Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Лёха вывел СБ из облаков и, приглушив газ, пошёл вдоль побережья. Низкие плотные облака прижимали самолёт к серо-зелёному морю. Искать в такую погоду цель над водной поверхностью Лёха счёл неразумным: с видимостью в несколько километров наскочить на приличную добычу можно было лишь случайно. Да… похоже, идея торпедирования и все связанные с этим усилия окажутся напрасными…

Лёха вспомнил сходку, назвать это планированием боевого применения язык у него не повернулся. Картина была смехотворной, но яркой. Китайские милитаристы, накаченные близостью политического руководства, едва узнав, что у них имеется аж шесть настоящих торпед, моментально загорелись идеей перетопить весь японский флот разом.

— Смотрите, ща нам устроят вторую Цусиму! — мрачно пошутил Хренов.

— Цусиму просрало царское правительство, а мы советские лётчики, — так же мрачно, глядя на происходящее, высказался комиссар Рытов.

— Ага, и даже коммунисты… и примкнувшие к ним комсомольцы, — не удержался Лёха, заработав ещё один мрачный взгляд Рытова. «Ладно, Рытов наш, нормальный комиссар. Насколько комиссары бывают вообще нормальными», — додумал он уже про себя.

Он дождался, пока очередной план уничтожить флот Японии до обеда слегка поутихнет, и спокойно изложил свои поправки.

Вариант номер раз. Если уж так хочется бросаться торпедами по большим кораблям, то весь этот склад железа вместе со всей тряхомудией, подвесами и зарядниками надо перетаскивать на побережье. Либо на аэродром в Нинбо, в районе Шанхая, либо в Гуанчжоу, к Гонконгу. Там хотя бы расстояния получаются разумные, и до японцев рукой подать. Но, скорее всего, японцы в первую же удобную ночь одним налётом сровняют аэродром с землёй, прихватив вместе с ним и такие ценные торпедные игрушки. Да и перебазироваться туда — месяц, а может, и два.

Но самый разумный вариант — это топить японцев прямо на Янцзы, в районе Аньцина. Там уже идут ожесточённые бои, и японские транспорты и корабли то и дело поднимаются вверх по реке. Глубины там — метров по тридцать, ширина — от километра… ну, а с течением как-нибудь справимся.

Лёха посмотрел на это буйство оптимизма и понял, что настолько большой пароход, как требует китайcкое самосознание, не пройдёт сам в среднее течение Янцзы. Видя, как скривились лица начальства, Лёха, скрепя сердце, предложил ещё один вариант действий.

Можно подвесить торпеду под СБ и один раз, на свой страх и риск, прокатиться до устья Янцзы, в район Шанхая. Это километров аж восемьсот. Может, повезёт, и там подвернётся какой-нибудь приличный японский приз.

— А если нет — утопим какую-нибудь английскую калошу! Они там постоянно болтаются! — пошутил Хренов, чем вызвал предынфарктное состояние у совместного русско-китайского начальства. — А обратно уже заходить на Нинбо для дозаправки, иначе до Ханькоу живыми не дотянуть — самолёт не резиновый.

Но толку от этих шести торпед — как от козла молока. Можно, конечно, его задро… задоить до смерти… Всё равно главную работу должны сделать бомбы. Взять нормальный боезапас, пройтись вдоль реки — по колоннам, по переправам, по кораблям — результата выйдет куда больше. Торпеда — красивая, мощная, но слишком уж капризная и одинокая штука для войны в китайских реалиях.

Однако отказаться от торпед оказалось выше сил политического и военного начальства. Пафос шести единиц грел души, как бутылка маотая — дико вонючей, почти токсичной водки — в холодный вечер. И вот уже Буров с Лёхой целую неделю крутили эти чугунные сосиски, ругались, матерились, разбивали пальцы о подвесы и в конце концов всё-таки умудрились пристроить английское изделие к единственному оставшемуся целым самолёту морского звена.

Перед самым вылетом Лёха ещё раз повторил Хватову порядок работы:

— Выйду на двадцать–двадцать пять метров и держу двести километров в час. Берём курс так, чтобы пройти прямо по носу того, кого решим топить. За метров шестьсот–семьсот сбрасываешь нашу «англичанку». Собственно, как страшно станет и… и покажется, что корабль закрывает весь передний блистер, — посмеялся Хренов. — В воде у неё крыльчатку напором раскрутит, двигатель схватит, и метров через сто взрыватель встанет на боевой взвод.

— Запомнил, командир! Всё будет в ажуре! — Хватов, конечно, употребил несколько иные выражения, подхваченные от командира; его было трудно поколебать сложностью задачи.

Лёха кивнул на бомбовый прицел.

— Торпедный треугольник считать прицела всё равно у нас нет. Да нам и не надо — при сбросе почти в упор.

И именно с этой болтающейся под брюхом «пиписькой», как сплюнул Буров, Лёха и ушёл в хмурое, низкое утреннее небо.

Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Вдали, за извилистой лентой притока Янцзы — Хуанпу, в лёгкой дымке утреннего тумана проступали расплывчатые очертания Шанхая. Со свойственным ему хулиганством Лёха, конечно, прочитал на карте Huangpu River как Хуянг-пу, но был жёстко поправлен бдительными старшими товарищами.

Лёха посмеялся над собой — тихо, почти беззвучно. Когда-то, в прошлой жизни, ещё там, в двадцать первом веке, он ездил в Шанхай на выставку, надеясь выловить среди павильонов пару толковых поставщиков. День был жаркий, влажный, с липкими запахами моря. Он шёл по набережной в центре Шанхая, оглядываясь на бесконечное человеческое море, и ощущал себя большим белым буаной, возвышающимся над китайской толпой как пожарная каланча над деревней.

В какой-то момент, глядя на широкую, буро-стальную воду под высокими мостами, Лёха совершенно искренне сделал комплимент китайцам:

— Янцзы у вас тут ничего такая, впечатляющая речка, раза в четыре побольше, чем наша Москва-река.

Китайские партнёры сначала замерли, а потом захихикали.

— Это не Янцзы. Это Хуанпу… приток, — выдавил китаец, утирая слёзы. — Всего лишь боковая речушка. Пятьсот, ну может, шестьсот метров шириной, не больше. До Янцзы ей как до Луны на рикше.

— В смысле? — Лёха искренне удивился и, недоумевая, спросил: — А вон океанские суда прямо в центре города?

— Конечно, — китайцы снова прыснули. — Это всего лишь приток большой реки. Янцзы — там, дальше. Вот она действительно большая.

Он тогда долго не мог поверить. Океанские суда шли совсем рядом с центром города, а это, оказывается, всего лишь приток великой реки.

Лёха вёл СБ, прижимаясь к нижнему краю низкой облачности, над устьем Хуанпу — небольшой по китайским меркам речке, на которой стоял порт Шанхая с верфями и складами по обе стороны. Внизу мелькнули краны, баржи, пароходы с намалёванными на палубах иностранными флагами.

Через несколько минут под крылом растянулась мутно-серая гладь Янцзы — не река, а целое море. От берега до первого длинного песчаного острова посреди реки было километров семь-восемь, ещё столько же от него — до противоположного берега, теряющегося в дымке. Между ними, в устье, медленно двигались военные корабли — будто на витрине, чётко вырезанные из стали и тумана. «Японские», — решил Лёха.

Внизу виднелся крейсер, пара эсминцев и несколько транспортов. Они медленно шли вдоль фарватера, крейсер изрядно дымил тонкими трубами, над эсминцами дрожал нагретый воздух. Ветер тянул сизую дымку вперёд по ходу эскадры, вдоль реки, блестели отливом броневые борта, на палубах копошились крошечные фигурки.

— Красиво живут, гады, — пробормотал Лёха, наклоняя машину, прижимаясь к нижней кромке облачности.

Под центропланом самолёта висела подвешенная на кронштейнах единственная капризная «англичанка», во внутренностях которой покопались очумелые ручки советских инженеров.

Начало июня 1938 года. М остик крейсера «Идзумо», побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Тайса, или, на европейский манер, капитан первого ранга, Ока Арата, сорокавосьмилетний, сухощёкий и весь аккуратный, стоял на мостике и мрачно смотрел вперёд, туда, где под серым маревом вырастало китайское побережье. Вид у него был такой, будто он наелся тухлых суши и ещё и запил всё самым вонючим сакэ — что, впрочем, обычно и бывало при подходе к этим берегам.

Всего пару лет назад он с тоской сдал пост военно-морского атташе в Великобритании и вернулся на родину. Второй раз за свою карьеру. И надо признать, Лондон был ему куда как ближе, приятнее и понятнее, чем эти земли, населённые варварами. Сильнейшая страна, лучший флот и лучшие верфи, чёткие правила и английский порядок, без которого он, сам того не замечая, уже начал скучать. Европа была его миром.

А теперь он возвращался в Шанхай. Его старый «Идзумо» — корабль, которому уже почти сорок лет, легенда прежней войны, гроза Владивостокского отряда в августовском бою в Корейском проливе, где он добивал «Рюрика», а позже ещё и участник Цусимы — был кораблём, на котором негде было ставить отметки о боевых подвигах. Но… он был старым. И совершенно некомфортным.

Идзумо уже год базировался в Шанхае, превращённый почти в стационер. В прошлом году он с трудом выдержал налёт китайских бомбардировщиков и атаку торпедных катеров. Ока тогда впервые понял, как мало смысла осталось в старых броневых плитах. От гибели их спасли криворукие китайские пилоты, герои-лётчики с «Каги», да и собственные канониры оказались на высоте, утопив пару катеров.

Теперь же крейсер шёл во главе небольшого каравана. Из Японии сюда везли всё: горючее, боеприпасы, запчасти, даже еду — унизительная, но необходимая роскошь. И ещё — газ. Ядовитый газ. Аккуратно закаченный в здоровенные баллоны, тщательно охраняемый, раздражающе близкий. Ока старался держать транспорт с ядовитой заразой подальше, поручив его прикрытие эсминцам. Слишком уж тревожно было иметь такую ношу в кильватере.

Он уже мысленно смирился с двумя неделями стоянки в жарком, беспокойном Шанхае, когда сигнальщик на мостике подал голос:

— Одиночный самолёт! По курсу, на пределе видимости!

Ока поднял голову. На таком расстоянии ещё ничего нельзя было сказать, но он чувствовал, как неприятно кольнуло под ложечкой. Своих самолётов таким курсом ждать не приходилось, а противовоздушная оборона у его крейсера была смехотворной — несколько устаревших орудий, которые годились разве что для парадов.

Он коротко, почти сухо сказал:

— Передать на эсминец «Сараюки»: сблизиться немедленно.

Если это китайцы — неприятно.

А вот если это русские — смертельно опасно.

Ока наклонился к переговорной трубке и сказал ровно, без эмоций:

— Машинам. Перейти на нефтяное топливо.

Официально — для быстрого набора хода перед возможным налётом. Неофициально — ему до чёртиков надоело дышать угольной гарью, которая каждый день въедалась в форму и кожу. Внизу ответили коротким гулом подтверждения, старый корпус едва заметно дрогнул, переходя на более живой режим работы. Ока тихо проворчал:

— Хоть немного нормального воздуха, — и повернулся обратно к первому помощнику, словно ничего не произошло.

Ока покосился на матроса из штурманской вахты, тот тоже тихонько поморщился. Всё было ясно без слов.

— Докладывать о наборе оборотов, — сухо добавил Ока, вновь натягивая на лицо привычную маску холодной служебной отстранённости.

Начало июня 1938 года. Небо над устьем Янцзы в районе Шанхая.

Лёха снова взглянул вниз — и едва не усмехнулся. Крейсер был какой-то… ну, старый, что ли. Не как современные вытянутые чёрно-серые «коробки», а как будто вылезший со страниц какой-нибудь хроники про Русско-японскую войну.

Сверху он выглядел огромным чёрным утюгом — пузатым, широким, архаичным. На носу и корме торчали две массивные башни, похожие на круглые металлические банки с длинными чернеющими стволами. Из середины корпуса поднимались три тонких, неправдоподобно высоких трубы, напоминавшие стоящие вертикально папиросы.

Лёха даже засомневался, стоит ли эта цель его, притащенной с таким трудом, торпеды.

Зато крейсер шёл ближе всех и почти идеально ложился в линию их захода.

«Разворотим ему борт, пробка на фарватере обеспечена!» — мелькнуло у Лёхи.

Хватов, будто уловив его настроение, сразу подал голос:

— Курс на крупную цель! — прохрипело в шлемофоне, и штурман склонился к своей импровизированной «линейке», примотанной к переднему стеклу вместо настоящего торпедного прицела.

— Не отвлекайся! Курс держи! — бросил Лёха в гарнитуру.

«Не успеет — буду бросать на глаз, — подумал он, откидывая скобу с ручки аварийного сброса. — На такой дистанции хоть куда-нибудь да прилетит».

— Хо-ро-шо… — почти напевом протянул Хватов.

— Пять влево… так… хорошо… Внимание! — добавил он. Сейчас нельзя было ни дёрнуться, ни изменить скорость — чуть быстрее расчётной, и торпеда просто не успеет взвестись.

На крейсере и особенно на шедшем рядом эсминце один за другим вспыхнули огненные точки. Через мгновение вверх потянулись трассеры, казалось, прямо им в лоб.

— Сброс! — крикнул Хватов.

— Твою ж… напугал! — выдохнул Лёха, ещё не видя, как именно легла торпеда.

Торпеда сорвалась с крюков, блеснула в потоке воздуха и с глухим плеском ушла в воду. Через несколько секунду за ней потянулся пузырьковый след, ровный, уверенный.

СБ вспух и, освободившись от груза, попытался пойти вверх.

На крейсере вскипели белые фонтаны бурунов за кормой — японцы дали полный вперёд и нос корабля начал заваливаться влево — прочь от торпеды. Команда мостика сработала чётко — в попытке уйти от прямого попадания.

Лёха придержал самолет штурвалом и дал правую педаль, уходя прочь от эскадры. Несколько глухих ударов простучало по корпусу.

Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Чуть впереди крейсера, на полкорпуса, шёл эсминец «Сараюки». Вся эскадра увидела всплеск от сброса, и командир «Сараюки», кажется, решил заслужить бессмертную благодарность императора. Он резко переложил руль вправо и дал полный ход как раз под траекторию торпеды — словно намеренно пытаясь закрыть своим корпусом флагмана.

Наверху Лёха только выругался, и тут же в шлемофоне раздался вопль стрелка:

— А вы ссуки! — в сердцах орал он. — Что вы творите!

Через тридцать бесконечно долгих секунд, пока Лёха набирал высоту и клал свой самолёт на циркуляцию, в шлемофоне раздался искажённый болью голос стрелка:

— Командир, мы… промахнулись!

— Ах ты ж чёрт… — выдохнул Лёха, но изменить уже было ничего нельзя.

Торпеда действительно промахнулась.

И мимо крейсера. И мимо эсминца «Сараюки».

То ли английская торпеда протухла от долгого хранения, то ли руки наших инженеров оказались недостаточно помыты, но по прямой она идти не захотела. Вместо ровного курса её сразу повело — ощутимо, нагло — влево, и торпеда прошла по самой корме и крейсера, и эсминца, будто решив, что у неё на сегодня собственный маршрут.

Крейсер же, уворачиваясь от торпеды, продолжал свою дурную циркуляцию, переложив руль слишком резко и слишком быстро. «Сараюки», который лез под торпеду спасать флагмана, внезапно оказался у него прямо по курсу.

Лёха видел сверху, как огромная тень крейсера навалилась на хрупкий корпус эсминца. Секунда — и крейсер буквально въехал ему в носовую часть, свернув её набок, словно тонкую жестянку. «Сараюки» резко накренился, палуба взлетела фонтаном обломков.

— Вы мне ещё за Цусиму ответите, гады!! — в восторге крикнул Лёха, даже не подозревая, как он близок к истине.

Но и это было ещё не всё. Судьбе было угодно пошалить в этот день.

Позади раскорячившихся на фарватере красавцев, ближе к берегу, шёл тот самый медлительный транспорт. Вот в него торпеда-то и вошла — почти под прямым углом и ровно в центр корпуса.

Мгновение — и серый корпус транспорта разорвало, будто он был сделан из жести. В воздух ударил жёлтый столб пламени, а затем густой, ядовитой пыли, которую мгновенно понесло ветром на толкающиеся впереди корабли. Взрыв подхватил и разметал палубу, а там, судя по характерному цвету, детонировали газовые баллоны.

— Ну и ну… — только и сказал Лёха, глядя на растерзанную эскадру. — Это я удачно сбросил. Можно считать, что попал.

Он потянул штурвал, и в тот же миг под крылом мелькнул новый всполох.

Затем из разломленного корпуса вырвалось густое облако — ярко-зелёное, плотное, светящееся на солнце, как фосфор. Облако разрасталось на глазах, и ветер потянул его вдоль реки — прямо на идущие по Янцзы корабли.

— Командир, это что у япошек так рвануло? — влез с вопросом Хватов.

— Не всё им китайцев отравой травить! — зло произнёс наш герой.

Зелёная масса клубилась, накрывая транспорт, потом поползла дальше, к эсминцу. На палубах заметались люди, кто-то прыгнул за борт, кто-то бежал к шлюпкам. Второй эсминец дал полный ход, пытаясь подойти к флагману из конца каравана, но он уже безнадёжно опаздывал — через минуту всё вокруг утонуло в мутной, ядовитой вуали. Внизу Янцзы закипала — зелёное облако расползалось по воде, словно кто-то разлил над рекой светящийся туман.

СБ лёг на курс на юг, в сторону берега. Сзади оставался огромный изумрудный след над Янцзы, где ветер мешал воду, дым и смерть в одно целое.

— Командир, вижу истребители право по курсу над Шанхаем, — влез Хватов, — Много.

— А бензина-то у нас только до Нинбо дотелепаться, — грустно подумал Лёха, стараясь достигнуть таких уже близких и внезапно ставших родными облаков.

Начало июня 1938 года. М остик крейсера «Идзумо», побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Капитан первого ранга, Ока Арата видел всё слишком ясно. Да, им повезло, и торпеда прошла мимо его корабля — но ударила туда, куда никто не ожидал. «Сараюки» будто подломило пополам: нос оторвало, как картонный, а корпус протащило вдоль их борта, оставив беспомощно болтаться на волнах, медленно разворачиваясь боком к течению.

И почти сразу после взрыва парохода по поверхности поползло мутное, плотное, тяжёлое жёлто-изумрудное облако — газ шёл от транспорта, и ветер тянул его прямо на остатки эсминца… и на его «Идзумо».

— Полный вперёд, — сказал он негромко, но так, что на мостике сразу стихли разговоры.

Первый помощник — молоденький, из известной семьи, с лицом, на котором ещё не успела сгладиться юношеская наглость, — удивлённо обернулся:

— Командир…?

Ока даже не посмотрел на него, только сжал перила.

— Мы не будем травить экипаж этим газом, — сказал он спокойно.

На мостике стало настолько тихо, что слышно было, как работает компас.

Молодой офицер нервно скривил губы и, смешав ужас с какой-то странной насмешкой, подойдя вплотную, спросил:

— Приказать принести вам ритуальные кинжалы танто?

Ока вспомнил о ритуальных кинжалах с коротким, толстым клинком для сеппуку и его передернуло. Он медленно повернул голову, убедился, что вокруг нет лишних ушей, и, наклонившись к наглецу, тихо, отчётливо произнёс:

— В задницу себе их засунь!