озеро Хасан. На рыбалку, конечно. Прежде чем ехать, оформляли разрешение на въезд в погранзону, толклись в какой-то конторе, ждали, когда нужный человек вернётся с обеда и проставит печати.

На вопрос, где именно воевали и можно ли туда пройти, местные сперва изобразили грустные рожи, ткнули пальцем куда-то за озеро и кислыми голосами выдали:

— Вон там. Но там теперь Китай! Виза нужна.

Лёха тогда ещё не поверил. Ну как это так! Не может быть, что эти самые сопки, за которые воевали, передали Китаю в рамках уточнения границы⁈

И правда, через несколько минут местные ребята хохоча объяснили, что тут это любимая приморская байка: мол, «сопки давно Китаю отдали». На деле же граница там всегда шла по самому хребту, по тем самым высотам, за которые в тридцать восьмом и дрались. Передавали Китаю потом совсем другие места, за тысячу километров севернее, а Заозёрная с Безымянной как стояли, так и стоят.

— Если ноги не жалко — полезли. Только пропуск готовь, погранцы там сто процентов отловят. До границы всего несколько сотен метров, они там по кустам сидят.

— Надо Кузнецову написать… но вряд ли успеет дойти, — подумал Лёха, аккуратно складывая газету с намерением вернуть печатную драгоценность политруку, ну и… поучаствовать в намечающейся тусовке, — усмехнулся Лёха.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Комсомолки ему не досталось. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

В этот раз новейший американский транспортный борт DC-3 лично товарища Ворошилова привёз не только почту, припасы, но и печатное слово в живом и очень завлекательном исполнении.

Журналистка из «Комсомольской правды» оказалась бойкой, самоуверенной до блеска в глазах и не сомневающейся, что весь Советский Союз только и ждёт её передовиц из далекого Китая. Лёхе она чем-то неуловимо напомнила одну знакомую рыжую мадемуазель из той же газеты.… или всё-таки уже мадам — улыбнулся Лёха, — Ох уж эти мужчины, с вами рядом разве уснёшь, пишите, что девушка! — с ностальгией вспомнил он свою шутку, ставшую любимой присказкой Наденьки.

Перед штабной землянкой толпилось человек тридцать — и китайцев, и наших.

— О! Смотри, Шурик, в наше сельпо газеты завезли! — пошутил Лёха, но глаза смотрели не на газеты, а куда-то сбоку от толпы.

Хватов из далека завистливо смотрел на темненькую активистку и крутящееся вокруг неё начальство и грустно улыбнулся, произнеся: дам, но не вам.

— Смелее, штурман! Ты пока не осознал собственное преимущество в её глазах перед всей этой крутящейся вокруг нее братией! — толкнул в бок его Лёха, глядя издалека на творящийся вокруг примадонны шаманские танцы.

— Да ладно прикалываться! Какое же⁈ — недоверчиво посмотрел на него штурман.

Ответить на заданный вопрос подробно Лёха не успел.

Навстречу к нему шёл крича что-то радостное и размахивая руками высокий, парень с темными вьющимися волосами и кинокамерой на боку. Лёха прищурился. Что-то знакомое было в этом кудрявом силуэте.

Фотограф подскочил почти вплотную и сказал на испанском:

— Салуд, руссия! Льёха! Привет!

— А! Азохен вэй, боярин, — улыбаясь во все тридцать два зуба отозвался Лёха давнее приветствие на идише.

— Шалом, православный! — привел в шок с любопытством прислушивающееся вокруг общество кучерявый фотограф и полез к Лёхе обниматься.

— Какими судьбами я вижу товарища Фридмана здесь, в нашей деревне? — спросил Лёха фотографа, переходя на испанский и улыбаясь широко и как-то по-домашнему.

— Вот и не угадал, я теперь «знаменитый и богатый американский и французский фотограф» Роберт Капа! — заржал в ответ кучерявый товарищ с кинокамерой. — Договорился с вашими и приехал снимать борьбу китайского народа против японцев. Видел, какая королева меня сопровождает⁈ Пошли познакомлю!

Они переглянулись — и на секунду вернулись туда, в Испанию, в дым, пыль, яростные крики испанских ополченцев, на улицы Мадрида и совместную пьянку с Хэмингуэйем и Кузьмичом.

Наобщавшись, Леха даже не мог представить, насколько будет рад получить такой привет из прошлого, из солнечной Испании.

Однако самую щедрую рекомендацию Лёхе и примазавшемуся к нему Хватову сделал вовсе не «великий фотограф» Роберт, а их непосредственный командир — Тимофей Хрюкин.

Момент был получился выбран почти артистически точно. Журналистка стояла, слегка наклонив голову, демонстрируя интерес к семейной фотографии, которую Тимофей Тимофеевич держал с оттенком искренней гордости. И вот когда она подняла взгляд, собираясь задать вопрос о детях, Хрюкин вдруг оторвался от снимка и, широко улыбнувшись, махнул рукой:

— Алексей! Саша! Идите-ка сюда!

Хрюкин повернулся к Анне, сияя и радостно произнёс:

— Анна Валентиновна, знакомьтесь! Это наш героический морской экипаж. Капитан Хренов и лейтенант Хватов. Единственные НЕЖЕНАТЫЕ люди во всей округе!

Лёхе почудилось, что их представляют словно породистых жеребцов для королевской конюшни.

Журналистка подняла брови, задержав взгляд на обоих чуть дольше, чем требовал профессиональный интерес. В уголках её губ мелькнула едва заметная тень улыбки с лёгкой искоркой.

Лёха почувствовал, как Хватов незаметно дёрнул его за рукав, молчаливо выражая общую мысль:

«Ну всё, командир нас сдал…»

Но было поздно. Анна уже сделала шаг вперёд.

Она посмотрела на Лёху так, будто перед ней оказался не просто лётчик в лётном комбинезоне, а редкая находка для статьи — и, возможно, для чего-то большего. Её глаза распахнулись — живые, любопытные, блестящие, как стекло после дождя.

— Алексей… — произнесла она, словно пробуя имя на вкус. — Александр. Очень приятно. Тимофей Тимофеевич рассказывал, как утопили авианосец. Осветите для молодых советских читателей… как это было?

Последние слова она выдохнула низким, глубоким голосом, от которого у Лёхи по спине пробежал лёгкий холодок, и ощутимо поднялись волосы по всему телу. Он машинально глянул на Хватова — бесстрашный, невозмутимый штурман сейчас напоминал мягкий воск, который плавится под жарким солнцем.

— Сильна… — уважительно отметил Лёха про себя.

Хотелось шагнуть к ней ближе, припасть к этому тёплому, гибкому, молодому женскому телу, вдохнуть запах её волос, целовать эти красивые губы, заглянуть в огромные глаза, слушать этот голос — глубокий, мягкий и обволакивающий. На секунду Лёху даже покачнуло от внезапно накатившего желания. Однако врождённый юмор и здоровый, натренированный опытом цинизм мысленно схватили его за шкирку и треснули по башке:

— Героические китайские лётчики ХуКин Тоу и Сунь Хунь… — начал он с видом человека, раскрывающего великую военную тайну. Продолжение «в чай» Лёха благоразумно умолчал.

Глаза журналистки в ужасе распахнулись ещё шире — казалось, они вот-вот выпадут на землю.

Середина июля 1938 года. Гостиница советский миссии в городе Ханькоу.

Восходящая звезда московской журналистики Анна Логинова раскинулась на кровати так, будто её расплавили на солнце и забыли собрать обратно — с закинутыми за голову руками, в совершенном, бесстыдном ничегоненадевании, чувствуя, как по коже лениво ползёт жар. Воздух в Ханькоу был таким густым и жарким, что его можно было резать ножом, но настроение у неё было удивительно светлым. Командировка, как ни крути, получалась удачной.

Ради одного этого шёлкового магазина стоило ехать через полмира. Переводчица из советской миссии, взявшая над Анной шефство, повела её в местный «магазин белья».

Аня пропала там сразу и безвозвратно.

Когда-то она даже прыгала с парашютом в ОСОВИАХИМе и, запихивая в ранец тугой шёлковый купол, не могла не думать, сколько прекрасных панталон, лифчиков и прочих хороших вещей вышло бы из одного такого «парашюта». Здесь же, в тесной китайской лавке, было сосредоточено не один и не два десятка таких куполов — только уже аккуратно перекроенных, подшитых и созданных именно для того, для чего шёлк, по мнению Анны, и должен был служить.

Анна только и смогла выдохнуть:

— Я хочу всё. И сразу надеть!

Шёлк. Кружево. Фасоны — тонкие, изящные. Цены… ну можно себе позволить даже с командировочных. Смешные, после московских «Галантерей», да и не было там ничего похожего, даже по спецталонам.

Они с переводчицей еле дотащили приличных размеров тюк до её номера.

А сейчас, лежа на кровати в мягких, прохладных шёлковых трусах, Анна никак не могла прогнать из головы совсем иные мысли… о двух лётчиках.

Нет, менять фамилию ни на Хватову, ни тем более на Хренову она не собиралась. Но…

Штурман был ей симпатичен. Даже очень симпатичен. Она прогулялась с ним по набережной, даже целомудренно чмокнув на прощание… В губы — хихикнула Аня. И… и, наверное, она была бы не против продолжения отношений. Саша был ей понятен. Улыбчивый, спокойный, хороший парень, который смотрел на неё как загипнотизированный. «Можно было бы со временем вылепить вполне приличный вариант», — решила Анна.

А вот его командир…

Она закрыла глаза — и вдруг, совершенно неожиданно, перед внутренним взором всплыло лицо. Сильное. Уставшее. Обветренное.

Анна вздохнула, вспомнив, как он рассказывал про «героических китайских лётчиков» с этими развратными именами, — она снова хихикнула — при воспоминании о которых у неё до сих пор дёргались уголки губ. Да и остальной рассказ было в пору печатать в Крокодиле. Хорошая кстати идея, заодно и там тиснуть, надо с главредом будет согласовать. Потом она представила, как её очерк напечатают на первой странице Комсомолки. И тут она вспомнила, как в конце, словно между делом, он спросил, не знает ли она, что с Надеждой Ржевской.

— Ну, Надька… ну дура феерическая, — ей очень понравилось необычное слово, употреблённое лётчиком, — если упустила такого мужика. Лётчик, герой, и совсем не страшный к тому же. А разговаривает как интересно. Подумаешь, дома нет месяцами. Зарплату-то выдают регулярно, а что дома нет… так, может, и не так уж плохо…

Она тогда ответила:

— Ржевская? Надежда? Из спортивной редакции? Так она же уехала на Север. Я слышала, в длительную командировку. Уж не знаю, может, соревнования между белыми медведями освещать! — по изменившемуся лицу лётчика она поняла, что шутка вышла не очень удачная.

Анна прикусила губу и снова вытянулась на кровати.

И главное — он на неё не реагировал. Точнее, реагировал… но так, что это только сильнее подзадоривало.

Словно был исключительно опытен и ему было не двадцать пять лет, Аня выяснила этот момент, а намного больше.

Смотрел на неё с лёгкой улыбкой, будто видел насквозь все её женские приёмчики. Знал и позволял ей играть, наблюдая со стороны, как взрослый человек наблюдает за ребёнком, который уверенно строит «ловушку», думая, что придумал что-то новое. И от этого по спине пробежал знакомый горячий укол — смесь лёгкого стыда, азартного волнения и непрошеного уважения.

В такую жару мысли почему-то становились особенно яркими.

— Надо будет завтра напроситься и снова с ним пообщаться, и там уже решать, — подумала товарищ Логинова и счастливо перевернувшись на бок, уснула.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Ранним утром аэродром разорвал рёв огромного числа моторов. Советские самолёты со звёздами Гоминьдана на крыльях, выстроившись строем звеньев по эскадрильям, пошли на взлёт. Тимофей Хрюкин, улыбаясь, помахал рукой провожающим самолёты механикам. Заключительная машина несколько отличалась от своих собратьев шарообразной верхней турелью и небольшим знаком морской авиации, нарисованным под ней.

В переговорном устройстве раздался весёлый голос Хренова:

— Хватов! Просыпаемся! Выкидываем всех королев из головы, по ночам спать надо, а не блудняками заниматься. Включай свой секундомер, поехали вручим японской переправе пакетик леденцов.

— Командир! Вон вчерашняя журналистка машет! — влез в разговор Абдулла, «одолженный» на этот вылет с флагманской машины Хрюкина.

— Где? — раздался голос пытающегося высунуться из верхнего люка Хватова.

— На развороте посмотришь! Только выпавшего без парашюта штурмана нам не хватало! — остудил любовные порывы командир Хренов.

Самолёт оторвался от полосы и полез набирать высоту, исчезая на очередной «блудняк» в жарком китайском небе.