Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Лёха сидел на ящике, держа в руках карандаш и грыз его кончик. У него на коленях лежала карта побережья — старая, мятая, в иероглифах. На ней красными кружками были обведены острова, проливы и тот самый сектор, где сегодня он видел японскую эскадру.

Его штурман, Александр Хватов, прислонившись плечом к стене, пил чай прямо из алюминиевой кружки и с недоверием косился на командира.

— Ну что, товарищ командир, пролезем мы в героев-разведчиков, налетаемся завтра? — спросил он, усмехнувшись. — Скажи честно, чего ты там увидел?

Лёха не поднял головы.

— Вы, товарищ штурман, уже должны подползать к командиру с детальным докладом о замеченных японских агрессорах. — сказал он. — А вместо этого всё на командира свалили.

— Обидные слова говорите, товарищ капитан. Вот, всё записано! Что я увидел. — произнес Хватов, — Один авианосец, шел ходом узлов десять-двенадцать курсом юго-запад. Пара тяжелых крейсеров. Тут и вот тут. Тип определить не возьмусь, но три башни домиком на носу. Три эсминца. Два под берегом и один далеко в море дымил. Два транспорта. Эскадра.

— Молодец. Вот смотри что, сегодня у Чжана подрезал во временное пользование! Думал он или меня убьет, или его кондратий хватит, — Лёха вытащил потрепанную папку с иероглифами, написанную поверх английских букв: «Jane’s Fighting Ships» — английского каталога флотов мира, — Я бы добавил, что скорее всего «Редзю», у него одного вообще никакого острова нет.

— Ну… похож. И как мы их собираемся топить? — скептически протянул Хватов. — Одним самолётом, с нашей-то точностью… С высоты трёх километров кидать бомбы по движущейся мишени — хрен куда попадёшь.

Лёха отложил карандаш, потянулся за кружкой, отпил глоток и тихо ответил:

— Не с высоты. Будем работать по-нашему, по-советски! — усмехнулся он. — Саша, ты вроде как участвовал в показательных учениях во Владивостоке? Помнишь, мы топ-мачтовое тренировали?

Хватов прищурился.

— Это когда мы к корыту на верёвке промазали, а оно рвануло так, что у начальства фуражки посрывало в море! Про эти «топ-мачтовые»? — заржал Хватов. — И как вы уговорите японцев заминировать их авианосец, товарищ командир?

Лёха усмехнулся.

— Вы, Саша, не путайте отчётно-показательное очковтирательство начальству и нормальную боевую работу.

Хватов поставил кружку, нахмурился.

— Ты серьёзно собрался на крейсера идти на бреющем? Это же самоубийство.

— Серьёзнее некуда. Смотри. Японцы совсем оборзели от безнаказанности. Флота у китайцев нет, морской авиации считай нет. Да и вообще с авиацией фигово, иначе мы бы тут не болтались.

— И что? — удивился Хватов.

— Ты не видел? Они на якорях стояли! И это — эскадра, осаждающая берег! Только авианосец сильно дальше в море малым ходом против ветра пыхтел, чтобы самолёты как-то запускать. А эсминец, тот что в море, был почти у Макао. Так что наш авианосец со стороны моря один одинёшенек! Эх, жалко наш второй борт в Ланьчжоу на замену моторов отогнали!

Хватов посмотрел на него, потом грустно вздохнул.

— Так и напиши в отчёте комиссару: «Командир Хренов психически устойчив», — усмехнулся Лёха, — «но его периодически тянется к подвигам героического идиотизма».

Хватов снова вздохнул.

— Саша! Я не скромная беременная школьница, прекрасно понимаю, как наша жизнь устроена. Лучше я буду знать, что про меня подчинённые пишут. А если серьёзно — шансы вломить этим гадам есть и очень приличные.

Хватов хмыкнул, поднял кружку и добавил уже серьёзно::

— Лёш, давай обсудим технику — нам же попасть как-то нужно в этот авианосец…

— Лады, — сказал Лёха, улыбаясь.

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Местная авиация произвела на Лёху двойственное впечатление. Если на севере и в центре, под Наньчаном и Уханем, советские самолёты и лётчики составляли основу китайских ВВС, то здесь, на юге, их СБ был единственным представителем родной техники.

Наш герой, в сопровождении взятого для повышения артистизма Хватова, решительным шагом обошёл коллекцию совсем уж музейных аппаратов — вроде потрёпанных Avro 504 или Fokker C. V.

— Музей экспонатов имени братьев Райт, — произнёс Лёха.

Он прошёлся вдоль стоянки и на мгновение остановился у особенно древнего экземпляра — какого-то облезлого «Виккерса», на крыле которого впрочем сидел китайский механик с деревянной киянкой. Тот стучал по фюзеляжус видом хирурга, правящего перелом.

— Да уж… — вздохнул Лёха, оглядывая это ожившее кладбище авиации.

Последователи Станиславского направились к ряду выстроившихся на другом конце поля бипланов — американские «Хоки» второй и третьей серий и несколько достаточно новых британских «Гладиаторов».

Надо признать, по меркам этого времени «Хоки» были неплохими машинами. Тот же двигатель «Райт», что стоял и у наших И-15 и И-16, только в более позднем и американском исполнении. Сами самолёты по сравнению с И-15 выглядели массивнее, с плавными, даже вальяжными обводами. У третьей серии шасси уже убирались — словно огромные глаза, втягивающиеся по бокам машины. Лёха прикинул, что тут стоит штук тридцать пять таких аппаратов, не меньше.

Вокруг них, как бароны на сахарных плантациях, важно разгуливали трое американских инструкторов — в выгоревших касках и шортах цвета хаки. Лёха мысленно хмыкнул: плантатор обходит владения. Белый господин раздаёт указания, китайцы бегают, тянут шланги, что-то записывают в блокноты, а господин-инструктор стоит, как памятник авиационной демократии.

Британские «Гладиаторы» стояли чуть в стороне — четыре самолёта, чистые, словно отполированные. Видно, за ними ухаживали, как за живыми, будто готовились к параду, а не к бою.

Сколько из этих машин вообще способно подняться в воздух — ещё предстояло выяснить. Но даже если взлетит хотя бы половина, уже будет праздник. Лёха хмыкнул, глянул на свой СБ, гордо торчащий на другой стороне поля, заметил товарища Чжана, кивнул Хватову — мол, за мной, и решительно направился к китайскому представителю.

Следующим пунктом в Лёхиной программе стала… вирусная атака на китайское патриотическое сознание.

Коротко рассказав Чжану о замеченной японской эскадре, он посетовал, что японцы совсем обнаглели, и… дальше оба советских воина стали вспоминать, как они атаковали корабли на учениях во Владивостоке. От определения «старая баржа» оба деятеля разумно воздержались. Рассказывали эмоционально, с подробностями захода, сброса бомб, попадания и непременно с последующим утоплением.

В какой-то момент блеск китайских глаз затмил блики от солнца, и Чжан поинтересовался, может ли их СБ бомбить корабли таким продвинутым способом. Нахально пользуясь тем, что Чжан понимал по-русски, оба советских авиатора углубились в обсуждение возможности подвески бомб и вариантов попадания в авианосец, что вызвало у китайца заметное возбуждение и усиленное слюноотделение.

Закончил Лёха словами:

— Это всё теория, товарищ Чжан, можно даже не рассуждать об этом!

— Как не рассуждать! — аж подпрыгнул китайский мститель, мысленно уже утопивший весь японский флот.

— Чжан! — продолжил Лёха. — Мы бы даже рискнули, но, ты понимаешь, у нас всего один самолёт. Один. Не сумеем мы даже близко подойти к эскадре — там же вся авиагруппа будет кружиться, как мухи вокруг туалета. Вот если бы их как-то отвлечь…

Чжан изумлённо посмотрел на Хренова — видимо, гениальный план, старательно инициируемый двумя советскими лётчиками, всё-таки захватил возбужденное китайское сознание.

— Никуда не уходите! — буквально выкрикнул Чжан и исчез в местном штабе китайской авиации.

Хватов достал сигарету Camel, закурил и спросил спокойно:

— На что замажем, сколько ему потребуется времени, чтобы он созрел и сагитировал остальных?

— Ставлю минут на двадцать пять — тридцать, — произнёс наш попаданец.

— Час! На фофан! — принял подачу советский штурман, и оба рассмеялись, чувствуя, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

Через двадцать восемь минут, когда Хватов уже стал разминать пальцы, из штаба показалась значительная делегация китайских военных.

Хренов, ловко влепив щелбан штурману, изобразил крайнюю задумчивость на лице.

— АЛЕКСЕЙ! — Чжан начал работать переводчиком, — завтра утром мы двумя группами пойдём в атаку на японские корабли. Старым, вторым «Хокам» подвесим по 50-фунтовой бомбе, и они проведут атаку со стороны Макао, а новые «Хоки» и «Гладиаторы» свяжут атакой японские самолёты. А вы…

Видя развитие событий, Лёха подстраховался и приложил палец к губам, указав на здание штаба. Китайцы согласно закивали. В результате совещания Лёха, после больших уговоров и обещания некоторых плюшек, позволил себя убедить китайскому начальству.

— Ну, товарищ Чжан, собирай лётчиков на инструктаж! — и уже через минуту вокруг попаданца развернулась суета очередного лёхиного «блудняка».

Перед этим, безусловно гениальным деянием, в программе нашего попаданца значилось знакомство с американскими инструкторами.

— Халлоу бразеры! — Лёха ввёл в шок старшего из американцев. — Still alive, old ass? (Ещё жив, старая задница⁈)

— Fancy a little spin up there — and a good kicking for those fuc***ng monkeys, what d’you say? (Как насчёт прошвырнуться по небу и хорошо вломить этим ёб***ым макакам, что скажешь?)

В прошлой жизни наш герой провёл в Лондоне пару лет, работая на софтверный стартап. Стартап загнулся, скорее всего не по Лёхиной вине, но будучи молодым и совершенно холостым, наш попаданец знатно подтянул свой английский в пабах и… в кроватях таких же отвязанных англичанок. Правда речь его обогатилась весьма характерным лексиконом.

На Лёхин призыв откликнулся только один инструктор, лет под сорок пять, с морем морщин на загорелом лице и со шрамом, тянущимся от уха к губе, как дорожная карта его жизни. Он встал, заржал, как лошадь, убитая каплей никотина, и грубым, хрипловатым голосом выплюнул слова, которые тут же стали крылатыми:

— Я из Техаса, в отличии от этих! — проговорил он и ткнул пальцем в сторону остальной команды, — Майор Клер Шеннолт, в отставке. Но ты, русский, зови меня Leatherface. Да я стар, глуховат и кашляю, как паровоз под парами, но поведу наших обезь… — он замялся, уголки губ дрогнули, — поведу наших азиатов, вломить не нашим!

Американские инструкторы, выслушав Лёху, переглянулись, помолчали и, как по команде, заявили, что участвовать в таком безумии не будут. Один из них сказал с каменным лицом: — Мистер, это самоубийство, мы не подписывались на такую идею. Остальные кивнули — ни спора, ни сомнений.

А вот китайцы — наоборот. Китайскую часть аэродрома будто подменили. В одно мгновение её охватил энтузиазм, суета и восторженное оживление. Едва Чжан собрал пилотов и озвучил план, как лица вокруг засветились, будто им выдали карточки на бесплатное пиво на месяц. Начался спор, постепенно переходивший в потасовку. Лётчиков оказалось больше, чем самолётов, и они выясняли таким действенным способом, кто именно полетит.

Лёха, прислушавшись к гулу китайской речи, сумел вычленить постановку задачи: — … утопим широкоглазых макак!

— Мы все летим! — почти хором, с восторгом, согласились китайские лётчики.

В этих простых словах не было ни бравады, ни сомнения. Только уверенность и странное восточное спокойствие — будто для них атака на авианосец была делом таким же естественным, как утренняя гимнастика.

Самое трудное оказалось согласовать время. У многих китайских пилотов попросту не было часов.

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Ранним утром Лёха сидел в кабине своего СБ у полосы и наблюдал, как вся эта нестройная орда готовится к шабашу. Иначе происходящее язык не поворачивался назвать — шум, суматоха, рев моторов, взметённая пыль, крики механиков. Казалось, что сейчас всё закончится одной большой братской китайской могилой из обломков и искр.

Но нет — чудеса всё же случались. Лишь пара «Хоков», несильно, но въехавших друг в друга, остались дымиться у обочины с отчаянно размахивающими руками лётчики. Остальные, чудом избежав столкновений, один за другим поднялись в воздух.

Машин двадцать пять, наконец вырвались из хаоса. Поначалу они вились над аэродромом, как рой потревоженных шершней, но вскоре сумели выстроиться в подобие строя и, покачав крыльями, рванули на юг — к морю, туда, где за дымкой маячили проклятые враги.

Когда небо очистилось, Лёха запустил двигатели. СБ, натужно взревев моторами, побежал по полосе и тяжело оторвался, будто «Запорожец» наехавший на жевачку, — под фюзеляжем висели две неродные, китайские пятисотфунтовые бомбы, мадэ ин Ю-Эс-Эй, по двести двадцать семь килограммов каждая. Это были единственные крупные бомбы на авиабазе и их сумели подвесить на советских внешних держателях.

Китайские механики сработали быстро и сурово. Скобы, переходники, болты, штифты и проволочные страховки. Бомбы не вписывались в наш замок, и потому инженеры ухитрились сделать переходные петли, зафиксировать груз и подключить предохранительные чеки. Китайская поделка выглядела почти по-советски — грубо и надёжно.

Наш герой шёл низко, почти касаясь верхушек деревьев, туда, где в дымке маячили холмы Гонконга. Внизу мелькали поля и рисовые террасы, вдали синела полоска моря. Лёха, прижимаясь к земле, взглянул вперёд, на белёсую дымку у горизонта, и стиснув зубы, пробормотал с холодной решимостью:

— Ну держитесь, японские пида***сы.

Середина мая 1938 года, Южно-Китайское море между побережьем Гонконга и Макао.

Лёха оставил по правому борту горы и холмы Гонконга, зашёл на курс по очень широкой дуге с моря и мягко вывел самолёт в горизонт — не выше двадцати метров от поверхности.

Казалось, ещё чуть-чуть — и винты начнут взбивать море, превращая его в белую пену.

Он плавно сбросил скорость до трехсотпятидесяти километров в час, заходя со стороны моря на одиноко маячивший впереди силуэт авианосца, с которого периодически срывалась в небо очередная черная муха.

В небе же, между серыми линиями крейсеров на якорях и тёмной полосой берега, развернулся странный воздушный цирк.

Накрученные Лёхой, китайцы с бомбами, все в поте и с дрожащими руками, рванули в сторону стоящих на якорях пары японских транспортов. Сколько усилий стоило ему уговорить их не тратить бесполезно 25-килограммовые бомбы на броню тяжёлых кораблей — крейсерам разве что краску поцарапает. А без припасов с транспортов, эскадра долго не протянет, объяснял Лёха, и, к его радости, китайцы это поняли: цель была выбрана прагматично — снабжение, а не самоубийство.

Истребители, назначенные прикрывать ударные самолеты, поднялись стройною кучей, и ведомые американской «кожаной задницей», рванули к их японским визави. Его опыт и грубоватая уверенность дали результат: вся китайская истребительная толпа, разогнавшись, буквально снесла с неба четыре дежурившие японские бипланы. Победа оказалась с национальным привкусом. По ходу дела несколько китайских самолётов тоже отправилась к земле, сбитые то ли японцами, толи слишком возбуждёнными своими же товарищами. На палубах крейсеров и эсминцев поднялась суета и тонкие стволы зениток, поднявшись в зенит, истошно застучали, выплёвывая в небо килограммы свинца.

На авианосце поднялась суета и первый самолет, разбежавшись, сорвался с палубы, на секунду завис над морем и понёсся к крутящемуся клубку самолетов.

Атака «Хоков» с подвешенными бомбами прошла, как и следовало ожидать, шумно, суматошно и по-восточному хаотично. Китайцы выстраивались в боевой порядок так же, как в очереди за лапшой — с энтузиазмом, но без всякой системы. Тем не менее, несколько бомб всё же нашли свои цели. Пара взрывов вспучила воду у борта японского транспорта, и вскоре над ним потянулся густой чёрный дым. Ещё несколько легли в стороне, подняв фонтан воды и окончательно смешав небо, море и гарь в одно бешеное месиво. Внизу поражённый транспорт, полыхал, выплёвывая в небо чёрные клочья дыма.

Середина мая 1938 года, Южно-Китайское море между побережьем Гонконга и Макао.

— Медленным парадным ходом, — подумал Лёха, несясь над волнами с безумной скоростью, и зло усмехнулся.

— Хватов! Командуй, куда рулить! — коротко бросил он в шлемофон, передавая инициативу штурману.

Несмотря на творившийся со стороны берега бардак, японские зенитчики не проспали появление ещё одного действующего лица и вокруг самолёта, как чёрные грибы, начали распускаться разрывы снарядов. Воздух содрогался от хлопков, и каждый взрыв будто вырывал кусок неба. Машина дрожала, как живое существо, а нервы экипажа натягивались до предела.

— Вот же… у торпедоносцев яйца из титана были, — пробормотал Лёха себе под нос. — Тут один сраный авианосец и то, обосраться и не жить!

Он держал курс, не сворачивая, хотя пальцы на штурвале уже свело от напряжения. Самолёт нёсся над водой, почти касаясь гребней волн. Отражённое солнце слепило, мельтешили блики, но Лёха уже не видел ничего, кроме приближающегося серого корпуса авианосца.

— Левее пять… курс, — голос Хватова звучал спокойно, уверенно, как будто они не под зенитным огнём, а на учебном вылете. — Боевой… готовность… Три, два, один — сброс!

— Пошли! — вскрикнул он через секунду, — пошли, родимые!

Две тёмные точки оторвались от крыльев, блеснули в солнце и исчезли внизу.

В тот же миг что-то глухо рвануло рядом — машину тряхнуло, по корпусу прошла вибрация.

— Командир! Попадание! — проявился молчавший до этого стрелок.

В кабине запахло гарью и порохом, но моторы ровно рычали, и Лёха уже отработал штурвалом, не давая машине вспухнуть и уйти вверх.

Он шёл над самыми гребнями волн и, когда борт авианосца стал заполнять всё переднее стекло, резко потянул штурвал на себя. Машина, обиженно взвизгнув моторами, буквально перепрыгнула через палубу, пронеслась над ней так низко, что можно было различить падающих на палубу людей, — и ушла вверх.

Отойдя от корабля на километр и набрав высоту в две сотни метров Лёха положил самолёт на крыло и развернул его, чтобы видеть цель.

Лёха молча смотрел, как море вздыбилось у самого борта, как серый бок корабля вдруг окутало облако пара и дыма. Через секунду воздух донёс глухой, мясистый удар.

— Есть, ПОПАЛИ-И-И! — громко орал Хватов, у Лёхи чуть уши не оторвало в шлемофоне.

Лёха лишь выдохнул и откинулся в кресле, чувствуя, как его ладони дрожат на штурвале.

Оставалась ещё одна, не менее интересная часть под названием — «увернись от дружественных китайских истребителей». Лёха дал ногу и завалил самолёт в сторону Гонконга, прочь от творящегося в небе бардака.