Середина мая 1938 года. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Злой как сволочь — нет, хуже. Гораздо хуже своей жены в момент самого лютого приступа, капитан Такадзаки вёл свой покалеченный корабль в Японию. «Рюдзё» шёл медленно, качаясь, словно старый пьяный матрос, потерявший равновесие, но упорно стремившийся к цели. Волны лениво шлёпали о борт, а Такадзаки стоял, вцепившись в перила, и мрачно думал о чести, долге и ножах с коротким клинком.

Он возвращался с позором. С настоящим, неприкрытым, совершеннейшим позором — того сорта, после которого в приличном обществе не остаются в живых. Его корабль, нелюбимый, но выстраданный, словно назло, решил отомстить своему капитану.

Пока Такадзаки и все офицеры стояли на мостике, наблюдая за воздушным цирком — хаотичной свалкой японских и китайских самолётов, пытаясь организовать взлёт истребителей, — с левого, обращённого к морю борта, где наблюдения почти не вели, подкрался двухмоторный русский бомбардировщик и всадил в его «Рюдзё» две бомбы.

Две! Прямо как в плохом сне.

Одна взорвалась точно над полётной палубой, сметя за борт несколько готовых к вылету самолётов и сумев поджечь разлившийся бензин. Пожар, впрочем, быстро потушили — японская дисциплина и пожарные расчёты сработали чётко и самоотверженно. Но вторая… вот она и стала настоящим ударом судьбы.

Вторая бомба пробила борт и взорвалась рядом с шахтой основного, носового самолётоподъёмника. Взрыв перекосил механизм, заклинив его насмерть между «здесь» и «там». Ни поднять, ни опустить. На палубе остались шесть самолётов перед разверзшимся люком без возможности взлететь, в ангаре — ещё больше тридцати, и теперь они жили каждый в своём аду.

«Рюдзё» больше не был авианосцем. Он стал просто очень дорогим транспортом самолётов с запахом гари и железа, тащившимся малым ходом в Йокосуку, как побитая собака.

Такадзаки стоял, не моргая, глядя вперёд, и думал:

— Если б я был честным самураем, я бы уже вскрыл себе кишки.

Потом выдохнул, поправил фуражку и добавил мысленно, обращаясь непонятно к кому:

— Но сперва надо отомстить этим уродам.

Середина мая 1938 года. Отдел винтокрылых аппаратов ЦАГИ, в районе улицы Радио, город Москва.

Борис Николаевич Юрьев, сорокадевятилетний руководитель Отдела винтокрылых аппаратов ЦАГИ, сидел за своим заваленным бумагами столом и в изумлении рассматривал пару листков, переданных ему через третьи руки. И надо признать — было от чего.

На первом листке — схематичный набросок, выполненный карандашом на жёлтоватой бумаге, но с полным пониманием дела. Кабина, хвостовая балка, рулевой винт, и главное — в центре сверху схематичный узел, где всё сходилось: нарисованный механизм управления несущим винтом. Его сердце ёкнуло — автомат перекоса. Его автомат перекоса! ЕГО! Придуманный ещё до революции, запатентованный сначала в Российской империи и даже подтверждённый советским ведомством, где ему пришлось лично добиваться каждой подписи.

А теперь этот листочек появился откуда-то из-за границы, причём явно какой-то секретный трофей с пометкой «США, частная разработка». Юрьева лично отловил молодой лётчик с глазами, слегка навыкате, с ромбиком комбрига на петлицах; он сунул ему листочки со словами — просили вам передать.

Юрьев снял очки, протёр переносицу и тихо выругался.

— То есть выходит, они… это сделали? Это работает, чёрт возьми! — пробормотал он. — Работает!

Он перевернул листок. На обороте — каракули на английском, кое-где понятные слова: main rotor, tail drive, swash plate control.

— Чёрт побери… мой автомат перекоса… у них же своя система, а это ведь… — он ткнул карандашом в узел. — Один в один.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул худощавый, подвижный, с живыми глазами инженер — Николай Камов.

— Звали, Борис Николаевич?

Юрьев не ответил сразу. Он только протянул листок и сказал с усталой усмешкой:

— Смотри. Вот как надо «геликоптеры» строить. А то вы со своим А-7 зависли, никак дальше смотреть не хотите. А тут, не иначе, от Сикорского нам такой приветик прилетел. Где только наши доблестные разведчики раздобыть сумели!

Камов взял рисунок, нахмурился, присел на край стола и разглядел узел под ротором.

— Да уж… — произнёс он наконец. — Наш бы человек нарисовал иначе. И винт бы другой был. Это явно из-под американской руки.

Юрьев усмехнулся, закурил и сквозь дым сказал:

— А ведь, похоже, работает. Если не поленимся — можем обогнать их. У нас всё ведь есть: расчёты, материалы, моторы… Только нет человека, который спроектирует не мечту, а машину.

Он не успел докурить — дверь снова приоткрылась. На пороге стоял молодой, широкоплечий инженер в очках, с характерной аккуратностью в каждом движении.

Борис Николаевич улыбнулся, кивнул и махнул рукой, приглашая:

— Михаил Миль, — представил Юрьев вошедшего, — вы же знакомы? Это Камов, Николай — работает над новым автожиром А-7 по заказу ВВС.

Миль вежливо улыбнулся и произнёс:

— Я аэродинамик, занимаюсь общей теорией несущего винта и расчётами устойчивости крыла.

Юрьев молча протянул ему те же листочки. Миль взял их, бегло просмотрел и сразу заметил:

— Интересное решение по балансировке винта… Противофлаттерный груз вынесен на законцовку. Лопасть крутится и начинает раскачивать сама себя. Сделать её совсем жёсткой нельзя. Без демпфера она входит в резонанс и ломается. Добавили просто грузик — он колеблется с опозданием, сбивает резонанс. Синусоида разрушена, флаттер гасится, лопасть остаётся цела…

Камов хмыкнул.

Они переглянулись — первый раз в жизни, но уже с пониманием. Двое будущих соперников, тогда ещё просто инженеры, стояли по разные стороны стола, и между ними лежал листок, нарисованный где-то далеко — может, в Китае, а может, и в далёком будущем.

Юрьев посмотрел на них обоих и усмехнулся:

— Вот и отлично. Пусть кто-то из вас и сделает наконец то, о чём я мечтаю двадцать лет. Машину, которая поднимется в небо вертикально и не развалится от собственной гордости.

Он положил руку на чертёж, будто благословляя.

На бумаге был вертолёт — узнаваемый, с хвостовой балкой, кабиной и аккуратным рулевым винтом. Просто пока никто об этом ещё не знал.

Юрьев ещё раз взглянул на обоих — Камова, быстрый взгляд, острые черты, живой, словно искрящийся током; и Миля — собранный, точный, будто изнутри светящийся спокойной уверенностью инженера, который всё просчитал и знает, что полетит.

Он вдруг рассмеялся — тихо, но с таким весёлым кашлем, что даже дым из папиросы дрогнул.

— Ну что, товарищи… — сказал он, подталкивая карандашом листок к ним. — Как назовём первый советский вертолёт — Ми или Ка?

Камов вскинул брови, Миль слегка усмехнулся, и в ту же секунду оба — почти незаметно, но отчётливо — посмотрели друг на друга: один оценивающе, другой с лёгким вызовом.

А лёгкий ветер, впорхнувший в окно ЦАГИ, трепал бумажки на столе Юрьева — первые страницы соревнования заклятых друзей.

Если бы кто знал, чего одному попаданцу стоило организовать эти несколько листочков!

Середина мая 1938 года. Рисовое поле в окрестностях Ханькоу.

А началось всё, как и следовало ожидать, — с блудняка.

Второй экипаж из звена Лёхи — Алексея Вяземского, возвращаясь из Ланьчжоу, где им меняли двигатели, попал в плотную облачность и, потеряв ориентировку, в итоге сел прямо в рисовом поле под Ханькоу.

Наутро Лёха вылетел на поиск и уже через полчаса нашёл место вынужденной посадки страдальцев.

И удивительно было не то, что сели именно в рисовом поле, как раз рисовых то полей был изрядный выбор, а то, что все остались живы. Лица у всех как-то сразу подобрели — будто сняли давившую неделю усталость. Разговор, который до того шёл на повышенных тонах, перешёл в более спокойное, рассудительное русло.

Сесть рядом было невозможно: ни полосы, ни твёрдого клочка земли, кругом вода и грязь. Связи тоже не было — видимо, рация была выключена у приземленцев, чтобы сэкономить аккумуляторы. Тогда Хватов сбросил вымпел с запиской — проверить состояние самолёта, возможность взлёта и наличие горючего.

После доклада Жигарёву Лёха загрузился в ЗИС технической службы и и вернулся к тому самому полю. За время его отсутствия Вяземцев и его штурман Стрельцов уже подготовились, максимально облегчив самолет. Решили, что в кабине будет только лётчик, без экипажа и груза. Остальных пока оставили на земле. Задача казалась почти невыполнимой — крошечный клочок земли, подсохший грунт, впереди рисовые террасы.

Лёха решил взлетать сам.

— Мы всей толпой исползали этот участок вдоль и поперёк, — рассказывал потом он. — Десятки раз промеряли длину с точностью до метра, выбирали линию взлёта.

— Мастерство не пропьешь. Взлетим! — ответил Лёха на вопросы и сомнения, ещё в Испании он пробовал взлёт с укороченной дистанции.

И вдруг у нашего попаданцы случайно вырвалось:

— Эх, вертолёт бы сюда!

Фраза вызвала недоумение. Все уставились на него — никто не понял, о чём он.

Лёха замолчал, но мысленно сделал себе зарубку в памяти. И снова начались разговоры — как взлетать, где «подрывать», как рассчитать разбег.

Организованные китайцы, как всегда, подошли к делу с изобретательностью и коллективным энтузиазмом. За пару часов они сплели несколько толстых канатов из всего, что нашли — от рисовой соломы до травы и веток — и, собрав «стопятьсот мильёнов» народу, дружно оттолкали СБ к самому краю высохшего поля. Хвост самолёта нежно привязали к деревьям — чтобы при запуске не утащило в небо всю китайскую деревню.

С рисового поля, ещё недавно залитого водой, за несколько дней успели спустить остатки влаги, и теперь оно представляло собой коротковатую, но ровную, будто специально утрамбованную полосу — пусть и пахнущую рисом и илом.

Лёха залез в кабину, моторы загудели, пропеллеры разогнали по воздуху мелкую пыль и рисовую шелуху. Проверив приборы, он выглянул в окно, поднял руку и махнул:

— Готовность!

Прогрев двигатели, Лёха плавно дал полный газ. Винты, раскручиваясь, подняли бешеный вихрь из пыли, комьев грязи и рисовой шелухи, канат натянулся. Воздух заволокло мутным туманом, будто самолёт взлетал не с поля, а из котла на пару. Самый отважный из китайцев — стоявший ближе всех к хвосту и держащий в руках здоровенное мачете — дождался, пока моторы завоют на полную, и с героическим замахом влепил по канату, удерживавшему самолёт.

СБ, как снаряд, рванул вперёд. Полоса под ним быстро кончалась, деревья стремительно приближались. Лёха потянул штурвал на себя, и машина, подорвавшись в последний миг, буквально перескочила верхушки, едва не задев их колесами. На мгновение показалось, что хвост зацепит ветки, но самолёт уже выравнивался, цепляясь за воздух, и плавно начал набирать высоту.

Внизу остались китайцы — мельтешащие точки, размахивающие руками и мачете, а в небе впереди начинался путь домой.

На месте вынужденной посадки остались штурманы, стрелок-радист, техники. Потом их подобрали и доставили в Ханькоу по реке — на крохотном катерочке.

Встречали их торжественно, с шутками и подколками — ведь в Китае редко доводилось видеть советских авиаторов, прибывающих по воде. С тех пор над ними подшучивали — «морская авиация особого назначения». Особенно доставалось добродушному Вяземскому, который с серьёзным видом рассказывал, как ему дали порулить катером.

Основной аэродром базирования — Ханькоу — представлял собой круг диаметром около километра, с бетонной полосой длиной в тысячу метров и шириной шестьдесят. Всё остальное было просто поле. В дождь оно превращалось в кашу — колёса утопали по самые ступицы.

Вечером того же дня, когда аэродром стих и китайцы разошлись по казармам, Лёха забрался в дальний угол ангара — туда, где гул моторов уже не докатывался и где пахло керосином, бумагой и пылью. Сев на ящик, он достал несколько листов бумаги, спёртой у американцев на аэродроме в Гуанджоу, линейку и карандаш.

Он перебирал в голове всё, что помнил про вертолёты: несущий винт, как компенсируется крутящий момент хвостовым и как устроен тот самый загадочный автомат перекоса. Тут Лёху заклинило. Он рисовал раз пять или даже больше. Потом пошел в мастерскую и нашел пару колец, палочек и долго изображал модель в натуральную величину.

— Ладно, советские технические гении поправят, если я чего накосячил со склероза, — решил наш герой.

Карандаш скрипел по бумаге. Лёха рисовал уверенно и с пониманием — кабину, ротор, вал, хвостовую балку. Пару раз задумывался и начинал добавлять подробности, пока на листке не проступил силуэт — странная, ещё не существующая машина.

— Нет пророка в своем отечестве! — Лёха писал короткими английскими фразами и рисовал стрелочки.

Когда он откинулся назад и посмотрел на набросок, в груди шевельнулось чувство, похожее на уверенность. Пусть криво, пусть на коленке, но это был вертолёт. Настоящий. Только пока ещё не из этого времени.

А потом он перехватил уезжающего в Союз Павла Рычагова.

— Захвати вот это, — попросил он, протягивая сложенные листочки. — Отдай в отдел винтокрылых машин, кто автожирами занимается. Лучше лично передай, не через НКВД.

Рычагов посмотрел на него с удивлением, усмехнулся и сказал коротко:

— Чего везу то?

— Автомат перекоса. — честно ответил наш герой.

Рычагов на секунду замер, а потом начал ржать.

— Добро. Лёха! У тебя и так жизнь постоянно с перекосом несётся вскачь, а ты ещё этот бардак и автоматизировать пытаешься! — утирая глаза произнес Рычагов.

— Штуковина из двух тарелок — нижняя слушает пилота, верхняя крутится с винтом и передаёт каждому лопуху, как себя вести. — честно пояснил наш герой.

Середина мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Лёха, толкнув тяжёлую дверь штаба, шагнул внутрь и сразу наткнулся на знакомую фигуру — худого и длинного, как жердь, с угловатыми движениями, жилистого человека в выгоревшей гимнастёрке с близко посаженными глазами. Тот стоял над картой, что-то горячо объяснял переводчику, размахивая карандашом, и голос его гремел так, будто отдавал приказы самому Чану Кайши.

— Хрюкин! — громко сказал Лёха, не веря глазам. — Тимофей! Какими судьбами тут?

Воин вздрогнул, замер, будто его ткнули в бок, потом медленно обернулся. На его лице сначала промелькнуло досада, а потом недоумение. Лицо воина вытянулось, потом расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Лёша⁈ Вот не знал, что ты тоже тут, зараза! — Хрюкин метнулся навстречу, едва не сбив стол, и обнял Лёху так, что у того захрустели лопатки, хлопая по спине, будто проверял прочность лётного комбинезона.

— Я слышал тебя во Владивосток отправили!

— Ну как видишь ненадолго! — усмехнулся Лёха.

В дальнейшем общение перетекло в воспоминания приправленные охотничьими историями. Хрюкин налил себе чая, добавил ложку сгущёнки — редкость в этих краях — и, всё ещё не веря, разглядывал Лёху, будто боялся, что тот сейчас растворится.

Хрюкина назначили на место Рычагова, убывшего в Союз. Приказ пришёл неожиданно, как обычно приходят такие бумаги — сухой текст и без объяснений.

— Ну давай, выкладывай, — наконец сказал Хрюкин. — Говорят, японцам ты их авианосец попортил? Утопили⁈

Лёха ухмыльнулся.

— Утопить, это вряд ли. Попортил слегка скорее, хотя горело там хорошо, но двумя некрупными бомбами его не утопишь. Разве что очень уж удачно надо попасть. Напугали скорее всего.

Хрюкин слушал, не перебивая. Глаза у него потемнели, лицо вытянулось, и только пальцы медленно стучали по столу.

— Вот ведь… — произнёс он негромко. — Двумя бомбами… И ведь попал, попал…

Он замолчал, уставившись на карту, где синей линией извивалась Янцзы.

— Знаешь, — сказал он вдруг, как-то мечтательно, — японцы наступают же опять. И у нас тут всё больше морских самолётов стало. Вон, под Уханем сбили японца — чисто флотские истребители, тип 96 и без баков. Похоже, и у нас тут, на Янцзы, свой авианосец завёлся.

Лёха поднял брови.

— С передовых аэродромов скорее действуют, вряд-ли япошки в реку целый авианосец загонят, — подло испортил голубую мечту наш попаданец.

— Не думаю, — Хрюкин хмуро глянул в окно, где вечерело и пахло дымом. — Тут пилота допрашивали, утверждает, что с авианосца летали. Правда переводчики ещё те были… С японского на китайский и потом уже на русский.