Середина мая 1938 года. Набережная в центре города Ханькоу.

С отъездом Маши жить одному в пустой комнате Лёхе стало скучно. Тишина звенела так, что казалось — даже комары жужжат вполголоса, будто из уважения к его тоске. По утрам он долго сидел на кровати, глядя на чужой чемоданчик в углу, и вспоминал, как она собиралась, как запах её духов ещё держался в воздухе.

Через пару дней такого мазохизма наш товарищ плюнул, собрал пожитки и перебрался в красивое здание на набережной — белое, с колоннами, с широкими балконами, откуда видно Янцзы. Дом охраняли полицейские в чёрных френчах, с белыми ремнями и чрезвычайно важными лицами.

Когда-то тут был клуб Japan — заведение сомнительной нравственности, где иностранцы пили виски и танцевали, пока им не напомнили, что за окном идёт война. Теперь же в этих стенах квартировали советские лётчики — шумные, усталые и живые. Название старое, кстати, прижилось. Иронично, конечно, но все продолжали говорить: пойдём в Жапань.

Лёха расположился в маленькой угловой комнате под крышей, с видом на реку. По вечерам он выходил на балкон, смотрел, как солнце тонет в мутных водах Янцзы, и говорил:

— Хорошо-то как, Маша!

А курившие ниже лётчики эхом повторяли:

— Твою мать, твою мать… — и ржали, как лошади.

В этот день, идя с Сашей Хватовым и новым стрелком-радистом по набережной Ханькоу, Лёха был в редком приподнятом настроении. День выдался мирный, самолёты целы, начальство сыто, и потому в душе зачесалось то особое чувство, которое в обиходе называют «побаловать экипаж».

— Вот бы чего-нибудь полезного, — сказал Лёха, — но не из спирта. И не из табака.

— Ага, — согласился Хватов, — карандашей. Цветных. А то чертить совсем нечем, да и чтобы жизнь веселее рисовалась.

В тридцатых годах в нищем Китае карандаш — это почти как револьвер: редкий, дорогой и всегда кому-то нужный. И вот наша троица зашла в лавку какого-то китайского купца. Лавка была из тех, где пахнет краской, чаем и деньгами. На полках — веера, чернила, маленькие фарфоровые чернильницы, а за стойкой сам хозяин — гладкий, улыбчивый, как кот, который знает цену и своему товару, и вашим слабостям.

— Имеются ли карандаши, — спросил Лёха, вытаскивая все свои познания в языке, — такие, два или три цвета в одном?

Хозяин поклонился и сказал, что имеет. Новое поступление из Сянгана, фабрика Fing Sung Pencil Co., очень хорошее качество.

— Ай, ка-ра-шо, ай, ка-ра-шо! — повторял уже дрессированный советскими воинами и подкованный в русском хозяин лавки.

Только вот выяснилась беда — цены ещё не знает, но к вечеру, если господа пожелают, он доставит прямо на аэродром.

— А чтоб не перепутать, — добавил он, — прошу написать на коробочках фамилии заказчиков.

Лёха, не моргнув, продиктовал на китайском:

— Товарищи Брежнев, Горбачёв и Хрущёв.

Хватов заржал в голос, радист захрюкал, а купец серьёзно записал, поклонился и пообещал точность исполнения.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к Янцзы, на аэродроме поднялся шум. Китайская полиция на въезде поймала шпиона, который пытался протащить на территорию два ящика с динамитом, привязанные к ослику. При задержании он вопил, что это ящики с карандашами и заказали их три советских пилота — товарищи Буй, Гуй и Х…й.

На следующее утро смех в штабе стоял до самого обеда. А ещё через день китайские полицейские с величайшей учтивостью привезли на аэродром два больших, но аккуратных ящика цветных карандашей. Фирма Fing Sung Pencil Co. — красным с одной стороны, синим с другой.

И, как сказал потом Лёха, рассматривая новенький карандаш с двойным остриём:

— Главное, товарищи, — правильно оформить заявку!

Середина мая 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

День начался с дежавю. Вместе с Полыниным у Лёхи материализовалось приглашение посетить очередное сборище авиационного начальства в отдельно стоящем домике на краю аэродрома в Ханькоу. По вечерам в нём собирались те, кто решал, куда завтра полетят люди и металл.

— Всё те же лица, мужественные питомцы партии и комсомола, которых обуревают, видимо, ещё более прикольные идеи, — пробормотал Лёха, входя вслед за Полыниным в накуренную комнату.

Воздух был густой, как кисель, от табачного дыма. Комната уже полна — разговоры вполголоса, шорох бумаг, кто-то стучит карандашом по карте. На столе перед ними раскинута большая карта, испещрённая красными линиями, стрелами и кружками. Лёха забился в дальний угол, решив отсидеться, как мышь за печкой, — лишь бы не заметили.

— Товарищи, — встал комиссар Рытов. Голос его был спокойный, даже ровный, от чего стало тревожнее. — Наступление японцев, несмотря на все наши усилия, развивается. Возникает прямая угроза Уханю, а с ним и Ханькоу. Поступила просьба от китайских товарищей нанести удар по дамбам — вот здесь. — Он ткнул указкой в карту, и зашуршала бумага. — Необходимо поменять русло реки Хуанхэ так, чтобы японские войска были отрезаны от этих провинций. Требуется разрушить дамбу у Чжоукоу. Тогда река пойдёт на юг и…

Он не договорил — кто-то тихо кашлянул, кто-то задвигал стулом. В комнате стало глухо, как перед грозой.

— Ай, не ка-ра-шо, ай, не ка-ра-шо, — негромко произнёс Хренов, копируя манеру полковника Чжана.

— Хренов! Опять твои шуточки! — слух у комиссара оказался прекрасно настроенным.

* * *

Тут нужно немного пояснить, чтобы у неподготовленного читателя не возникло ощущение, будто наш герой случайно оказался на собрании душевнобольных, планирующих поменять течение Днепра или, скажем, Волги с помощью бомбардировок. Вовсе нет.

Речь идёт о Хуанхэ, она же Жёлтая река, и это совершенно особенный случай.

В отличие от спокойных европейских рек, Хуанхэ несёт на тысячи километров вперёд тончайший ил, по-китайски жёлтая грязь, а по-научному лёсс. Это пыль, принесённая ветрами с бескрайних плато северо-западного Китая, легко размываемая. Настолько, что Хуанхэ — самая заиливающаяся река в мире.

Что это значит на практике?

Год за годом, век за веком, русло реки поднимается над окружающей равниной. Ил оседает на дне слой за слоем, словно пирог. Дно поднимается и в некоторых местах Хуанхэ буквально течёт в окружении наносов и дамб, выше человеческого роста, а ниже её по обе стороны расположены деревни, поля, города.

Но стоит где-то случиться прорыву, как это бывало сотни раз за китайскую историю, и река тут же находит новый путь, затапливает всё вокруг, сносит дома, смывает деревни и меняет своё течение. Да да, не образно — она реально уходит в другое русло, поворачивая на десятки и сотни километров. Зафиксированы случаи, когда Хуанхэ текла то в Жёлтое море, то в Восточно-Китайское, меняя путь почти на тысячу километров.

Вот почему тысячелетиями китайцы строили дамбы, насыпи и ограждения. Хуанхэ не просто река. Это коварная, тяжёлая и упрямая стихия, с которой идёт непрекращающаяся война.

Так что если кто-то предлагает пробомбить дабмы, чтобы изменить русло, — это не безумие больной фантазии. Это просто один из подходов старой доброй китайской инженерии.

* * *

— Есть предложение задействовать для этого два экипажа звена Алексея Хренова, — раздалось сухо со стола, за которым сидели внимательные тени начальства.

Лёха был вынужден вылезть из своего полутёмного угла, подойти к столу с картой, склонив голову набок и вглядеться в тонкие линии рельефа, голубые прожилки рек, чёрные кляксы населённых пунктов. Он помолчал, потом негромко, но с нарастающим сарказмом произнёс:

— Может, лучше на бомбёжку моста через эту же речку? Или могу слетать в атаку на порт Шанхая? — он усмехнулся, прищурился и добавил почти невозмутимо. — Могу даже в Японию слетать, попытаться уконтропупить ихнего противного императора. Чего уж мелочиться. — С каждым предложением задания становились всё труднее.

— А на дамбу давайте всё-таки китайские экипажи отправим. Мало ли, вдруг нам повезёт, и они промажут.

Жигарев, после отъезда Рычагова, занявший пост главного советника по авиации, не сводил с него взгляда всё это время и пристально следил за мучениями Хренова, словно дожидаясь этого момента. Медленно поставив чашку, он заговорил негромко, но с нажимом:

— Лёша! Хватит придуряться. Не поверю, что человек, не упускающий случая сунуть голову в пасть к тигру, вдруг испугался. Что тебя смущает в задании?

Лёха выпрямился, вздохнул и, уже без шуток, произнёс:

— Петр Федорович! — Хренов встал, почти официально обращаясь к командиру. — Вот скажите честно: вы хотите войти в историю как человек, утопивший миллион китайцев?

Комната ответила тишиной.

— Ну прямо так и миллион… — аж крякнул Жигарев.

— Ну, может, полтора или два, кто их, этих китайцев считал… — Хренов ещё не вышел из образа.

* * *

По итогам обсуждения наш герой полетел бомбить порт. Точнее, порт Гуанчжоу, по-местному Кантон, который пытались бомбить зловредные японские самолёты, прилетающие с не менее зловредных авианосцев. А Лёха был отправлен вспомнить свою прямую специальность — топить эти самые авианосцы.

А речка с дамбами… Выяснилось, что тратить дефицитные советские бомбы на глиняные насыпи никак не представляется разумным.

* * *

Как показало будущее, 5 июня китайцы утопили китайцев самостоятельно — вполне себе классическим способом: просто взорвав дамбы, но уже в другом месте. Споры о стратегическом значении наводнения идут по сей день.

Середина мая 1938 года. Аэродромы в пригороде Гуанчжоу.

Вечерело. Сначала земля виднелась в лиловой дымке, потом в синей, а потом — как это часто бывает на юге — сразу провалилась в ночь: густую и липкую, будто кто-то вылил чернильницу на карту. Снизу не видно ни черта. Лёха крикнул в шлемофон:

— Хватов, куда рулить-то⁈

— Да что-то наш полковник заёрзал, — отозвался штурман. — То к одному окошку сунется, то к другому. Видать, волнуется.

Истребителей в сопровождение выделить не удалось, и, чтобы избежать встречи с японцами на посадке, пришлось вылетать ночью. Перед самым вылетом к ним в машину сунули полковника Чжана — уроженца Гуанчжоу, в своё время окончившего Борисоглебскую авиационную школу и там же выучившего русский язык. Это был высокий, худощавый человек с чёрными выразительными глазами — «знаток местности». Его с трудом засунули в кабину к штурману. Хватов пытался спихнуть китайца к стрелку, чтоб не маячил под ногами, но после угрозы Лёхи пересадить его самого в бомболюк смирился с неизбежным.

— Что, товарищ Чжан, как там впереди? — спросил Лёха.

— Ай, не ка-ра-шо! Ай, не ка-ра-шо! — завопил тот в наушниках.

Лёха даже поперхнулся. Он отлично знал, чем это «не карашо» может обернуться: ни радиомаяков, ни огней, ни малейшего представления у китайцев, как сажать самолёт в темноте, не было.

— Гуанчжоу далеко? — перекричал он рокот мотора.

— Не очень! — бодро ответил Чжан. — Я сам из Гуанчжоу!

— Я это уже слышал, — произнёс Лёха с сарказмом. Будем надеяться, раз местный, значит, знает, где садиться, — подумал он.

Через несколько минут впереди разлилось зарево — город. Огоньки, улицы, даже вывески угадывались. Красота.

— Гуанчжоу? — спросил Лёха.

— Гуанчжоу! — радостно подтвердил Чжан.

Пролетая над городом, они заметили посреди моря огней тёмное пятно — ровное, большое. Ну ясное дело — аэродром. Где ему ещё быть? Сделали круг и пошли на снижение.

С каждой секундой темнота под крылом густела, пока наконец самолёт не стукнул о землю — правым колесом, потом левым. Машину тряхнуло, казалось, перевернёт, но она выровнялась и стала шустро замедлять свой бег. Когда уже можно было выдохнуть, впереди, через несколько секунд, вырос домик с двумя жёлтыми окнами.

— Не хватало только в дом въехать! — мелькнуло у Лёхи.

Он резко дал вправо, и СБ, развернувшись, угодил в ямку, подскочил, как следует тряхнув экипаж, и замер.

— Живы⁈ — заорал Лёха.

— Жив! — отозвался полковник Чжан, вылезая из верхнего люка и красуясь разбитой губой.

— Хватов! Это ты морду нашему штурману отрихтовал?

— Да что, командир! Пальцем его не тронул! Он сам — о приборную доску, небось, приложился! — и тихо добавил, — Два раза подряд.

— Ну, парень, в рубашке ты родился, — вздохнул Лёха. — А то опять пристрелить бы пришлось, чтоб не мучился!

Выбравшись наружу, они увидели, как со всех сторон бегут люди с факелами. Чжан быстро затрещал на каком-то слабо понятном языке с подбежавшими аборигенами.

— Лёша! Это Гуанчжоу, но только не тот Гуанчжоу, что нам нужен. Это старый аэродром — Паньюй, а не новый Байюнь, — смущённо проговорил Чжан.

— Какая в ж***пу разница, — подумал наш герой, приходя в себя от столько экстравагантной посадки.

— Таких больших самолётов у нас ещё не было! — ахали и охали местные товарищи, разглядывая СБ. — Только старые «Ньюпоры» да «Виккерсы» раньше летали, а тут — два мотора! Два!

А утром, когда их дозаправили и помогли выбраться из канавы, Лёха осмотрел поле и пришёл в ужас. Как можно было приземлиться тут на СБ, нагруженном бомбами⁈ Нет, по размерам-то тут можно было хоть ТБ сажать, но ровностью поле не отличалось совсем.

— Дуракам везёт! — Хватов правильно понял, куда был направлен скептический взгляд командира.

Полковник Чжан, который ещё вчера вечером уверял, что обязательно полетит, передумал. Он подошёл к самолёту, покачал головой, посмотрел на тесную кабину штурмана — там и одному-то сидеть можно было только если дышать через раз, — и сказал с безупречным достоинством:

— Мне в штаб. Я сам доеду.

И действительно — рядом стоял какой-то видавший виды «Форд», перекрашенный в защитный цвет и с солнышком Гоминьдана, нарисованным так, будто его выводили пальцами.

Тяжело гружёный СБ благополучно взлетел и взял курс на основной аэродром под Гуанчжоу. Минут через десять появилось поле, и сразу стал виден творящийся на нём бардак. На полосе дымились четыре чёрных остова самолётов, а вокруг носилась огромная толпа с тачками и лопатами — японцы совершили ночной налёт.

Лёха прошёл низко над полосой, посмотрел на выжженные каркасы и произнёс:

— Всё как всегда. Хватов! У нас час есть — проложи курс вдоль побережья, посмотрим, где наши лучшие друзья, японцы, болтаются.

Середина мая 1938 года. Авианосец императорского флота Японии «Рюдзё», недалеко от побережья Гонконга.

Капитан Такадзаки стоял на мостике своего авианосца. Он не любил этот корабль. Отдав всю жизнь флоту, он принял этого недомерка и сделал из него образцовый корабль — но всё равно… маленький, исключительно валкий, с крошечной авиагруппой, вечными проблемами с самолётоподъёмниками и некрасивый. Отрыжка токийской истерики по поводу денег и политики.

Сейчас он стоял на тесном, низком мостике под самой кромкой полётной палубы, где всегда пахло бензином, маслом и горячим железом. В отличие от новых авианосцев с высокими «островами», его «Рюдзё» имел мостик, встроенный прямо в борт, и капитан видел море не сверху, а как через прорезь в мир: справа — волны, слева — стальная стена корпуса.

Он не любил это место, но привык.

Подошёл вахтенный офицер и доложил:

— Сигнал от флагмана, крейсер «Ашигара». Адмирал Хасимото приказывает начать лётные операции!

Такадзаки выпрямился, глаза блеснули.

В ту же секунду дверь мостика распахнулась, и капитан авиации Сигэру Ито вбежал внутрь, застёгивая воротник.

— Иси́ро, — он так всегда называл его по имени, — поднимай разведчиков и готовь пикировщиков. Пару новых истребителей тоже подними — ну что мне тебя учить! — улыбнулся Такадзаки.

— Через десять минут — в воздухе! — крикнул Ито и исчез.

Такадзаки снова повернулся к окну. На горизонте, где тянулась бледная полоска суши, захваченного англичанами Гонконга, мелькнула крошечная тень. Тёмная точка двигалась над побережьем, набирая высоту и взяла курс на сближение. Обогнув флот на пределе видимости, она описала широкую дугу вокруг эскадры.

Он опёрся на перила, наблюдая, как точка плавно уходит обратно за линию островов.

— Англичане. У них там аэродром, — он прикусил губу. — Значит, смотрят, куда мы держим путь.

Где-то над головой, на палубе, наполнился знакомый гул — тяжёлый и ровный, как дыхание огромного зверя перед прыжком. Вслед за этим с кромки палубы сорвался первый биплан Nakajima A4N1, выполнявший функции разведчика.

— Ну что ж, — сказал он, глядя на море, — начнём и мы.