После войны проблема языковой основы «национального строительства» в Карелии снова стала актуальной. Карельский литературный язык страдал незавершенностью: не хватало терминологии, было много грамматических расхождений и затруднений. Включение финского компонента в название республики символизировало реабилитацию финского языка. К тому же геополитические планы Советского Союза вновь опирались на идею расширения его влияния в мире. Карелии вернули имидж пьемонта, для которого финский язык был необходимой составляющей. Миметические тенденции снова заняли центральное место в национальном строительстве Карелии. Финский язык призван был стать средством профессионального и социального продвижения местных кадров, усвоивших идеалы национальной культуры через систему образования. Карело-Финская республика, как все другие республики СССР, стремилась укоренить развитый литературный язык среди населения.

Национальная политика Карелии отличается удивительной цикличностью. Послевоенные и «оттепельные» годы воспроизводят механизмы коренизации 1920-х — начала 1930-х гг. с поразительной точностью. Сталинские репрессии представляются временной ломкой изначально избранных механизмов изобретения советских национальных групп. До войны усилия по созданию национальной интеллигенции проявлялись в привилегиях, предоставляемых карелам и финнам при поступлении в вузы: «В начале 1930-х годов СНК КАССР установил специальные квоты: представители карельской, финской, вепсской национальностей должны были составлять не менее 50—60% общего числа принимаемых на учебу. Фактически студентов финно-угорских национальностей было более 40% общей численности студентов в учебных заведениях Карелии, 30% — вне Карелии. Прежде всего на националов ориентировались подготовительные курсы и отделения. В 1930-е годы 50—68% рабфаковцев в Карелии являлись карелами, финнами, вепсами. При приеме карельской и вепсской молодежи в техникумы несколько понижались требования к уровню образовательной подготовки абитуриентов».

Эта тенденция продвижения националов находит продолжение после войны. Так, в 1945—1946 гг. были открыты подготовительные отделения для поступающих в вузы карел, финнов, вепсов. Политическая практика этого периода опирается на традиции 1930-х гг., когда стало нормой привлекать к учебе работающую молодежь из числа карельского, вепсского и финского населения. В то же время использование старых испытанных методов эксплицитно указывало на неудачи в школьном образовании националов: после войны выпускников нерусских школ Карелии принимали в вузы других республик вне конкурса, так как они плохо сдавали вступительные экзамены. В 1944—1956 гг. республике было предоставлено около 650 мест по внеконкурсному приему, из них подавляющее большинство приходилось на медицинские специальности вузов Москвы, Ленинграда, Ярославля, а остальная часть — на технические вузы. Однако планы набора учащихся по внеконкурсному приему систематически не выполнялись, многие студенты не заканчивали учебу.

В отличие от 1920-х гг., коренизация послевоенных лет инициировалась местными руководителями. Дополнительные места «выбивались» с помощью личных ходатайств. Так, секретарь Карельского обкома партии Л. И. Лубенников обратился к ЦК 29 марта 1958 г. с просьбой увеличить количество выделенных карельским националам мест в вузах РСФСР, мотивируя это следующим образом: «В Карельской АССР, с нашей точки зрения, сложилось ненормальное положение, когда в ведущих отраслях народного хозяйства работает крайне незначительное количество специалистов с высшим образованием из местного населения, в том числе карел, финнов и вепсов. Из 816 медицинских работников, имеющих высшее образование, имеется только 3 врача карела. Незначителен процент карел, финнов и вепсов в составе учителей. Такое положение объясняется неудовлетворительной постановкой среднего образования (недостаточной сетью средних школ), кроме того, до последнего времени не обращалось должного внимания подготовке кадров из местного населения. Потребность в специалистах с высшим образованием в Карелии в основном удовлетворялась за счет выпускников, направляемых из центральных вузов страны. Но направляемые специалисты по истечении некоторого времени стремятся выехать из республики, поэтому ежегодно наблюдается большая текучесть кадров. В целях создания устойчивых кадров, Карельский обком КПСС просит дать указание Министерству высшего образования о внеконкурсном приеме ежегодно в течение 5 лет по 250 чел. из местного населения Карелии в следующие вузы страны...».

Коренизация была нужна для преодоления перемещения и постоянного обновления кадров, затрудняющих задачи модернизации республики. Советологи утверждали, что частая смена и передвижение кадров из республики в республику были стратегиями хрущевской экономической и миграционной политики, преследующими русификаторские цели. Однако положительный ответ секретаря ЦК КПСС П. Н. Поспелова на просьбу Л. И. Лубенникова, поддержанного заведующим сектором вузов отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР А. Маховым, позволяет усомниться в этом утверждении. Карельская АССР получила 70 дополнительных внеконкурсных мест к 50 уже выделенным на 1958/1959 учебный год.

Признание в неспособности республики обучить кадры собственными силами свидетельствует о слабости или полном отсутствии официальной национальной «высокой» культуры. Университетские чистки довоенного сталинизма объясняют это положение вещей. Но в таком случае специалисты, получившие образование за пределами республики, не могли служить векторами распространения национальной культуры в Карелии. Получившие образование в чужом национальном контексте, они были носителями универсалистских советских ценностей. Что же в таком случае скрывалось за понятием «национальные кадры»? Означал ли этот термин простую этническую принадлежность? Было ли знание языка символическим маркером националов? Как эти люди приобщались к официальной национальной культуре?

Первое послевоенное десятилетие отмечается явными усилиями со стороны республиканских властей вооружить национальные кадры знанием финского языка. Расчет на финноязычные кадры не был совершенно утопичным. Считалось, что молодежь, учившаяся в национальных школах до войны и в годы финской оккупации, могла теперь вступить в активную профессиональную жизнь. Следовало обеспечить ей возможность получения высококвалифицированного профессионального образования. В то же время дети, возвращавшиеся в Карелию из эвакуации, продолжали обучение на русском языке. Но планы руководителей были далеко идущими. В начале 1945 г. нарком просвещения И. С. Беляев предлагал решить проблему образования финноязычных национальных кадров путем введения финского языка как самостоятельной дисциплины с четвертого класса начальных, неполных средних и средних школ, для классов с национальным составом учащихся, обучающихся на русском языке. Признавая, что в национальных школах преподавание должно вестись на финском языке с первого по десятый класс, он предлагал сделать исключение: «...в ближайшие два-три года, из-за отсутствия национальных кадров, преподавание отдельных дисциплин в 8—10 классах национальных школ проводить на русском языке».

На подготовительных курсах и национальных отделениях при средних и высших учебных заведениях, «готовящих кадры для нужд народного хозяйства и культурного строительства республики», преподавание должно было проходить на финском. Национальный язык как обязательный предмет включался в программу всех факультетов и курсов государственного университета и учительского института. В 1945—1946 учебном году планировалось открытие при учительском институте отделения финского языка и литературы для националов, обучающихся на других отделениях. Предполагалось также «форсировать» подготовку национальных кадров для высших учебных заведений на основе аспирантуры при государственном университете, отводя для националов не менее 50% мест.

Однако, по сравнению с первым постреволюционным десятилетием, в послевоенной Карелии не осталось прослойки культурной финноязычной элиты, уничтоженной в ходе репрессий второй половины 1930-х гг. Таким образом, следовало найти новых агентов продвижения финского литературного языка и контроля над соблюдением его норм. Именно в отсутствии необходимого количества специалистов и заключался провал послевоенной волны коренизации посредством финнизации. Учителей, способных преподавать финский язык и на финском языке, не хватало катастрофически. Некоторые области РСФСР, например Челябинская, Свердловская, Ярославская и частично Архангельская и Вологодская, несмотря на приказ Наркома Просвещения РСФСР В. П. Потемкина не отпускали карельских учителей, прибывших к ним в результате эвакуации. В условиях послевоенной разрухи не было возможности обеспечить национальные школы учебниками. Подготовка педагогических кадров для нерусских школ требовала времени, но была в конечном счете задачей меньшей сложности, чем создание условий для среднего и высшего профессионального образования на финском языке из-за нехватки профессоров.

Несмотря на то, что усилия властей были сосредоточены на улучшении работы нерусских школ, ситуация на этом фронте в начале 1950-х гг. оставалась катастрофической. Наркомат Просвещения признавал, что «успеваемость в этих школах остается очень низкой, и качество знаний учащихся плохое. Уровень работы нерусских школ остается низким даже там, где руководителями школ работают опытные люди и школы неплохо укомплектованы учительскими кадрами. Успеваемость учащихся нерусских школ по итогам весенних экзаменов за 1952/1953 учебный год составила 72,4%. Учащиеся русских классов, в том числе карелы и финны, значительно грамотнее, чем учащиеся нерусских школ. В нерусских школах из 526 учителей 204 человек не имеют соответствующего образования»[51].

Слабость учителей в нерусских школах Карелии объяснялась отсутствием средств для подготовки предметников, кроме учителей финского языка. После войны из десятых классов нерусских школ в 1952 г. был первый выпуск в количестве 21 человека, и в 1953 г. было выпущено 30, а в 1954 — 27 человек. Поступив в университет и пединститут, эти дети столкнулись с отсутствием преподавания на финском языке. В такой ситуации учащиеся, окончившие нерусские семилетние школы на финском языке, могли продолжать образование только в школьном и дошкольном педучилищах. А учащиеся, окончившие десять классов нерусских школ, могли получить образование на финском языке в университете и пединституте только на отделении финского языка. Таким образом, «продвижение» финноязычных националов замыкалось на систему нерусских школ, что явно не соответствовало амбициям руководителей.

Сеть нерусских школ в республике сокращалась из года в год, что неминуемо сопровождалось уменьшением в них количества учащихся. Так, в 1950 г. в нерусских школах учились 9,1% детей республики, в 1954 — 6,8%. Школы и классы были чрезвычайно маленькими: в 1953/1954 учебном году в 34 школах насчитывалось по 3—10 детей и в 20 школах — по 11—20 учащихся. В 330 начальных классах было от 1 до 5 человек. Если средняя наполняемость в первых—четвертых классах республики равнялась 21 человеку, то в нерусских классах было в среднем по 5 человек.

К нехватке педагогических кадров как причине уменьшения сети национальных школ добавлялись отказы родителей карел, финнов и вепсов отдавать своих детей в учебные заведения, которые сокращали возможности профессионального развития. При данной перспективе национальная культура теряла значение символического капитала в глазах карельской интеллигенции. 18 февраля 1958 г. инструктор отдела школ и вузов Карельского обкома КПСС В. Доля констатировал это несоответствующее устремлениям властей положение: «Касаясь изучения финского языка в школах района, надо сказать, что дети интеллигенции не все изучают финский язык. Например, из 20 членов РК КПСС и депутатов райсовета (карелов и финнов по национальности), у которых имеются дети школьного возраста, финский язык изучают только дети 8 человек. Не изучают финский язык и дети 12 учителей (карелов и финнов по национальности)».

Такие решения принимались подчас родителями, пережившими психологическую травму военного противостояния, по политическим соображениям. Карел, будущий дипломат, Стуйгуев Владимир, родившийся в 1936 г. в селе Паданы Медвежьегорского района, проведя военное детство «среди сибиряков» и вернувшись из эвакуации в 1944 г., пошел в первый класс финской школы, не понимая ни одного слова по-фински. Его отец, придя домой с фронта, счел, что «сын участника двух войн с Финляндией, к тому же инвалида войны, не должен изучать язык этой страны».

Обучение на финском языке стало, таким образом, препятствием для коренизации и модернизации в республике. Неспособность обеспечить профессиональное обучение националов на финском языке мешало продвижению представителей титульной национальной группы на ключевые посты. Пытаясь сделать язык символическим маркером национальной идентичности, руководители республики тем самым ограничили карьерные возможности карел, поскольку обязательным условием для поступления в вузы Москвы, Ленинграда или Архангельска являлось знание русского языка.

В этой связи 1954 г. стал переломным, так как, не отказываясь от целей коренизации, республиканские власти решили исправить положение. 12 августа 1954 г., после проведения Министерством просвещения ряда инспекций в национальных школах и констатации удручающих результатов обучения детей на финском языке, Совет Министров КФССР принял постановление о переходе на русский язык преподавания. Таким образом, появляются заведения-гибриды: нерусские школы, где все предметы преподавались на русском языке. Они сохраняли свое название благодаря сохранявшимся в них до 1958 г. урокам финского языка, а также благодаря национальной принадлежности детей, для которых они предназначались. Эти заведения превратились в своего рода анклавы-наборники национального контингента, которому пророчилось великое будущее. С 1954 г. начинается период русскоязычной коренизации. После принятия этого постановления карельские студенты, обучающиеся в других республиках, не имели никаких оснований заявлять себя носителями особой национальной культуры. Благодаря нивелирующей роли образовательной системы, они возвращались в республику носителями универсалистских советских ценностей и ориентиров. Финский язык перестал быть символическим маркером национальной принадлежности. Социальное продвижение местных кадров не обозначалось больше никаким видимым национальным знаком.

Это постановление подтвердило имперский характер процессов национального строительства в Карелии: «высокая культура» на финноязычной основе должна была быть переведена на русский язык. Аргументы для объяснения такого решения кажутся заимствованными из идеологии великорусского шовинизма: «Это законное и прогрессивное стремление карел и финнов основательно изучать русский язык и как следует приобщаться к культуре великого русского народа имеет очень глубокую основу. Основой стремления карельского и финского народа нашей республики быть ближе к передовой в мире культуре русского народа, изучать русский язык как можно лучше является вековая общность карело-финского народа с великим русским народом, их совместная борьба против иноземных захватчиков с давних времен вплоть до недавнего прошлого, исключительно большая помощь русского народа, которую он всегда оказывал и сейчас оказывает народу нашей республики в деле строительства коммунизма. В этом стремлении быть ближе к русской культуре сказывается крепкая дружба нашего народа с великим русским народом. Благодаря ленинско-сталинской национальной политике Коммунистической партии и Советского правительства дружба народов в нашей стране постоянно укрепляется и впредь мы должны ее всемирно укреплять. Финский язык в республике не имеет достаточного практического применения потому, что и местное население не употребляет финский язык, поэтому этот язык не прививается и не развивается. Например, у нас нет на финском языке новой, единой терминологии по основам наук. При переводе школьных учебников на финский язык, каждый переводчик выдумывает свою терминологию, поэтому качество учебников очень низкое. Учитывая, что многие учителя, ведущие преподавание на финском языке, слабо владеют этим языком, от преподавания в школе предметов на финском языке по существу нет пользы в смысле овладения финским языком, как предметом».

Из-за незавершенности процессов финноязычного мимезиса и резкого перехода на новую языковую основу послевоенная политика коренизации в Карелии с треском провалилась и не смогла достигнуть количественных результатов продвижения националов 1920-х гг., когда доля карел, финнов, вепсов достигала от 46 до 76% среди выдвиженцев. В середине 1930-х гг. карелы, финны, вепсы составляли 44—47% работников советского аппарата. В органах ГПУ Карелии в это же время 33,8% служащих составляли националы: 26,2% — в центральном аппарате и 48% — в районном. В 1933 г. удельный вес рабочих-националов составлял почти 22%. Особенно много их было на предприятиях бумажной, лесозаготовительной, деревообрабатывающей промышленности. В начале 1948 г. в номенклатуру ЦК КП(б) республики входило 1335 должностей в госаппарате и общественных организациях, а в номенклатуру горкомов и райкомов партии — 7150 должностей, из них карелы, финны и вепсы занимали соответственно 25 и 30% должностей. В национальных районах республики карелы, финны и вепсы составляли 68% среди руководящих работников. В 1954 г. только 14% руководителей партийных организаций были представителями титульных наций. Их количество в СМ КФССР приравнивалось к 20%, в ЦК комсомола и министерствах республики — к 13%, а в руководящем составе республиканских управлений и ведомств — всего 6%.

Эти показатели даже в сопоставлении с низким процентом националов в общем срезе населения республики (19%) позволяют заключить, что националы остались на периферии культурной жизни и так и не смогли стать воплощением успешной социальной мобильности. Всесоюзные переписи населения 1959 и 1970 гг. показали, что по доле лиц с высшим образованием среди коренных национальностей 11 автономных республик РСФСР карелы занимали одно из последних мест. Вытеснение родного языка на периферию общественной жизни стимулировало тенденцию к сокращению его использования и на семейно-бытовом уровне. Об этом свидетельствовали данные о росте численности и удельного веса карел, финнов, вепсов, у которых родной язык и национальная принадлежность не совпадали. Если в 1959 г. назвали язык своей национальности в качестве родного языка 80,9% карел, 74,2% финнов и 38,6% вепсов, то в 1970 г. — соответственно 71,7, 61,1 и 31,9%.

Если язык не стал структурирующим элементом карельской нации после войны, можно ли проследить другие попытки консолидации нации на основе «высокой» национальной культуры, которая наделяется нормализующей функцией?