Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

У ангара технической службы идущий к самолёту Хрюкин и плетущиеся за ним Сухов в компании со стрелком столкнулись с топающим на вылет экипажем Хренова.

— Физкульт-привет, сухопутному начальству, — улыбнулся он и подстроился в шаг рядом с Хрюкиным, будто они сейчас шли не на вылет, а на зарядку перед завтраком. Лёхин штурман поддержал командира, изобразив отдание чести, приложив ладонь к шлемофону. С болтающимся под задами парашютом это выглядело довольно забавно, если не принимать в расчёт усталость обоих экипажей.

Хрюкин глянул на Лёху исподлобья и довольно мрачно и невольно подумал, что, похоже, Алексей Хренов не умеет унывать даже в таком дурдоме.

У угла ангара, в тени от обшарпанной стены, командиры со штурманами остановились, обсуждая предстоящий вылет. Воздух дрожал от жары, пахло бензином, маслом от горячих двигателей прогретых СБ.

Хрюкин порылся у себя под комбинезоном и вытащил из потайного кармана тёмную, чуть потёртую фотокарточку. На ней — миловидная темноволосая женщина с мягкой улыбкой и двое маленьких детей, несколько испуганно прижавшихся к ней.

— Поля, с мелкими, — произнёс он негромко, голосом, в котором у лётчика слышится что-то нежное и страшно далёкое. Хрюкин отвернулся, глядя куда-то прочь, потом спрятал карточку обратно под комбинезон. — Твои-то пишут?

— Мне некому, — сказал Лёха просто и развёл руками. — Я ж из детдома, а жениться так и не успел. Или не сумел.

Хрюкин посмотрел на него долгим взглядом, полным искреннего, человеческого участия.

— Это ты зря, Лёша… — произнёс он почти строго. — Человек без своих — как самолёт без штурвала. Ладно… — он встряхнул головой, возвращаясь к делу. — Как мы эту «Барыню» ловить будем?

Для читателя, непосвящённого в тонкости участия советских лётчиков в китайской кампании 1938 года, нужно сделать пояснение. Впервые увидев над Ханькоу необычные бипланы истребительной авиации флота — тип И-95 Nakajima A4N, аналоги советских И-15, — и их смену, монопланы И-96 Mitsubishi A5M, близкие к советским И-16, наши лётчики решили, что японцы протащили к среднему течению Янцзы один из своих авианосцев, до этого действовавших вдоль побережья Китая. С того дня и началась охота на загадочную «Барыню» — так в сводках назвали этот предполагаемый авианосец.

— Тимофей, — Лёха стоял, задумчиво рассматривая что-то далёкое на горизонте, — ты моё мнение знаешь, и оно не поменялось. Нормальный авианосец сюда не протащить. Да, даже лёгкий — ну как? Я видел эту дуру под Гуанчжоу, там метров сто восемьдесят — двести длины минимум. А изгибы Янцзы ты не хуже меня знаешь — радиус циркуляции там триста метров от силы. И глубина по фарватеру в районе Аньцина… есть и четыре метра, ну местами шесть–семь. Как он там пройдёт? Или как он самолёты поднимать будет? С якоря? Или полный ход вдоль фарватера даст, когда ветер под углом дует? И главное — а смысл? Полей под аэродромы вокруг завались — думаю, они просто с травы летают. Вот в транспорт снабжения самолётов, поставку горючего и запчастей или даже в базу гидросамолётов — я поверю.

Командир бомбардировочной группы, капитан Хрюкин, стоял, скрестив руки на груди:

— Не скажи. Видели же авианосец. И даже атаковать пытались, — упрямо произнёс Тимофей.

— Да знаю я эту историю, — рассмеялся Лёха. — Разведка китайская орёт: «Барыня встала на якорь в устье! Всем сюда, срочно!» Наши — по газам, мчат в устье, а «Барыни» уже след простыл. Если сейчас и ловить их авианосцы, то у Гуанчжоу. Предлагаю пройтись вдоль Янцзы, пока облаками не затянуло. Найдём достойную цель — попробуем утопить. Вопрос, куда нашу торпеду девать, если ничего не найдём, не садиться же с ней… но вроде китайцы вопят: «Спасите, помогите, хулиганы зрения лишают, толпы кораблей на горизонте».

Хрюкин кивнул, но было видно, что внутренняя упрямая уверенность не отпускала его. Хоть тресни, а он верил — где-то там, среди мути Янцзы, стоит японская авиаматка, и её можно достать.

Согласовав порядок работы, оба бомбардировщика вырулили на почти достроенную бетонную полосу аэродрома Ханькоу. Хрюкин коротко махнул Лёхе — вперёд. Моторы взвыли, и пара бомбардировщиков с гоминьдановскими солнышками, слегка дымя моторами, ушла в разгон.

Соблюдая субординацию, Лёха чуть убрал газ, позволив машине вяло потерять скорость. СБ мягко просел, и Хрюкин, не меняя курса, вышел вперёд. Лёха добавил оборотов и ловко пристроился справа и чуть выше, заняв место в построении. На эшелоне две тысячи пятьсот метров они шли бок о бок, чтоб наверняка пройти через Дабашань — этот большой горный массив, разделявший Ханькоу и Аньцин. Облетать его вдоль Янцзы — был бы крюк километров под сто, а полётного времени оставалось не так что бы и много.

Горы стали медленно оседать вниз, и наконец впереди сверкнула ровная, широкая, как сталь под солнцем, поверхность Янцзы. Там мелькали небольшие суда, вились дымки и сияли глинистые отмели. Реку приходилось буквально «читать» глазами.

Лёха отвалил в сторону, отжал штурвал и тяжелый бомбардировщик с подвешенной торпедой стал лениво снижаться. На пятистах метрах он снова выровнялся самолет, добавив газа и пошёл вдоль реки плавной змейкой, стараясь заглянуть в каждую заводь, в каждый тёмный изгиб фарватера.

Хрюкин же сделал наоборот — добавил газу, мягко потянул штурвал на себя и ушёл вверх. Его борт медленно отставал, набирая высоту. Около трёх километров Хрюкин выровнял машину и тоже вошёл в режим поиска.

Надо признать, что, конечно, «слепой» СБ был не лучшей машиной для разведки, но так уж сложились обстоятельства, что других не было. Так два советских лётчика начали охоту на ту самую загадочную «Барыню», если та, конечно, вообще существовала.

Начало июля 1938 года. А виатранспорт японского флота «Кагу Мару», передовой пункт базирования недалеко от Аньцина.

Двадцативосьмилетний тай-и, капитан-лейтенант флота Юдзи Тэракава стоял на палубе своего корабля, в маленькой заводи под Аньцином, и наблюдал, как его команда ловко спускает за борт гидросамолёт. Лётчик, улыбаясь, махнул рукой — оставались считанные минуты до взлёта.

Его корабль, авиатранспорт «Кагу Мару» — сто тридцать семь метров длиной и семнадцать шириной — стоял в заводи, как длинная речная рыба, загнанная под сети. Протолкнуть такую махину сюда, по коварной китайской реке, было отдельным подвигом. Глубины гуляли от четырёх до семи метров, русло извивалось, отмели будто менялись после каждого дождя, а течение то и дело пыталось развернуть его корабль поперёк реки.

Надстройки спрятали почти полностью. Маскировочные сети, натянутые на бамбуковые рамы, тянулись от борта к борту, превращая транспорт в бесформенный серо-зелёный холм. Торчали лишь стрелы двух кранов да оголовок трубы — словно хрящи под кожей. На палубе, плотно перевязанные канатами, стояли три сложенных гидросамолёта Nakajima E8N.

Но не об этом мечтал молодой капитан-лейтенант, поступая во флот.

Родившись в старой, уважаемой флотской семье, Юдзи Тэракава с детства видел себя на мостике боевого корабля — крейсера, эсминца, авианосца — вой сирены боевой тревоги, шквал команд и дым боя… а не в бухгалтерии запасов и проверке топлива на очередном транспортном пузане.

А получил он — Янцзы. Он конечно понимал, что это очередная ступенька его карьеры, но…

Плавучий склад. Плавучая мастерская. Плавучая авиабаза гидросамолётов — разведчиков для морской пехоты. И в придачу стоящая рядом плавучая баржа, куда сгружали прибывающее топливо и боеприпасы до отправки на берег, престарелый командир которой уважительно называл его старшим.

Он вздохнул и повернулся к начальнику авиагруппы, старому, прожжённому лейтенанту Сакамото, который как раз командовал запуском гидроплана.

— Сакамото-сан… — Тэракава поморщился. — Командуйте взлёт. Раз уж мы здесь — будем делать вид, что мы всё ещё флот.

— Тай-и, — сверкнул тот золотым зубом, — мы служим там, где приказывает Император. И если Император пожелал, что бы эта мутная помойка стала нашим морем…

Флотские истребители уже месяц как базировались на наземном аэродроме ниже по течению. Но гидросамолёты летали даже чаще и больше боевых — корректировали огонь, разведывали переправы, сопровождали колонны специальных морских десантных отрядов флота, по сути морской пехоты, участвовавшей в наступлении на Аньцин и теперь в их стремлении взять Ханькоу. И всё снабжение этой воздушно-речной кухни проходило через него, через его «Кагу Мару».

Его авиаматка ещё недавно была обычным торговым пароходом, но после мобилизации её быстро и жёстко перелицевали на верфях Куре в тридцать шестом: заварили часть люков, усилили палубу под стапели, сняли лишние надстройки, поставили два крана для подъёма гидросамолётов, переоборудовали трюмы под мастерские, склады запчастей и баки для авиационного бензина, и окрасили в тускло-серый речной цвет.

Тэракава порой глядел вниз по Янцзы и чувствовал укол почти детской зависти. Там, ниже по течению, у Нанкина остались его, более крупные, собратья — гидроавиатранспорты флота «Камоэ», «Ноторо», «Камикава Мару». И ещё дальше, в устье у Шанхая базировались настоящие авианосцы Императорского флота — «Хосё», «Рюдзё», «Кага».

А его, самый маленький авиатранспорт в этой цепочке, пусть с приличными 137 метрами длины, протолкнули вверх по реке, под Аньцин, где он стал передовой базой — складом, мастерской, аэродромом на воде и опорой морской пехоты. Он понимал важность задачи… но горечь от того, что он служит здесь, а не в открытом море всё-таки давала о себе знать.

И тут сигнальщик наверху пронзительно закричал.

Тэракава вскинул голову.

Высоко в белой, жаркой дымке неба и пока ещё довольно далеко шёл самолёт. Двухмоторный, современный — он шёл вдоль Янцзы, словно, хищник, пришедший проверить, кто прячется в тени заводи.

У Тэракавы похолодели ладони.

— Остановите взлёт! — Крикнул Тэракава, но его крик потонул в грохоте двигателя, гидроплан вышел из под берега и рассекая воду пошел на взлёт.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик с торпедой над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Минут через десять полёта вдоль Янцзы, оставив в стороне Аньцин, у них впереди по курсу вспыхнуло движение. По мутной воде, оставляя за собой длинный пенистый след, разбегался японский гидроплан — блестящий, юркий, с ярко-красными кругами на крыльях.

Лёха машинально проследил взглядом вдоль белой полосы следа — и увидел источник. В излучине открывалась небольшая заводь, естественная бухточка, прикрытая крутым поворотом реки. Там, под зелёной тенью деревьев, что-то блеснуло металлом, зашевелилось.

Под маскировочной сетью угадывались крылья и винты самолётов, ящики, деревянные подмостки, стрелы двух кранов. Всё было опутано сетями, превращая судно в странный серо-зелёный холм. С их высоты оно выглядело как авиатранспорт, забившийся под берег.

Лёха на одних инстинктах резко сбросил газ, отжал штурвал и заложил мягкий, длинный, пологий заход. СБ просел, переходя со своих пятисот метров в пологое пикирование.

— Хватов! Гидроплан впереди! Стреляй! — зарычал Лёха в шлемофон.

Хватов прилип к носовому ШКАСу.

— Командир… левее… ещё, вот так… ниже ещё… так держи…

Гидроплан всё ещё разбегался, оставляя за собой облако брызг. Он только начал отрываться от воды — слишком медленно и, похоже, не ожидал гостей сверху.

ШКАС взвыл истеричным треском. Длинная очередь легла точно от хвоста до кабины японской машины. Гидроплан дёрнулся, словно кто-то ударил его сверху, клюнул носом, зацепился поплавками и перевернулся на спину, подняв облако брызг.

Лёха дал газ, выдержал машину на высоте тридцати метров, затем мягко потянул штурвал на себя, уводя самолёт в набор и закладывая огромную петлю вправо. СБ послушно вышел из атаки, оставляя под собой панику в японской бухте.

— Приготовиться к торпедной атаке, — произнёс Хренов на удивление спокойно.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик без торпеды над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

На трёх километрах воздух был сухим, прозрачным до звона. СБ Хрюкина шёл ровно, мерно вибрируя, уверенно держа свои двести восемьдесят — самый экономный ход для поиска добычи. Впереди и сильно ниже, в самой глубине синеватой дымки, хорошо заметной блестящей точкой шёл самолёт Хренова. Отставший километров на пять Тимофей Хрюкин периодически клал свой СБ в пологий вираж, разглядывая берега реки.

Хрюкин нажал тангенту и спросил штурмана, нарушая хрупкую ясность в небе:

— Ваня… Хренова впереди хорошо видишь? Может, догнать слегка?

Сухов, склонившись к переднему колпаку, чуть прищурился от солнца.

— Да, командир. Хорошо вижу. Вон виляет вправо-влево впереди… блестит на солнце.

— Стрелок! — Хрюкин повертел головой по сторонам, оглядывая небо. — Открывай свою шарманку! И тоже смотри в оба! Ищем авианосец. И про истребители не забываем!

Стрелок сдвинул колпак, выдвинул турель и лёгким движением зафиксировал пулемёт. Тот щёлкнул, переходя в боевую готовность, как верный сторожевой пёс.

Гул мотора разносился над широкой Янцзы ровным басом. Внизу мелькали песчаные отмели, рыбацкие лодки, тени от облаков.

Вдруг раздался крик Сухова, как будто он ударился шлемофоном о стекло.

— Командир! Впереди! Слева внизу! Смотри, гидроплан разбегается по реке!

Хрюкин положил машину в мягкий, широкий левый вираж, открывая себе обзор на всю дугу Янцзы под крылом. Сухов почти вывесился в стеклянный нос СБ, заглядывая вниз, и снова заорал:

— Хренов пикирует! Открыл огонь! Есть, есть! Попали, командир! Пи***ец гидроплану!

Но Сухов вдруг дёрнулся снова, ткнув пальцем в стекло — уже левее, ближе к берегу. Его голос сорвался почти на хрип:

— Командир… смотри туда… откуда этот гидроплан разбегался… у самой излучины… Видишь? Сети… и там… корабль. Огромный. Самолёты под сетями торчат — вон они… ровная палуба, две мачты… и труба рядом…

Хрюкин разглядел — и сердце у него ухнуло, будто кто-то толкнул в спину перед прыжком. Под сетями действительно угадывалась ровная длинная спина большого судна, и под этим покровом теплилось шевеление.

В наушниках снова резко прорезался голос Сухова:

— Хренов вправо вираж заложил… о как даёт… градусов сорок крена на бреющем… сильно!

У Хрюкина будто что-то щёлкнуло внутри.

— Барыня… — выдохнул он. А потом уже громко и жёстко: — Ваня, работай! Бомбим сходу! Наводи!

Штурман мгновенно прильнул к прицелу. Его дыхание стало частым, напряжённым.

— Пять градусов влево… ещё… держи… так… внимание… — хлопнули, открываясь, створки бомболюка, — на курсе… Сброс! Пошли!

Хрюкин рявкнул вниз, в кабину стрелка:

— Стрелок! Абдулла! Смотри взрывы!

И почти сразу сквозь рёв моторов донеслось радостное, захлёбывающееся:

— Раз… два… три… есть! Командир! Как бабахнуло! Там самолёт за бортом… кверху хвостом торчит!

Абдулла Хакимов, стрелок экипажа Хрюкина, выдержал паузу — и добавил уже торжественно, с непоколебимой уверенностью снайпера:

— Мы им одну вообще точно в трубу засадили. Горит, командир… горит! Командир! О! Хренов торпеду сбросил!

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик с торпедой над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Самолёт Хренова шёл низко, на двадцати с небольшим метрах над Янцзы, и медленно по лётным меркам — всего двести километров в час. Машину чуть покачивало, мутная речная поверхность разбегалась в стороны тусклыми всплесками от винтов, словно река сама шарахалась от пролетающего над ней самолёта.

Саша Хватов, уже приноровившийся к Янцзы, торпедам и линейке, нарисованной на переднем остеклении, уверенно командовал:

— Левее пять… ещё чуть… на курсе… Внимание!.. Сброс!

После того как они утопили гидроплан и этого безумного крена на бреющем, от которого хотелось, честно говоря, опорожниться прямо в комбинезон, стальная рыбка нырнула в мутную воду с коротким всплеском, её винты взревели уже там, под поверхностью, неся её к бухте, всего в каких-то шестистах метрах впереди.

Впереди, над заводью, почти сразу глухо грянула серия взрывов — бомбы Хрюкина встретились с чем-то под с маскировочной сетью подняв красивые шапки взрывов. Что-то вспыхнуло особенно ярко, рвануло жёлтым, масляным огнём.

«Как мы сами под них не влетели… — мелькнуло у Лёхи. — Сейчас бы получили по кумполу своими, дружескими бомбами».

Он дал полный газ, заваливая самолёт вправо, уводя СБ от цели широким разворотом.

— Стрелок! — крикнул Лёха. — Внимание на торпеду! Через полминуты будет самое интересное.

И тут им навстречу застучал огненной нитью пулемёт опомнившихся японцев.