Май 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Развесёлый Хренов ввалился в штаб, сияя уже пожелтевшим фингалом на левой щеке, словно орденом за доблесть в ближнем бою. Китайцы, завидев его, шарахнулись в стороны — к карте, к пишущей машинке, к выходу, — настроение у командира было чересчур весёлое, а это всегда означало приключения на их худые задницы.

— О! — мрачно поднял голову Хрюкин. — Узнаю грозу китайских женщин! Как ты, Лёша, умудряешься — вечно из постели и сразу в медсанбат?

— Вот и не правда, напраслину возводите, товарищ командир, — отмахнулся Хренов, плюхаясь на стул. — Я из европейского квартала марширую, а фингал у меня от дедушки НаФаня. Пропустил удар. Зато я ему тоже попал как следует!

— Опять дурака валяешь, — буркнул Хрюкин, — рукамашествуешь и дрыгоножествуешь.

Он покачал головой, отложил карандаш и добавил, уже почти официально:

— Завтра после вылета надеваешь всё, что у тебя есть самого приличного, и к девятнадцати будь любезен быть около дома губернатора. Банкет у нас — по случаю утопления переправы через Янцзы.

— Ну конечно, — хмыкнул Лёха. — Наградим реку за геройское сопротивление.

— Не язви, — бросил Хрюкин. — И свой синяк к банкету приведи в порядок. А то решат, что японцы побили советского лётчика.

Лёха только улыбнулся.

Тут надо сделать отступление для читателя.

Как-то на рынке, среди криков, петухов и запаха жареных каштанов, Лёха разговорился с одним местным товарищем. Старик на вид был лет под сто — по меркам китайцев, значит, не больше сорока. Звали его мастер Фань по имени На.

— Ясно всё, НаФаня. — определил его Лёха.

Маленький, сухой, с узкой бородкой, он стоял у прилавка с чаем и с любопытством разглядывал широкоплечего иностранца.

— Ты солдат? — спросил он. — Откуда по нашему разговариваешь? Умеешь драться без пули?

Лёха, разумеется, не удержался.

— Я же лётчик! Могу и руками, и ногами, могу и палочками навалять! — нахально заявил он.

Фань хмыкнул и предложил «небольшую демонстрацию». Так Лёха впервые попал на занятие по ушу.

Сначала всё шло как обычно — Хренов вспомнил советскую армию и наступал, а старик плавно уходил, будто тень. Потом — едва Лёха замахнулся, как лёгкая рука Фаня ткнула ему под подбородок. Потом ещё раз — в плечо, в грудь, в лоб. И вот уже Лёха стоял, потирая глаз, а мастер, не моргнув, сказал:

— Хорошо бьёшь. Но плохо смотришь.

С тех пор Лёха был уверен, что в каждом втором китайце дремлет кандидат в чемпионы по мордобою.

А фингал был, конечно, не от отполированных рогов местного семидесятилетнего португальского посланника женатого на двадцати восьмилетней русской платиновой блондиночке, нет, что вы! Он был от старика НаФаня, с которым Лёха теперь регулярно встречался «потренироваться».

Хрюкин, выслушав эту историю, помолчал, потом только хмыкнул:

— Всё с тобой ясно, Хренов. У нас тут война, а ты — развраты и международные хулиганства развиваешь.

Видя, что командир бомбардировщиков в Ханькоу сегодня не в духе, Лёха несколько сбавил обороты своей обычной весёлости. Сел напротив, потянулся за папиросой, но не стал курить — просто вертел в пальцах, глядя на командира.

— Что, Тимофей, заново осваиваешь прямосидение? — всё-таки спросил Лёха, с усмешкой. — Слыхал я байку, как Жигарев тебя от души натянул за то, что ты эскадрилью в облаках потерял. Говорят, ругался так, что машинистки в штабе теперь дрожат, сразу стягивают юбки и просят «бубенить» их не так сильно. И он про твою голову, «забубенную» столько новых слов придумал! Словарь международный пополнил, можно сказать.

Хрюкин скривился, покачал головой и, помолчав, всё же улыбнулся, уже без злости:

— Интересный ты человек, Лёша, — нет в тебе ни грамма почтения к начальству! — произнёс Хрюкин, усмехнувшись. — Я ведь своей фамилии с детства стеснялся, дрался за неё сколько раз. А потом увидел, как ты генералу Смушкевичу представляешься — лётчик Хренов — и ещё улыбаешься! И вдруг понял: а что тут такого? Самая что ни на есть пролетарская фамилия. Я и грузчиком, и молотобойцем в депо поработал.

— А с Жигаревым… было дело, — признал он. — Не знаю, отправил бы он меня в Союз или просто съел бы живьём, но Рытов тогда как раз вовремя зашёл, вставил про «метеоусловия». Главное, все наши тогда нашлись без потерь. — Он выдохнул и, чуть тише, добавил: — Повезло.

— А чего тогда ты хмурый такой, Тимофей Тимофеевич? — снова осторожно спросил наш попаданец. — Что, опять свалку китайцев разруливал?

Тот молчал какое-то время, словно выбирая слова, потом наконец поднял взгляд.

— Ты же Петра Панченко знаешь?

— Конечно, знаю. Из местной группы, — Лёха насторожился. — Что с ним?

Хрюкин потер ладонью виски.

— Разбились. Пока ты на югах героизм среди японцев распространял, они от нас вылетели перегоном на Наньчанг — должны были работать совместно с той группой. Пётр потом рассказывал, что перешли на кислород где-то на четырёх километрах и полезли на шесть. И вдруг, говорит, всё поплыло перед глазами — приборная доска, стрелки — будто туманом залило. Очнулся он уже на трёх километрах, аж под Фучжоу, у побережья. Около часа летел без сознания.

— Представляешь? Час! И ведь как-то не сорвался в пике… — Хрюкин покачал головой. — Сели там на вынужденную. Стрелка через открытый люк выбросило — насмерть разбился. Штурман обе ноги сломал, да и сам Панченко весь в бинтах. Самолёт — в утиль.

Лёха нахмурился и присвистнул, но без всякой весёлости.

— Больше часа… да уж. В авиации, конечно, чего только не бывает, но может, ориентировку потеряли в облаках, солнце в глаза, приборы врали…

— Нет, не похоже, — отрезал Хрюкин. — И теперь думаем… диверсия была. Кислород был отравлен.

Лёха приподнял брови. Отравленный кислород? В Китае с местным сервисом он чего только не встречал — и бензин с примесями сахара, и масло, больше похожее на суп, и фильтры, забитые грязью, но чтобы с кислородом… Он задумался. Хотя если на шести километрах надышаться чёрти чем — тут просто мечта шпиона — можно всадить самолёт в землю, и никто толком не поймёт, отчего.

— Точно враги, — мрачно сказал Хрюкин. — Подмешали отраву, или что-то с заправкой намудрили. Надо проверить срочно, и это ведь не первый случай.

Он говорил ровно, но в голосе ощущалось напряжение — то особое, когда командир уже не сомневается, а просто решает, кого послать и куда:

— Попроси своего бывшего стрелка — помпотеха нашего, Валентина Андреевича, съездить с вами, — добавил он. — Я китайцам сказал, обещали найди кого-нибудь, кто толково в этой химии соображает. Проверьте всё: баллоны, шланги, клапаны, станцию заправки, чего там ещё есть⁈

Лёха молча кивнул. История с Панченко была неприятной.

— Понял. Разберёмся.

Хрюкин глянул на него, чуть смягчился и уже с едва заметной усмешкой добавил:

— Посмотри, какие там порядки с кислородом, только, Хренов, без твоих фокусов. А то я знаю тебя. Тут тебе не баб в посольском квартале кадрить — рванёт так, что пол-Китая будут нюхать твой кислород.

Кто бы ещё кого кадрил, усмехнулся про себя Лёха.

Май 1938 года. Дорога от аэродрома до кислородной станции на окраине Ханькоу.

Оказалось, баллоны валялись как попало — пустые вперемешку с заряженными, без надзора и учета. Когда Лёха потребовал показать зарядную станцию, начальник склада развёл руками: «мэйю» — нету станции. Потом выяснилось, что кислород заправляют вовсе не на аэродроме, а в частной мастерской какого-то предприимчивого дельца. Кто он такой и где его искать — никто толком не знал. Газ, который они закупали, к тому же казалось был сомнительного качества, с примесями, влагой и следами масла.

Теперь, как всегда, предстояло разобраться — кто виноват и что с этим делать.

Лёха с утра выцепил из казармы хмурого и невыспавшегося Бурова — тот еще даже не допил утренний чай — и уже через полчаса они тряслись в кузове аэродромной полуторки, подпрыгивая на колдобинах дороги, ведущей на окраину Ханькоу. В кузове вместе с ними устроился китайский инженер по имени Ван — где его разыскало китайское начальство осталось неизвестным и, как выяснилось, товарищ с весьма занятной биографией.

— Валентин Андреевич, — перекрикивая грохот мотора, повернулся Лёха, — а ты в кислороде хоть что-то понимаешь?

— Ну… знаю, что резьбу на баллонах маслом смазывать нельзя, — усмехнулся Буров. — А в остальном — я конечно не доктор, Лёша, но глянуть смогу. Если дырка не в небе — значит починим!

Китаец, сидевший напротив, слушал с непроницаемым лицом, потом вдруг широко улыбнулся, показав крепкие жёлтые зубы.

— Я понимать, — сказал он на довольно чистом русском. — Лэнь-инь-глад По-ли-тэ́х!! Нах***й-бл***ть! — и с гордостью ткнул себя в грудь.

— Серьёзно? — заржал Лёха. — Так ты наш человек!

— Моя — кими́ка! — торжественно объявил Ван, добавил с восторгом: — Нах***й-бл***ть!, ки-ми́-ка, да! — и довольно захохотал.

Буров прыснул, не удержал и выронил папиросу — прямиком куда-то Лёхе в галифе. Последующие полминуты представляли собой зрелище, достойное цирка: два советских авиатора, подпрыгивая на лавке, с судорожной сосредоточенностью шарили по штанам, выкрикивая вперемешку взаимные определения умственного развития, молитвы и пожелания благополучия собственным органам. Полуторка моталась, Ван смеялся в голос, хлопая себя по коленям.

Наконец, не обнаружив ни дыма, ни угрозы для репродуктивной функции, оба товарища героически осели обратно на лавку. Буров тяжело выдохнул, а Ван, всё ещё хихикая с непоколебимым спокойствием протянул ему окурок:

— Твои папилоса!

Лёха, глядя на эту идиллию интернационального братства, только покачал головой и процедил:

— Началось в колхозе утро!

Пара китайских солдат из аэродромной охраны — малорослых и нескладных парней в выгоревшей форме и с карамультуками, больше похожими на охотничьи мушкеты, — взятых Лёхой для усиления, ржали как ненормальные.

Полуторка подпрыгнула на ухабе и покатила дальше — к старой кислородной станции на окраине, где им предстояло разобраться, чем же дышали пилоты перед тем, как теряли сознание на шести километрах.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Когда они добрались до станции, солнце уже било в крышу старого ангара, под которым всё грохотало и дрожало. Воздух стоял горячий, густой от масла и ржавчины. Показав свой верный Браунинг вместо пропуска вся делегация проникла на почти не охраняемый объект.

Поставленная французами в конце 1920-х станция Air Liquide выглядела как скопище железных бочек, труб и вентилей, собранных в огромном пыльном ангаре. В углу стоял компрессор — массивный, с открытыми шатунами и шкивами, гремящий, как артиллерийская батарея. Каждый ход поршня отзывался тяжёлым лязгом, и от вибрации дрожали стёкла в окнах.

Рядом торчали вертикальные цилиндры с витой медной обмоткой и капельниками, из которых по тонким трубкам стекала вода — охладитель и влагоотделитель. А сбоку возвышалась криогенная колонна — узкий серебристый «самовар» с охладительным кожухом, от которого тянулся лёгкий иней. Именно она отделяла кислород от воздуха, когда всё остальное железо уже ревело и скрипело от старости.

Чуть дальше шли накопительные стальные баллоны — огромные, потемневшие от времени, соединённые переплетением латунных труб. У стены стоял редуктор с манометрами и коллектор зарядки — целая гроздь вентилей, через которые заправляли переносные баллоны.

И всё это хозяйство ревело, грохотало, дрожало и поскрипывало от напряжения и возраста.

Половина китайцев, пять человек, занятых на станции, сидела прямо на бетонном полу, на корточках, ели из промасленных бумажек рис с какой-то непонятной серой фигнёй. Палочки блестели от жира.

— Нихрена себе! — только и смог вымолвить поражённый такой китайской машинерией в самое сердце Лёха.

Увидев Вана, мастер — сухой старик с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, — выбежал, согнувшись в поклонах так низко, что казалось, сейчас врежется лбом в пол и залепетал быстро что-то.

Следующий час ушёл на то, чтобы понять, в каком состоянии вообще находится этот кислородный заводик, хотя в голове у Лёхи всё время крутилась одна и та же мысль — богадельня.

Ван, вооружённый блокнотом и карандашом, носился между трубами, цилиндрами и вентилями, как встревоженный муравей. Его широкие штаны цеплялись за ржавые выступы, а белая рубаха уже стала серой от пыли и копоти. Он влезал всюду — в компрессор, охладитель, поднимался по стремянке к верху колонны, откуда капала вода, и периодически в ужасе бормотал, хватаясь за голову.

— Ай-я! Какой ушас! Какой Нах***й-бл***ть! Какой кошмаль! Это преступленье против химия! — вопил Ван, вытаскивая пальцем из фильтра чёрную, блестящую, как деготь, жижу. — Это не кислолот! Нах***й-бл***ть! Это суп из масла! Ай-я, мы все взолвёмся, как Нах***й-бл***ть!

Буров тем временем осматривал механические части, крутил гайки, щёлкал клапанами и с мрачным интересом заглядывал внутрь.

— Да тут всё вперемешку, — пробормотал он. — Компрессор травит воздух, похоже, у них и обратный клапан дохлый, и масло в цилиндры не иначе как тянет.

Лёха стоял, прислонившись к стене, с незажённой папиросой в зубах и смотрел, как всё вокруг жужжит, дрожит и течёт. Из под клапана с шипением вырывался воздух, компрессор бил в такт, как подыхающий на ходу двигатель от трактора. Рабочие, видя, что начальство занято, снова сели на корточки у двери и продолжили невозмутимо есть свой рис, не обращая внимания на инженеров.

— Ну что, товарищи химики, как диагноз? — спросил Лёха, когда Ван в очередной раз вылез из-под агрегата, облепленный грязью и пылью.

— Диагнолс — всё плёхо! Нах***й-бл***ть! — простонал Ван, плюхаясь на бочку и вытирая пот. — Фильтлы забиты, масло не меняли! Нах***й-бл***ть! Клапаны все текут, колонна охладяться плёхо, давлений плясать! Это не завот, это плосто полный Нах***й-бл***ть!

— А кислород? — спросил Буров.

— Есть, — ответил Ван, тяжело вздохнув. — Плосто Нах***й-бл***ть, а не кислолот!.

Лёха выкинул незажжённую сигарету, глянул на грязную колонну и усмехнулся:

— Ну хоть не зря приехали. Теперь хоть знаем, чем нас травили.

Пообщавшись с мастером и рабочими, выяснили быстро, что платят им сущие гроши. Масло в компрессоре не меняли уже, по словам мастера, «со времён Сунь Ятсена», фильтры чистили давно, а жидкий аммиак для охлаждения колонны привозят как придётся, лишь бы она дышала. На вопрос, почему так плохо обслуживают, старший рабочий только развёл руками.

Ван перевёл, хмурясь:

— Большой начальник говолит — не тлогай, пока клутится. Главное, больше плодукция давать, больше!

Тут Лёха почувствовал, что самое время посетить место уединения — организм, как всегда, выбирал момент без дипломатии. Он вежливо кашлянул, извинился перед Ваном и был с готовностью препровождён на задний двор, где за ржавой жестяной оградкой стояла дощатая будочка с характерным наклоном и дверцей, болтавшейся на одном гвозде. Вокруг витал аромат, достойный отдельного упоминания в отчётах санитарной комиссии, а над крышей лениво кружили две жирные мухи, видимо, дежурная пара ПВО.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Пока Лёха уединялся за дощатой перегородкой на заднем дворе, во двор завода, хрустя колёсами по гравию, вкатился чёрный «Форд», сверкая лакированными крыльями и блестящими ступицами. Машина остановилась с важным фырканьем, и из неё выбрался плотный мужчина в светлом костюме, с жёлтой тростью в руке и манерами человека, привыкшего, что все вокруг должны стоять по стойке «смирно». Белый. По виду — то ли француз, то ли американец. А может, из тех шанхайских коммивояжёров, кто называет себя «предпринимателем» и считает весь Китай своей личной вотчиной.

За ним почти одновременно высыпала охрана — трое китайцев с одинаковыми лицами, в шёлковых куртках и с короткими револьверами. Они двигались молча, с тем безучастным выражением, с каким обычно смотрят на мясо на рынке.

— Что тут творится? — лениво, на «пиджин-китайском» — смеси английских слов и китайских выражений, но с металлом в голосе произнёс белый, оглядывая Вана и Бурова, словно выбирал, кто из них первый ответит.

Рабочие исчезли мгновенно — растворились в тени колонн и компрессора. Только мастер не успел спрятаться и остался стоять посреди цеха, замерший в растерянности, как пойманный с поличным школьник.

Ван сделал шаг вперёд и запинаясь попытался объяснить, что они с аэродрома и качество кислорода вызывает серьёзные сомнения, и необходимо проверить установку. Белый хер выслушал его с вежливой скукой:

— С советской базы, да? Тогда вот что… идите вон отсюда. Езжайте обратно. Завод частный, я сейчас вызову полицию и вы ответите за вторжение. Все отгрузки на аэродром приняты.

— Ван! Переведи ему, — влез Буров, — что из-за его говёного кислорода ребята разбились, и если он снова попытается…

Трость со свистом опустилась на плечо Бурову, заставив того вскрикнуть и присесть. Пара охранников белого рванули вперед и схватили Бурова за руки. Третий наставил на солдат револьвер, проорав что-то и солдаты заторможенно сбросили винтовки в пыль.

После чего Белый неторопливо расстегнул портфель и вынул несколько длинных банкнот — свежие, хрустящие, с надписью «Цзиньлин банк» и портретом Сунь Ятсена. Бумага плотная, краска свежая, пахло властью и привычкой покупать совесть оптом.

— Вот это, мистер Ван, гораздо чище вашего кислорода, — сказал хозяин, чуть прищурившись. — Возьмите, отдохните. Много работать вредно для здоровья.

Ван замялся — лицо побелело и вспотело. Пальцы даже дёрнулись, будто сами хотели потянуться к купюрам, но он поднял глаза на появившегося из-за угла Лёху, застёгивающего ремень на галифе.

— А это что за придурок? — белый фыркнул и шагнул в Лёхе, замахнувшись для удара тростью.