Нельзя сказать, что жители Беломорской Карелии были совсем не знакомы с лютеранской верой до начала ХХ в. Зависимость этого региона от Финляндии была настолько велика, что влияние западного соседа прослеживалось во всех сторонах жизни беломорских карел — от экономики до духовной культуры. Особенно это влияние усилилось во второй половине XIX столетия, когда хозяйственная деятельность беломорских карел претерпевала значительные изменения. Запрет подсек и стремление русского правительства перевести хозяйства карельских крестьян на полевое земледелие привели к тому, что многие карелы попросту отказались от попыток выращивать свой хлеб на скудных полях и обратились к другим формам ведения хозяйства, в первую очередь торговле. Бывшая и ранее весьма распространенной в Беломорской Карелии разносная торговля в Финляндии теперь приобрела огромное значение в экономической жизни карельских крестьян. Особенно это проявляется в западных и центральных районах Беломорской Карелии. К началу ХХ в. здесь трудно было найти семью, мужчины которой не ходили бы торговать в Финляндию. Нередко торговцы приводили домой и жен из финских семей.

Это было естественно, поскольку молодые карелы проводили много времени в Финляндии, и, кроме того, брак с финской подданной давал определенные выгоды в торговых делах.

А. В. Эрвасти[27] во время своего путешествия в Беломорскую Карелию встретился в деревне Ювалакша с вдовой, бывшей родом из Финляндии. Женщина эта вышла замуж за карельского торговца и ко времени описанной встречи прожила в Карелии уже около 15 лет, приняв православие. Эрвасти предполагает, что случай этот был не единственным. Действительно, некоторые финские женщины, переселившись в Российскую Карелию, меняли вероисповедание. Тем не менее переход из лютеранства в православие был скорее исключением, чем правилом. В этом не было никакой особой необходимости, поскольку русская православная церковь допускала заключение браков православных с лицами других христианских конфессий. Не удивительно, что по данным церковных книг 1900 г. в приходах Беломорской Карелии насчитывалось 90 жителей лютеранского вероисповедания, из которых 88 были финские женщины.

Финские жены-лютеранки не представляли, однако, никакой опасности для православной церкви в Беломорской Карелии. Гораздо опаснее в этом отношении было то, что карелы, ходившие торговать в Финляндию, отлично понимали финский язык и поэтому проповеди, проводимые лютеранскими пасторами, были им, несомненно, более понятны, чем богослужения на старославянском языке в церквах родных деревень. Как отмечал анонимный автор из Вокнаволоцкого прихода, «необходимость подолгу жить в Финляндии приводит карел к тому, что знание финского языка является для них насущной потребностью, ибо без знания финского языка карел в Финляндии не может заработать даже одного пенни. Ввиду такой нужды в знании финского языка местные карелы рано берут детей из школы и отдают в финскую, часто не православную и с нерусским направлением. Употребление финского языка... является настоятельно необходимым для удовлетворения религиозно-нравственных нужд прихожан... Богослужения по-славянски здешние карелы вовсе не понимают».

Несколько другого мнения на счет языка был священник Иоанн Чирков из Ухтинского прихода, центрального в Беломорской Карелии. Он писал, что «в глазах самих финляндцев, когда они отрешаются от политики, православные карелы, живущие как в пределах Империи, так и в пределах Финляндии, настолько по языку отличаются от финнов, что финские книги им непонятны, а книги, написанные на карельском языке, должны быть отпечатаны для них русскими буквами». Чирков ошибался, как, впрочем, ошибались и те финские деятели, на мнение которых священник опирался в своем заключении. Тем не менее и ухтинский священник бил тревогу по поводу «офинения» карел, отмечая, что «если стремления к офинению карела ведут его и к лютеранству, то, для удержания карел в православии, ни под каким видом нельзя допускать между ними ни финских школ, ни богослужения». А псаломщик Михаил Ручьев писал из Тунгудского прихода, что прихожане, побывавшие в Финляндии, к православию относятся «рассеянно», а отдельные личности «с роду ездившие в Финляндию» и вовсе «не признают постов, святых и даже отрицают бытие Бога».

Действительно, как можно было ожидать глубокой привязанности к православию в приходах, где прихожане не понимали ни слова из богослужений, а церкви напоминали, скорее всего, заброшенные сараи, чем храмы. Вот, например, описание Вокнаволоцкой церкви: «маленькая, с прогнившей крышей, покосившейся главой... В храме теснота достигает, кажется, своего предела, а холод повсюду напоминает заброшенную, старую часовню». Автор этой безрадостной картины совершенно справедлив в своих умозаключениях: «Можно ли после этого ожидать, чтобы совершаемое в храме богослужение производило на народ должное впечатление? Можно с достоверностью показать, что впечатления благоустроенной лютеранской кирки, с могучими звуками церковного органа, легко получат преобладание в ряду религиозных впечатлений, получаемых корелом, и последний невольно задумается, да не выше ли и в самом деле вера лютеран».

Да и сами священники, служившие в приходах Беломорской Карелии, были далеки от идеала духовного пастыря. «Архангельские Епархиальные Ведомости» давали им следующую характеристику: «Дети священно-церковнослужителей, присматриваясь к жизни своих родителей, по окончании духовной семинарии, мало идут по стопам отцов... Крайняя необеспеченность духовенства, вот по нашему мнению причина, препятствующая принимать на себя священный сан.... Идут в духовное звание всего лишь 2—3 из кончивших семинарию, и места священнические большею частью замещаются недоучками из псаломщиков или дьяконов, пробившими себе дорогу теми или иными средствами». Упомянутый выше священник Иоанн Чирков на съезде окружного духовенства Карельских приходов в 1908 г. с горечью сообщал, что «весь наличный состав приходских священников Беломорской Карелии к 1 июля 1908 года представляется в таком виде: окончивших полное семинарское образование — 3, остальные 12 — низшего образования и три места не заняты.... Главное значение имеет знание местного языка, но достоинство это принадлежит двум-трем мало-мальски знакомым с карельским языком, большинство же не знает ни карельского, ни финского языка, несмотря на то, что некоторые священники служат по двадцати и более лет в одном приходе». Нежелание священников освоить карельский язык объяснялось очень просто. Редкий священник попадал в приходы Беломорской Карелии по своему желанию, сюда либо направляли в качестве наказания, либо привлекали к работе семинаристов, изгнанных из семинарий, как правило, за пьянство.

Отсутствие общего языка, нищие и безграмотные священники, недостаток и запущенность храмов — такова была, в общих чертах, картина православной церкви в карельских приходах Архангельской губернии. В то же время по другую сторону границы карелы видели ухоженные храмы, священников, говорящих на понятном им языке и ведущих примерный образ жизни. Не удивительно, что финская лютеранская церковь нашла в Беломорской Карелии удобный плацдарм для своей миссионерской деятельности.

Представители лютеранской веры начинают проявлять активный интерес к «братьям по крови» уже в 1870-х гг. В это время в селах Беломорской Карелии начинают проповедовать представители одного из наиболее радикальных течений финской лютеранской церкви — лестадиане. Это течение, известное своей простотой и глубокой религиозностью, быстро распространилось в западных и центральных приходах Беломорской Карелии. Вот как описывает священник Иоанн Чирков их появление в своем приходе: «Секта появилась в Ухтинском приходе в 1876 году, занесена финляндцами — плотниками Карлом, Давидом и Иоанном Тауриайнен, первоначально она не имела большого влияния на ухтян, но в девятидесятых годах приобрела до 60 человек явных адептов и до 100 человек последователей т. н. «свободно-мыслящих»». Российские власти вначале обеспокоились и даже провели несколько арестов среди «сектантов», однако в начале 1900-х гг. интерес российских чиновников к деятельности этого лютеранского «движения пробуждения» угасает, поскольку исследования показали, что лестадиане отнюдь не являлись сектантами, а их учение основывалось на глубоко моральных общехристианских принципах.

Было бы, однако, преувеличением говорить о том, что все беломорские карелы стремились к «финской» вере. Не следует забывать, что этот регион находился под влиянием старообрядчества. Старообрядцы бежали в карельские леса еще во времена Никона. Особенно широко старая вера была распространенна в восточных районах Карелии, граничащих с Поморьем, где старообрядческие традиции имели мощные корни. Кроме того, влияние старой веры было очень высоко на северо-западе и юго-востоке Беломорской Карелии, в местах, где до середины XIX столетия действовали Топозерский и Выгорецкий скиты.

Старообрядцы не могли допустить и мысли о преимуществе «финской» веры. Не удивительно, что священник Логоваракского прихода, на территории которого располагался Топозерский скит, писал: «Нужно заметить, что крестьяне не скрывают своего нерасположения к затеям деятелей панфинства, желают русских школ, не уступают своих старых обычаев и против богослужения на финском языке. В приходе только трое пропагандистов из молодежи, сочувствующих офинению карел и получающих соответствующую литературу, но масса еще дорожит привязанностью к России и прежнему строю жизни.... Логоваракские карелы, как издавна приверженные к старообрядчеству, очень религиозны, особенно пожилые мужчины и женщины». А священник Кестенгского прихода отмечал в 1907 г., что склонность местных карел к старообрядчеству может послужить защитой против увлечения рационалистическими учениями. По данным священника во время «панфинского» движения кестенгские прихожане к нему не проявляли никакого интереса. По сведениям священника Ладвозерского прихода, расположенного в непосредственной близости от границы Финляндии и тоже известного своими старообрядческими настроениями, его прихожане были «крепко убеждены, что помимо православной церкви нет спасения, а потому на финских проповедников не обращают внимания». Священник писал, что «такое настроение прихожан представляет отрадное явление, особенно если принять в расчет пограничное положение прихода, близость соседей лютеран и заработки среди них». Подобных примеров, отражающих весьма прохладное отношение старообрядцев к деятельности финских проповедников и активистов, довольно много.

Такова была, в общих чертах, картина религиозной жизни в Беломорской Карелии к началу реформ первой русской революции. Старообрядцы здесь уживались с представителями одного из самых радикальных течений лютеранской церкви, а древние пережитки языческой веры соседствовали с христианскими иконами. И все это на фоне весьма слабого авторитета официальной церкви. Не удивительно, что финские активисты увидели в Беломорской Карелии обширное поле для миссионерской деятельности, а реформы 1905—1906 гг. открыли путь для этой миссии.