Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

— О, братва понаехала, бабла привезла, — проскользнуло в голове у Лёхи, из его прошлого начала девяностых. Прежде чем белый хмырь успел понять, что к чему, наш герой ловко поднырнул под трость, подшагнул вперёд и врезал с хода ему правой по печени. Удар пришёлся точно и без церемоний. Хмырюга открыл рот, пытаясь вдохнуть. Одним движением Лёха вывернул трость и, крутанув её, приложил белого в промежность. Белый торговец кислородной смертью скрючился и упал в пыль.

— Уроды не должны размножаться, — автоматически произнёс Лёха. Ещё одно слитное движение — и Браунинг лёг в ладонь Лёхи так естественно, как кружка пива запрыгивает в руку на барной стойке.

Тут грохнул первый выстрел развернувшегося охранника с револьвером. Пуля свистнула у Лёхиного уха — в стену, подняв фонтан штукатурки.

— Только не в колонну! — заорал Ван, белея. — Там давление!

Браунинг кашлянул раз, другой — и стрелявший охранник с револьвером пораскинул мозгами. В стороны, заляпав обоих китайских солдат, стоявших с открытыми ртами, как каменные истуканы.

Безголовое тело замерло на секунду, а потом завалилось кулем на скулящего в пыли хозяина.

Оба оставшихся охранника бросили Бурова и стали судорожно вытаскивать револьверы.

Буров среагировал быстро — схватил со стойки рядом здоровенный гаечный ключ и вмазал ближайшему охраннику по руке. Раздался хруст, совмещённый с воем ужасающей тональности, и револьвер, описав красивую дугу, улетел куда-то за компрессор.

Браунинг снова выстрелил пару раз, и оставшийся охранник схватился за грудь, инстинктивно нажав почти вытащенный револьвер.

Пуля чиркнула по металлическому баку и ушла в далёкий рикошет.

— А почти не считается, — нервно произнёс наш герой.

Старый французский бак вышел победителем в состязании с китайской пулей.

— Не бегай от снайпера — умрёшь уставшим, — сказал Лёха и, не давая белому хмырю опомниться, со всей дури пнул его ногой в промежность. Тот снова свернулся в подобие креветки на полу и заскулил. Боль в каждом вздохе — всё ясно без слов. Представление закончилось.

Буров сидел, держась за плечо — видимо приложили ему прилично, но не смертельно.

На полу валялись два дохлых охранника, которым уже было всё равно, один китайский солдат из прикрытия, извергающий из организма завтрак, и скрюченный хозяин заведения.

— Вы не понимаете, на кого я работаю, — просипел он по-французски. — Вы за всё ответите. Тем, кто вам платит зарплату.

Лёха подтянул штаны, наконец застегнув ремень, убрал пистолет и зло протянул, перейдя на французский:

— Ты мне ещё за пацанов ответишь, Бамбарбье! Киргуду! — незнакомые слова прозвучали в этом времени, как приговор.

За кучей тел, метрах в пяти, стояли кислородные баки — огромные, тусклые, грязные, с отпечатками ладоней. Один промах — и всё. Не было бы ни правых, ни виноватых.

Конец мая 1938 года. Штаб советских добровольцев на аэродроме около Ханькоу.

— Привет, гроза иноземных буржуев! — голос Жигарева сочился ядом, как кислота из трещины трубы. — Вот о чём, интересно, Тимофей Тимофеевич думал, когда Хренова про кислород разбираться отправил!

— А кого мне надо было отправить? Особый отдел? Так он мне не подчиняется! — несколько взвинчённо влез в разговор Хрюкин.

— Алексей! Тебя, между прочим, туда отправили разобраться, а не устраивать революцию на отдельно взятом заводе, — Жигарев прошёлся по небольшому помещению штаба советских добровольцев.

— Ну так я и разобрался, — совершенно спокойно ответил Лёха. — Кислород нормальный пошёл, даже лучше, чем ожидалось. И медики, вон, прибегали — благодарили.

Он стоял прямо, как перед таможенным досмотром багажа, и совершенно не чувствовал за собой вины. Напротив — изрядно гордился проделанной работой. Виновные пойманы и даже примерно наказаны, установка налажена, люди живы, баллоны расставлены на складе в образцовом порядке… Что ещё нужно начальству?

— Разобрался, говоришь… — протянул Жигарев. — Ну ладно, кладовщика поменять пришлось — у прошлого случился нервический приступ, — сухо сообщил он и внимательно посмотрел на Лёху.

— Хе! Как ему не схватить Кондратия! — подумал Лёха, стоя с наивно-невозмутимым лицом. Покер-фейс жизнь его научила держать. Он изобразил максимально удивлённое выражение, будто ничего не знал о перестановках и просто случайно оказался в нужном месте.

— А что со старым? Может, съел что-то лишнее? — поинтересовался он непринуждённо.

Приехав с завода, Лёха вернулся на склад с кислородными баллонами, но на этот раз — в одиночку. В тёмном углу он тихо достал Браунинг и здоровенный тесак, одолженный у знакомого китайского мясника на рынке — длинный, с чуть изогнутым обухом, по форме больше похожий на саблю. Оружие лежало в его руках так же естественно, как будто было продолжением руки.

Наш товарищ не стал устраивать долгие речи. Дождавшись, когда на аэродроме очередной истребитель пойдёт на взлёт, Лёха достал Браунинг, наклонился к уху наглого кладовщика и бабахнул холостым. Выстрел рванул в кромешной близости от головы так, что даже Лёхе прилично дало по ушах. Пули, конечно, не было, и Лёха ловко поймал вылетевшую гильзу — как нечаянный подарок судьбы. Кладовщик рухнул на колени, лицо перекосилось, глаза выкатились, и он на несколько минут потерял дар речи, слегка испортив воздух.

Лёха тихо засмеялся, потом, как учитель, показавший хулиганам ремень на уроке, ткнул остриём своего тесака в задницу бедолаги и начал выдавать приказы на том китайском, который знал по-своему: коротко, резко, с теми словами, которые проще всего было понять.

Лечь! Встать! Бегом! Влево, вправо, поднять, тащить! Лечь! Встать! — набор команд, понятных любому проворовавшемуся кладовщику.

Кладовщик, дрожа, но с редкостным рвением, принялся за работу. Сначала руки у него тряслись, он шарил по полкам, как человек в темноте, но новоявленный Макаренко не отступал от программы дрессировки — стоял над ним, во время тыкал саблей тыловой зад, поправлял, подсказывал пару слов и снова руководил процессом. Полчаса — и склад начал превращаться в витрину предприятия образцового порядка: баллоны стояли ровно в ряд, клапаны промыты, этикетки на месте, трубки подвязаны.

— Вот, молодец, — улыбаясь, Лёха похлопал кладовщика по плечу. — Работа даже абизьяна делает человеком.

Услышав рев мотора очередного истребителя, он снова наклонился и бабахнул холостым прямо над складским ухом — для закрепления материала и поддержания дисциплины. Человек вздрогнул так, что все кости в нём словно перегруппировались. Лёха по доброму улыбнулся, убрал оружие в кобуру и вкрадчиво добавил:

— Ты не вздумай лениться, а то придётся с тобой ещё и строевой подготовкой позаниматься!

Прекрасные воспоминания промчались в Лёхином сознании одним мгновением.

Жигарев взял газету и листочек к какими-то каракулями со стола:

— Буров, между прочим, уже вторую неделю с этим Ваном ночует на этом сраном кислородном заводе! Прежние китайцы разбежались кто куда, половину новых только набрали, остальные — боятся туда идти!

— А чего бояться-то? — искренне удивился Лёха. — Всё ведь работает, фильтры прочистили, колонну залатали, аммиак залили, даже мыши там теперь дышат чистейшим кислородом.

— Вот именно, — усмехнулся буркнув Жигарев. — Скандал изрядный вышел. Ты газеты-то читал? — он поднял перед ним свежий номер местной «Ханькоу Дэйли» с пёстрящую иероглифами и заголовком, что кричал на всю первую полосу. — Вот, смотри, меня переводчицы сегодня осчастливили!

— О! Можно поздравить⁈ Кого ждёте, мальчика или девочку? — мелькнуло у Лёхи, но он благоразумно промолчал, только уголок рта дёрнулся.

Жигарев, не замечая, уже зачитывал с поддельным пафосом:

— «Вчера китайская полиция предотвратила крупный акт саботажа на кислородной станции, принадлежащей бельгийскому промышленнику. Неопознанные японские агенты напали на частную собственность иностранного предпринимателя, причинив огромный ущерб оборудованию. Лишь благодаря самоотверженным действиям полиции удалось обезвредить банду японских наймитов, пытавшихся отравить население Китая. Поставка вредного кислорода ликвидирована. Вся банда задержана и предстала перед судом. Три человека приведёны в исполнение».

— Знаешь, чего мне стоило, что бы этих агентов не опознали⁈ — Павел Фёдорович булькал, как самовар под парами.

Лёха моргнул, переваривая.

— Они что, бельгийцу голову отрубили⁈ — ошарашенно спросил он.

— Да если бы! Хотя может и порядка побольше бы стало. — фыркнул Жигарев. — Бельгийца отпустили, и он уже, плюясь и матерясь, укатил в Гонконг. А вот трём его охранникам, похоже, сделали харакири без их участия.

— А я говорил, диверсия была. Кислород отравленный, враги специально поставляли! — Тимофей поучаствовал в разговоре.

— Так двоих ещё на складе пристрелили…

— Да, и третьего тоже моментом отправили следом. Видимо, что бы не разговаривал.

Лёха тихо выдохнул.

Все как всегда. Стрелочников нашли, виновных назначили, непричастных наказали, виноватых — наградили.

— Зато теперь кислородом можно дышать! — произнес он после паузы.

— Вот ты и проверишь, — отрезал Жигарев. — Смотри, есть вот какое задание…

Конец мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Валентин Андреевич, помпотех аэродрома в Ханькоу, медленно обходил самолет Хренова, щурясь от солнечных бликов на искореженном металле, и считал вслух:

— Сто семьдесят… сто восемьдесят три… Да Хренов, я даже не знаю, что тебе сказать! Как это дуршлаг вообще долетел?

Он остановился у корня крыла и тронул пальцем вздутый участок обшивки — металл шел пузырями, будто от ожога.

— Это вот что за цирк? — обратился он к собравшимся вокруг.

Лёха пожал плечами:

— Стрелок — сказал на левом борту хлопнуло, огонь был — но, видимо, не успел разгореться.

Осмотр показал, что пуля угодила прямо в заливную горловину. Крышка держалась на одной петле, перекошенная и оплавленная, пружинную защёлку сорвало напрочь — старая, видно, давно просилась на замену. Вокруг — копоть и след от короткой вспышки, будто кто-то чиркнул спичкой над бензином. Пары вспыхнули, но не успели разгореться: давление рвануло вверх, крышку вывернуло, и всё выдуло наружу, прежде чем пламя добралось до топлива. Бак остался цел, только алюминий вспучился и потемнел, а рядом на обшивке проступила тёплая радуга металла, пережившего секунду ада.

— Повезло, — хмуро констатировал Буров. — Если бы не сорвало крышку, рванул бы ты, как консервная банка.

Он постучал по вмятине и покачал головой:

— Да, Лёша! Тебе даже дохлая крышка помогает! У меня всё руки не доходили поменять пружинные стопоры — даже со склада выписали! А новая бы выдержала — и рвануло бы всё к чёртовой матери! Баки тут же без защиты: ни протектора, как вон у американцев, — он махнул в сторону стоящих в отдалении «Боингов», — ни углекислоты, даже теплоизоляции толком нет. Один шанс на сто, что не вспыхнет — вот тебе этот один шанс и попался.

Лёха усмехнулся:

— Значит, у меня умный бак. Сам понял, что рано гореть.

А всего-то — Лёха слетал на разведку вдоль долины Янцзы, в поисках переправы японцев ниже по течению, в районе Аньцина.

Японцы перли, как наскипидаренные, от Уху к Аньцину, прокладывая дорогу по разбитым колеям и разграбленным деревням. С воздуха их движение выглядело как черная змея, извивающаяся вдоль реки: грузовики, повозки, люди, броневики, обозы — всё вперемешку.

В последнее время японцы летали мало, будто экономили бензин или собирали силы перед чем-то крупным. Воздух был тихим и непривычно мирным.

И надо же было такому случиться — именно в тот день, когда тишь казалась подозрительно сладкой, развернувшись над рекой и уже на обратном пути Лёха заметил блеск на солнце — не один, не два, а целую стайку.

Лёха привычно опустил нос и плавно добавил газ двигателям, чувствуя, как тяжёлый самолёт, словно морской зверь, оживает под ним и послушно идёт на разгон. Воздух за кабиной начал дрожать, крылья чуть вибрировали, и он мягко дал штурвал влево, пытаясь обойти группу быстро приближающихся точек на встречном курсе.

Однако те уже заметили его. Стая японских истребителей разом рванула вперёд, расплескавшись по небу, словно пираньи при запахе свежего мяса. Через несколько десятков секунд они зашли справа сверху.

— Командир, какие-то новые, шустрые больно! — прорезался в шлемофоне стрелок.

Первые трассеры мелькнули сбоку, потом сверху, и началось то, что потом Лёха вспоминал обрывками — как в дурном сне. Самолёт мотало, моторы визжали на высоких нотах, стрелок за спиной и штурман впереди палили без остановки. Он крутился, выписывал совершенно немыслимые фигуры, виражил, сваливался, выравнивался, снова падал, поднимая самолёт рывком. И под конец даже крутанулся через крыло, совсем как истребитель, войдя в пикирование и уходя от назойливого преследователя.

Пулемёт стрелка долбил почти без передышки, короткими и злыми очередями, будто лаял. Из передней кабины Хватов тоже периодически добавлял свою лепту в эту какафонию, стараясь отбить заходы японцев, — воздух перед машиной мигал огненными нитями.

Наконец, где-то сбоку очереди стрелка соединились с японским истребителем, и один из японцев, потянул за собой длинный чёрный хвост, снижаясь к земле. Остальные, сделав ещё пару безрезультатных атак, в конце концов отвалили, как голодные осы, потерявшие запах добычи.

Лёха выровнял машину, проверил обороты и впервые за эти минуты выдохнул. Самолёт, избитый, прожжённый, но живой, шёл ровно. В кабине пахло гарью и порохом.

Во время посадки самолёт неожиданно потянуло вправо. Хренов дожал педаль, пытался выровнять, но машину закрутило — тяжело, со скрипом шасси и запахом жжёной резины. СБ развернулся почти кругом, зацепив крылом пыль и остановился боком к полосе. Покрышка правого колеса разошлась клочьями, дымок тянулся от перегретых тормозов.

— Ну, командир! Я даже в парке Горького в Москве так на аттракционах не катался! — проявился прерывающийся голос Хватова.

К самолёту уже бежали техники.

— Цел? — первым делом спросили они Хватова, высунувшегося из верхнего люка.

— Как видите! — ответил тот, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой — видно было, что внутренние органы у него всё ещё не успели вернуться из-под сиденья.

— Глядите! Прямо по кабине стрелка! — крикнул кто-то. В этом вылете у Хренова стрелком-радистом был техник Сергей Марченков, сунутый в экипаж в последний момент перед вылетом.

Буров дернул ближайшего китайца за рукав и, ткнув пальцем в пробоину, сказал:

— Тьесы! Куай-куай! — (Проволоку! Быстро-быстро!)

Китаец метнулся к ящикам и притащил бухту. Проволоку осторожно просунули внутрь — она прошла ровно там, где во время боя стояли ноги стрелка за турелью. Точнее где они соединялись и… и принимали гордое название тыла. Выходило, что пуля прошла через фюзеляж, не зацепив человека буквально на сантиметр.

— Живой? — спросили стрелка сзади.

— Похоже, да… — ответил тот, оглядывая дыру в борту и пробуя улыбнуться. Улыбка вышла изрядно кривоватой.

Всё выяснилось уже вечером, когда в казарме они снимали сапоги и чистили обмундирование. На внутренней стороне меховых штанишек темнело пятно. Стрелок покрутил их в руках, потряс унты — и на пол со звоном выкатилась сплющенная пуля.

— Парни! Меня всё-таки задело! Щас буду падать в обморок! — театрально возопил он, изображая страдальца.

— Повезло тебе, Серёжа, иметь стальные яйца! — расхохотался Хватов. — Японский гад целился прямо в твоё достоинство!

Пуля, видно, была уже на излёте и пробив фюзеляж, угодила в мех, прошила его и просто царапнула кожу.

Конец мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

На утро, сияющий во все тридцать два зуба, Хренов нарисовался у ангара технической части и направился прямиком к Бурову.

— Привет от скромных покорителей воздушного океана героическим труженикам молотка и отвёртки! — весело объявил он, щурясь от солнца.

— И я тебя не очень рад видеть, Лёша, — мрачно отозвался Буров, не поднимая головы от какого-то хитрого механизма. — Вообще не уверен, что твой самолёт полетит, может на запчасти придется пустить.

— Валентин Андреевич, а вы как к воскресным пикникам относитесь? — невинно поинтересовался Лёха.

— Ну… — осторожно протянул царь и бог технической службы, насторожившись. Опыт подсказывал ему, что «воскресный пикник» в устах Хренова обычно заканчивался стрельбой, погонями, взрывами или хотя бы попаданием под дождь из аммиака.

— Прогулка вдоль реки, лёгкий осмотр достопримечательностей, — продолжал Лёха, — затем пикник с культурным поглощением канцерогенов, известных в народе как шашлык… и парой десятков граммов антифриза внутреннего применения.

— Спирта не дам! — сразу озвучил свою позицию Буров. — Хренов! Колись сразу — что тебе надо!

— Вот какие приземлённые, отсталые и меркантильные люди живут в этом ангаре, да ещё и страдающие от предрассудков! — театрально произнес Лёха. — Спирт не нужен. Точнее конечно нужен, но не прямо сейчас. У меня на вечер приглашение имеется в один прекрасный местный ресторанчик, Хватов уже записался в первый ряд, я и хотел вам предложить…

Буров прыснул.

— Что, очередная королевишна дала тебе отставку? — развеселился помпотех.

— Да я о вас забочусь! — невинно развёл руками Лёха. — Вон, видите, и наша полуторка уже едет уже в эту сторону! Жигарев приказал — в воскресенье, то есть сегодня, — проехаться с вами по китайским складам и арсеналам. Проверить, что у них с бомбами. Говорит, наших осталось на два вылета, а китайская доставка может застрять где-нибудь между Ланьчжоу и местным Буддой. Надо осмотреть, что у них на складах есть и можно ли к нам подвесить.

Буров вздохнул, перекрестился на всякий случай гаечным ключом и покачал головой:

— Вот умеешь ты настроение поднять… Я от твоего кислородного завода только пришёл в себя!

— Так тем более, — оживился Лёха. — Организм должен закрепить успех!