Начало июля 1938 года. Бомбардировщик без торпеды над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

СБ лёг в правый вираж, крен мгновенно ушёл к сорока градусам, машина потяжелела на штурвале. Дав полный газ, Лёха отправил самолёт в разгон и плавный набор высоты. Через двадцать с небольшим секунд, набрав метров сто пятьдесят над Янцзы, он сбросил газ правого, нижнего двигателя, и самолёт буквально вкрутился в вираж, вычерчивая круг быстрее, чем казалось возможным. Лёха выровнял свою СБшку над Янцзы, и весь экипаж занял места в первом ряду партера, не отрываясь наблюдая, как белая пузырьковая стрела почти добежала до маскировочных сетей.

Вся бухта лежала перед Лёхой как на ладони. Авиатранспорт под сетями выглядел огромной тёмной тушей, вросшей в заводь; даже отсюда было видно, как под ветром дрожат бамбуковые рамы маскировки. А вот за кормой, почти вплотную, пряталась баржа. Широкая и забитая под завязку — под пологом сетей угадывались тёмные, составленные друг на друга цилиндры бочек и сложенные в штабели контуры ящиков.

То ли капризное изделие туманных оружейников проявило своеволие, то ли течение Янцзы внесло свои коррективы, но было видно, что она промахивается мимо огромного корпуса авиатранспорта, уходя ему под корму — не попадая буквально в какие-то метры.

— Командир… — простонал стрелок по внутренней связи. — Она же мимо идёт…

— Не ссы, Шура… — только и сумел произнести Лёха, не отрывая взгляд от торпеды.

Торпеда исчезла под кормой «Кагу Мару» так быстро и бесшумно, что на миг казалось — её вовсе и не было. Только вспухшая полоска пузырей, перерезавшая мутную воду, упрямо тянулась туда, где скрывался под сетями огромный корпус.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Начало июля 1938 года. А виатранспорт японского флота «Кагу Мару», передовой пункт базирования недалеко от Аньцина.

Юдзи Тэракава кашлял — горло саднило от дыма. В машинном отделении бушевал огонь: первая бомба угодила прямо в трубу, вызвав пожар. Снизу шёл чёрный дым, едкий, с масляной гарью.

— Пожарная партия, к середине корпуса! — хрипел он в переговорную трубу. — Закрыть переборки!

По палубе уже метались его люди, две группы тянули шланги, но давление упало — где-то лопнула магистраль. Вторая бомба разорвалась между самолётов на палубе, третья легла прямо возле правого борта — так звонко, что корабль весь вздрогнул. Внизу, у самой ватерлинии, образовалась небольшая рваная дыра, через которую вода нашла дорогу внутрь с сиплым и злым шумом.

— Тай-и! — выкрикнул лейтенант Сакамото, еле держась за поручень. — Штатная помпа встала!

— Подключить аварийную! — орал Тэракава, перекрывая рёв огня. — Шевелитесь!

Гидросамолёты на палубе шипели от жара, пламя лизало их кромки, отрывая лоскуты ткани.

Сверху, с мостика, резко ударила пулемётная очередь. Длинная, бешеная, дрожащая красной нитью в воздухе. Наконец-то их пулемётчик справился с затвором и дал очередь по второму самолёту, заходящему для атаки.

Новая вспышка пожара осветила мостик, и Тэракава вытер ладонью лицо.

И тут крик сигнальщика прорезал шум на мостике:

— Торпеда справа по корме!

Юдзи даже не сразу понял о чём это. Лишь бросившись к леерам мостика и перегнувшись, он увидел её.

Белая полоса под водой. Идущая прямо туда, где его матросы отчаянно пытались отдать тросы баржи, пришвартованной вплотную под кормой.

— Отдать швартовы! Немедленно! — сорвался он на визг. — Отвести баржу от борта! Быстро!!!

Торпеда нырнула под корму его корабля.

Пламя выросло шапкой — гигантской, злой, красно-жёлтой, как будто сама река взорвалась адским пламенем. Ударная волна пришла позже — как пинок чудовища.

Она треснула наклонившегося Тэракаву в задницу так, что казалось, от воздушной клизмы перехватило дыхание, оторвала его от палубы, будто он и не весил шестьдесят пять килограммов, сорвала с него брюки, явив миру неаппетитное зрелище. В системе координат Тэракавы мир перевернулся и понёсся вокруг. В привычных же координатах его подбросило метра на три–четыре вверх и ещё отправило, вращаясь, в свободный полёт за борт.

В безумном полёте он успел увидеть, как палуба «Кагу Мару» выгнулась, будто её ударили снизу. Авиакраны мгновенно согнулись, словно были сделаны из мокрого тростника. Три гидросамолёта — его гордость — взлетели с палубы, как нелепые игрушки. Один перекувырнулся через фальшборт и воткнулся в воду, задрав хвост. Остальные разломало на части.

Юдзи Тэракаву, летящего голой задницей вперёд, мысль ударила молнией: «Моё фундоси… Еб**ый стыд…»

Позже, конечно, в богослужебных хрониках Атемасу это перепишут как «священный позор», «высшую финальную жертву офицерской чести» и прочую ритуальную благоглупость.

Но в тот момент — нет. В тот момент он думал именно так.

(Фундоси — японская набедренная повязка. Не трусы, а полоска ткани, продетая между ног и завязанная на поясе. Легко рвётся и слетает при рывке или ударе.)

И тут мутная китайская река приняла его в свои объятия.

«Кагу Мару» дёрнулся, подался вперёд, а потом медленно, с тяжёлым стоном металла, стал заваливаться на бок, открывая миру своё ржавое днище.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик Хренова над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Лёха даже услышал собственное дыхание — будто весь мир задержал воздух вместе с ними. Секунда. Другая.

Сначала он увидел, как под сетями словно вспыхнул чужой, нездоровый свет — короткая, густая, красная вспышка, будто кто-то снизу ткнул раскалённым прутом в низ баржи. А через миг всё это рвануло наружу.

Баржа взлетела вверх, словно её поддели гигантским ломом. Красно-чёрное пламя вырвалось из-под сетей широким столбом, мгновенно слизав маскировку и вышвырнув в воздух множество обломков. Тяжёлый, насыщенный, масляный огонь разорвал бухту. Огромная густая багровая туча взлетела над водой и стала рассыпаться хлопьями чёрного дыма.

Взрывная волна догнала самолёт через пару секунд, тряхнула машину, как на гигантской воздушной яме, отозвалась в седалищах и на штурвале. СБ снова лёг ровно на курс, сердито вибрируя после толчка.

— А-а-а! Попали! — забивая эфир, в восторге орали все три члена бомбардировщика.

Ещё мгновение — и там, где была баржа, остался один кипящий, горящий кратер воды.

Лёха выдохнул только тогда, когда понял, что снова держит штурвал двумя руками.

Он выровнял машину и потянул штурвал на себя, набирая высоту над Янцзы. Домой. И тут в шлемофоне раздался встревоженный голос стрелка:

— Командир, а левый двигатель парит! С левого крыла… за нами белый шлейф тянется!

Лёха кинул взгляд влево — и в самом деле, из-под корня крыла тянулась белёсая струя, как тонкий шнур, туман, уходящий по ветру.

Секунд двадцать тянулось настороженное молчание, затем штурман и стрелок спросили одновременно:

— Прыгать будем?

— Желающие освежиться могут приступать к принятию водных процедур, — несколько нервно пошутил Лёха, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри неприятно похолодело.

Если пожар — прыгать надо быстро. Как только непротектированные баки подхватят пламя и рванут, их СБ разлетится в воздухе на мелкие клочья, унося с собой людей, которые в лучшем случае успеют понять, что уже мертвы.

Но дым… дым не был чёрным. За ними тянулся белёсый след, как пар от вскипевшего чайника.

Лёха впился взглядом в левый мотор — температура воды уползла вверх, стрелка дрожала за границей в красной зоне.

— Понял, радость моя… — сказал он самому себе, закрыл топливный кран левого двигателя и щёлкнул магнето.

Левый мотор заглох, винт встал. Самолёт тут же потянуло влево, словно кто-то придержал его за крыло. Лёха отработал педалями и штурвалом, вернув машину на курс.

— В радиатор, похоже, попали, пид***асы проклятые… — пробормотал он.

Он обернулся, насколько позволяли ремни, и ещё раз глянул на крыло — чёрного дыма не было.

— Ждём. Когда надо будет прыгать — я скомандую, — произнёс Лёха, нажав тангенту, уже почти уверенный, что пожара всё-таки не случилось. Уловив эту уверенность в его голосе, экипаж промолчал.

Лёха украдкой посмотрел на высотомер:

— Высоты потеряли немного, но её и так было метров двести — почти на бреющем шли, — подумал он.

Он прибавил обороты единственному оставшемуся мотору — тот зарычал сильнее, и самолёт стабилизировался.

Лёха попробовал аккуратно взять штурвал на себя. Самолёт лениво отозвался, пытаясь в ответ завалиться влево, на раненое крыло. Вверх он лез, но буквально по сантиметрам, неохотно и очень медленно.

— Нда… набрать хотя бы тысячу семьсот, чтобы перескочить через Дабашань, нечего и думать, — грустно констатировал Лёха.

— Штурман, сколько нам до Ханькоу, если вдоль Янцзы, вокруг хребта? — стараясь придать своему голосу спокойствие, спросил он.

На мгновение в самолёте воцарилась странная тишина — если это вообще возможно при рёве единственного мотора.

— Сейчас скажу. — Хватов во всём любил точность. Хорошее качество для штурмана, но теперь оно только злило Лёху.

— Саша! В жопу точность! Сколько примерно? Триста? Двести пятьдесят? И до фронта сколько?

Начало июля 1938 года. Транспортный борт DC-3 между Ланьчжоу и Ханькоу.

Журналистка газеты Комсомольская правда Анна Логинова третью неделю добиралась в Китай. Не сказать, чтобы она рвалась в эту командировку, но любопытство — жадное, живое, профессиональное — грызло её изнутри, да и главред очень просил. Двадцативосьмилетняя, высокая, эффектная брюнетка с выразительными глазами и красиво очерченными, чуть капризными губами, она прекрасно знала цену своей внешности и тому интересу, который вызывала у мужчин, — и пользовалась этим вниманием не то чтобы совсем уж беззастенчиво, но исключительно умело.

Китай поразил её сразу. Контраст — вот первое слово, пришедшее в голову. Пафосные фасады, разряженные правители, роскошные приёмы, и за углом — грязь, тени трущоб и зверская нищета. Анну разрывало между восхищением и отвращением.

И вот теперь — заключительный перегон до Ханькоу.

Ей повезло поймать транспортный самолёт самого Ворошилова — новенький DC-3 — и теперь вокруг Анны вились лётчики, наперебой предлагая помощь, уступая места, приглашая в кабину и мечтая о репортаже на первой странице. Аня не могла разбить их ожидания — заинтересованно записывала откровения в блокнот, приоткрывая рот и старательно распахивая глаза.

Теперь, сидя на жёстком бортовом сиденье, она мечтала. Ещё час — и Ханькоу, новая столица Китая. Центр войны, интриг и побед. Её ждали фотографии, репортажи о героях-лётчиках, и, конечно же, новые знакомства — ведь судьба всегда благосклонна к тем, кто не боится идти вперёд. Да и о муже уже пора подумать, недавно решила Аня.

Она глубоко вздохнула, прижалась к вороту тулупа щекой и улыбнулась. Пожалуй, эта командировка всё же стоила того, чтобы терпеть три недели дорог.

Начало июля 1938 года. Пара бомбардировщиков не далеко от Аньцина.

— Триста десять до Ханькоу… если прямо вдоль гор, — Сухов прокашлялся. — Ну, может, чуть меньше, если где-то срежем… А до фронта — зависит, где он теперь…

— Прибью гада, — не удержался Лёха.

— По карте — сто шестьдесят, — быстро проговорил штурман.

Лёха кинул взгляд на топливомер. Ну, в общем, должно хватить, но в режиме «экономия до последней капли».

Он попробовал дать небольшой крен вправо. Самолёт взбрыкнул, не желая задирать больное крыло. Крутить двести семьдесят через левое крыло над рекой Лёха побоялся. Так они на пару — взбрыкивая, чуть теряя высоту, отруливая вправо и снова суть набирая — за несколько минут одолели градусов сорок пять вправо, взяв курс к тёмно-синим зубцам гор вдали.

СБ на одном моторе летел отвратительно — он терпел полёт. Стрелки температуры воды и масла правого двигателя дрожали у красной риски — 95°. «Спирт „Рояль“…» — почему-то пришло в голову Лёхе. Дальше только перегрев, но если придётся сбросить газ — потерянную высоту уже не вернуть.

Машина словно зависла, как огромный задыхающийся бегемот, но всё же упрямо ползла вверх — по сантиметрам, с отдышкой, по крупицам.

И тут ожил стрелок:

— Командир! Хрюкин заложил вираж и снижается! Идёт к нам!

Лёха покрутил головой, но не увидел приближающийся самолёт и опять сосредоточился на пилотировании своего аэроплана.

— Командир! Ребята идут выше и метров на триста позади, — через пару минут снова сообщил стрелок.

Минут двадцать ничего не происходило. Ковыляющий на одном моторе Хренов и привязанный к нему Хрюкин отошли от реки километров на тридцать, оставили Аньцин по левую руку и подошли вплотную к горам. Лёха сумел выжать из машины всё, что она могла дать в таком состоянии, и набрал аж целых шестьсот пятьдесят метров высоты.

Стрелок первым нарушил вязкую тишину в наушниках:

— Командир! Вижу сзади справа и здорово выше, со стороны Аньцина… Нас пара точек догоняет, далеко пока! — подал голос стрелок. — У хрюкинского стрелка колпак закрыт, они не видят ничего.

— Не было печали… — протянул Лёха и уже тише, почти себе под нос, добавил: — но купила баба порося. Смотри в оба.

Попытка подать сигнал покачиванием крыльев ни к чему не привела. Лёху и без того периодически качало, так что жест остался незамеченным.

Минуты тянулись вязко, как смола. Минут через пять в наушниках снова ожил стрелок:

— Командир… Пара бипланов, японцы. Пара километров до них. Догоняют.

— Покрути свою шарманку вправо-влево, чтобы Сухов заметил, потом дай короткую очередь по направлению японцев, — приказал Хренов.

Сзади простучала короткая трель ШКАСа.

— О! Проснулись! Хрюкинцы засуетились, колпак сбросили и пулемёт выкатили.

Хрюкин сократил дистанцию и теперь шёл правее, метрах в пятидесяти–семидесяти позади Лёхи. В этот момент японцы догнали хромающий СБ и зависли метрах на пятистах выше, изучая обстановку, будто прицениваясь, и затем ринулись вниз. Им навстречу сразу потянулись огненные нити ШКАСов.

Первая атака у японцев не удалась. Зато стрелки бомбардировщиков свели свои трассеры на самолёте ведущего и изрядно его потрепали.

Провалившись вниз, японцы попытались зайти снизу и сзади, целясь в ползущий СБ Лёхи. Стрелок куда-то палил из нижнего пулемёта, сопя и ругаясь на телескопический прицел.

— Да, вот тебе Красная Шапочка и Серые волки! — подумал Лёха, стараясь хоть как-то маневрировать.

— Командир, фронт прошли, — как всегда вовремя подал голос Хватов.

Хрюкин дал газ и буквально спикировал под самолёт Лёхи, подставляя атакующие истребители своему, торчащему за верхним пулемётом стрелку.

Абдулла не разочаровал, влепил несколько длинных очередей — и снова в ведущего японца. Тот, правда, тоже успел прошить хвост хрюкинской машины, прежде чем враги отвалили в сторону, уходя на набор. У ведущего за кормой потянулся рваный дымный хвост.

Хрюкин дал газ и тоже стал набирать высоту, стараясь выйти на одну высоту с Лёхой. Сам же Лёха мог лишь осторожно и плавно сваливать самолёт на больное крыло, пытаясь ускользнуть с линии прицеливания — и при этом судорожно борясь за остатки высоты.

В третью атаку японцы поменялись. Ведущий отставал всё больше и больше и стрелял издалека, зато ведомый заходил с фанатичной решимостью.

Очередь японца хлестнула по левому крылу Лёхи, оставив ровную строчку пуль, прошлась по мёртвому мотору. Но и стрелки не остались в долгу. Лёхин верхний пулемёт забился в припадке, хрюкинский Абдулла тоже не переставал поливать длинными очередями атакующий истребитель. Тип девяносто пятый дёрнулся, плюнул сизым дымом, и мотор японца встал. Тот перевернулся через крыло и стал планировать вниз, в скольжении к далёкой земле.

Хрюкинский самолёт поравнялся с Лёхой, и Лёха увидел скалящегося Тимофея, радостно машущего ему рукой.

— Обосраться и не жить, — выдохнул Лёха.

Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

В штабе советских добровольцев на аэродроме под Ханькоу день клонился к вечеру, но жара и не думала спадать. В землянке штаба пахло табаком, бензином и чем-то ещё, тяжёлым, как улицы Ханькоу после ливня. Над столом качалась на длинном проводе электрическая лампа — каждые два-три шага проходящего товарища раскачивали плафон, и свет дрожал, как в старом кино.

Командир группы бомбардировщиков, Тимофей Хрюкин и его штурман Иван Сухов сидели над столом, сутулясь одинаково устало: один диктовал, другой печально скрипел пером по бумаге.

Хрюкин диктовал сухим голосом человека, в котором выжали всё, кроме упрямства:

— «…В ходе вылета в район Аньцина в южной излучины Янцзы китайскими лётчиками майором ХуКин-Тоу и штурманом Сунь Хунь обнаружено плоскопалубное судно длиной до ста сорока метров под маскировочными сетями… скорее всего производящее обслуживание гидросамолётов…»

Сухов старательно выводил пером чернильные буквы — так, как его научили ещё в четвёртом классе школы, который он закончил в двенадцать лет, прежде чем пойти работать ремонтным рабочим на железную дорогу. Потом были и пехотная, и лётная школа, и курсы штурманов, но почерк так и остался… спорным.

Хрюкин устало продолжил:

— «…Экипажем произведён сброс шести авиабомб калибра сто килограммов… наблюдалось одно–два возможных попадания… отмечено падение самолёта за борт… судно, по всей видимости, повреждено…»

Сухов поставил точку, выдохнул — и в этот момент в землянку влетел Лёха.

Не вошёл — влетел. Сквозняк, вихрь, энергичная стихия в человекообразной форме.

Он сунул руку Хрюкину, которую тот автоматически пожал, пробежал глазами рапорт, нахмурился, тяжело выдохнул и посмотрел на Сухова и на Хрюкина так, будто они в рапорте предложили сдать Владивосток в аренду японцам.

— Товарищ Сухов… — непонятно почему, но Хренов всегда начинал обращение к Ивану Степановичу именно так, радостно при этом улыбаясь, — нельзя же настолько соответствовать своей фамилии. Ты что, генералисимуса не уважаешь?

Сухов моргнул:

— Какого генералисимуса? Маршала Ворошилова?

— Суворова! — Лёха хлопнул ладонью по столу рядом с рапортом. — Он нам завещал: пишите больше — чего их, басурман, жалеть!

Хрюкин захрипел, сдерживая смех, но не стал вмешиваться, с удовольствием наблюдая разворачивающийся спектакль.

— А вот это что такое? — Лёха ткнул пальцем в рапорт. — «Плоскопалубное речное судно»⁈ Вот помнится, была у меня подруга… та, да, была, как ты выразился, совсем плоскопалубная!

Хренов сделал одухотворённое лицо:

— Если выглядит как говно, пахнет как говно и с расстояния похоже на говно — значит, это японский авианосец!

Хрюкин заржал, уже не пытаясь подавить смех. Иван Сухов попытался возразить:

— Но оно же…

— Т-с-с! — Лёха поднял палец. — Мы же грамотные люди. Это же японская техника — ну не очень получилось у проклятых милитаристов говно в повидло переработать!

Он ткнул в следующую строчку:

— «Неизвестного названия»⁈ Ты что, нашему товарищу маршалу здоровье не бережешь⁈ Как он это читать будет? Инфаркт ему обеспечен. Судно же японское?

Сухов обречённо кивнул.

— Как будет Япония?

— Жапань! — впервые за беседу уже заржал и Сухов.

— Все таки хочешь ты нашего маршала сразить в самое сердце! Представь если так и напишут в газете «Правда» — соколы Ворошилова — ХуКин и Сунь Хунь — попали в «Жапань-мару!»

ЯМАТО! Вот древнее название Японии! Ты прям так и пиши: «Ямато-мару». У них всё дерьмо, что плавает точно Мару! В туалет сходил — снова Мару!

Хрюкин уже открыто смеялся, Лёха снова наклонился к бумаге:

— «Возможные попадания»… Да это мы с вами получим возможные попадания в задницу, если такое отправим! Пиши: «Зафиксировано не менее трёх попаданий»!

Он щёлкнул пальцами:

— И одно обязательно опиши как «исключительно яркое — характерное для взрыва топлива и боезапаса». Талантливо, душевно и убедительно,.

Сухов тихо стонал.

— «Один самолёт», «похоже». Ты, товарищ Сухов, наверное неграмотный. Считать не умеешь! Ты вот сколько самолетов видел, что упали за борт? Один? И я один, твой командир один видел, и Хватов один, и даже ваш Абдулла один уж точно видел! Вот видишь, уже пять! Значит добавляй: «Наблюдали множественное падение горящих самолётов за борт». Множественное! Чтобы даже самый тупой штабист понял, что один самолёт точно упал!

Сухов смеялся, но писал. Спорить с Лёхой было дело неблагодарное.

Лёха поставил финальную точку словами:

— И в конце печатными буквами! Чтобы штаб ни разу не проморгал: «Авианосец перевернулся, утонул и от этого вышел из строя».

— А вы тогда куда попали торпедой? — осторожно спросил Иван Сухов.

Лёха снова укоризненно посмотрел на него, как на ребёнка, который вроде как перепутал и успел слопать мороженное у соседа.

— Вы, товарищ Сунь Хунь, всё путаете! И майора Ху**Кина Тоу нифига не уважаете! Нас, советских лётчиков, там вообще не было! Мы, советские добровольцы, никуда попасть вредительской английской торпедой в принципе не могли! Ровно, как и бомбового удара не было!

— Сам ты Сунь! — радостно оскалился Хрюкин и глядя на Лёху, хмыкнул:

— Алексей… да ты, выходит, писатель Хренов!

— Это не я, — отмахнулся Хренов. — Это товарищ Суворов.