На излёте лета солнце ещё высоко ходит по небу. Его лучи играют на моих белых руках и на волнах далёкого моря. Склоны Этны полыхают яркими красками. Из долины доносится шум, который вскоре переходит в песню. Это люди слагают нам гимны, а потом декламируют их перед нашими гигантскими статуями. Рог изобилия у алтаря ещё полон даров, но это ненадолго.
– Знаешь, я скучала по тебе.
Голос Афины за спиной переполняет меня восторгом, но я не сразу оборачиваюсь. Я не знаю, как мне с ней поздороваться. Приветствовать её чинно, как ровню, чтобы сразу показать моё новое положение, или просто броситься, как раньше, в её крепкие объятия. Я выбираю второе.
– Дорогая Персефона… – смеётся она, сжимая меня в объятьях. – Тебя ведь теперь так зовут?
Я слышу в её голосе не только нежность, но и почтение.
– Именно так. Персефона.
Я размыкаю объятья ровно настолько, чтобы лучше видеть её. Я впервые встретилась с Афиной с тех пор, как вернулась. Она была в Аттике по случаю ежегодных празднеств в её честь. Величественный шлем у неё на голове сверкает гораздо ярче тех, что я видела в Элизии.
– Трудно было без тебя… – говорит Афина и поводит плечами, словно снимая тяжёлый груз. – Но теперь ты здесь, с нами!
– Спасибо, что была рядом с мамой всё это время…
– Мы все старались поддержать её. Тебя не было так долго… Такое мучительное ожидание… Мы не знали, где тебя искать.
– Мама, наверное, не находила себе места…
– Знаешь, один раз на пиру она так плакала, что случайно съела человеческое мясо.
Я киваю. И возвращаюсь мыслями в Тартар, к рассказу Тантала. Это было первое известие, которое я получила о маме, и оно только усилило мою тоску. Нет большего облегчения, чем вспомнить трудные минуты, когда они уже позади.
Я иду к небольшой тропинке, которая тянется перед нами, и зову за собой Афину.
– Я хотела попросить тебя об одном одолжении, – говорю я, глядя, как она молчит и кивает. – У меня есть просьба к Зевсу, но нет никакого желания его видеть. Для меня его больше не существует.
– И он не единственное божество, которое ты решила вычеркнуть из своей жизни…
– Если ты об Афродите, то мне не о чем с ней разговаривать. После всего, что она устроила…
Афина пытается что-то сказать, но я перебиваю её:
– Так вот… Я бы хотела, чтобы ты поговорила с Зевсом и попросила его вернуть моим подругам их прежний облик.
– Персефона, ты ведь знаешь, что это невозможно… – со вздохом говорит Афина.
– Он передо мной в долгу. И потом: не могут же они вечно сидеть на скале посреди моря…
Афина останавливается и смотрит на меня большими мудрыми глазами.
– Я уже просила его. Твои подруги сильно надоедали мне, но теперь, когда их нет, мне их не хватает. Я просила Зевса за них, но, к сожалению, это невозможно…
Сколько раз Афина раздражённо хмурила брови, когда Парфенопа, Лигейя или Левкосия хихикали и задавали неуместные вопросы. Я бы всё отдала, чтобы вернуть эти минуты.
– Почему?
Афина с нежностью смотрит на меня, подбирая правильные слова:
– Потому что они сами попросили превратить их в сирен. Когда ты пропала, они чувствовали себя виноватыми, потому что были с тобой в тот день. Они решили искать тебя в море, в их родной стихии. Теперь они живут там, среди высоких волн и морской пены, разбивающейся о скалы. Они теперь сирены. Демонические существа, которых боятся не только моряки, но и боги.
– И им нравится так жить?
– Да, нравится, – говорит Афина с грустью. – Они чувствуют себя особенными, а это именно то, чего они всегда хотели. Они тоже повзрослели, Персефона, и нашли своё место в этом мире. И нам остаётся только уважать их выбор.
Я опускаю голову и иду дальше. Я уже просила маму сделать что-нибудь для моих подруг и надеялась, что у Афины больше возможностей. Но если это их решение, нужно с этим смириться. Парфенопа, Левкосия, Лигейя… Видно, нам суждено быть далеко друг от друга. От судьбы не уйдёшь. Но я всегда буду любить вас.
– Знаешь, я очень горжусь тобой, – говорит Афина, косясь на маленькую сову, которая летает над нами и осторожно садится ей на плечо. – Мне кажется, я бы никогда не смогла сделать то, что сделала ты.
– Конечно смогла бы! Ты бы выбралась из загробного мира намного раньше… Ты ведь самая великая воительница среди богов!
– Это правда, но я не об этом. Я хотела сказать, что я бы думала только о себе и своём спасении. А ты подумала и о них, – говорит Афина, кивая на людей вдалеке, собирающих инжир с дерева у дороги.
– Я не смогла вывести их из подземного царства, поэтому решила вернуться к ним сама. Душам людей, пересекающих Ахерон, нужен кто-то, кто будет слушать их трогательные и прекрасные истории. Кто-то, кто позаботится о них.
Афина смотрит на меня по-новому. С уважением и гордостью.
– Это была прекрасная идея, – шёпотом говорит она.
Аид сказал то же самое. Прекрасная идея. Я помню, как он с улыбкой посмотрел на меня, и в его глазах был тот же свет, что сейчас у Афины. «Ты прекрасная богиня, Персефона, и это прекрасная идея». Это первое, что он сказал, когда я сообщила ему о своём решении.
А вот мама начала всхлипывать и причитать, но сделать уже ничего не могла. Я надкусила гранат, и это навсегда изменило мою жизнь. Пути назад у меня нет.
– Лето заканчивается… – вздыхает Афина, глядя в небо. – Ты скоро должна будешь вернуться в подземное царство… Тебе не грустно?
– Это мой выбор, Афина…
– Конечно-конечно, просто… ты полгода провела здесь под солнцем, наслаждаясь запахом спелой пшеницы и мамиными ласками. Ты готова провести столько же времени под землёй? Ты будешь там одна во мраке и холоде. Я уж не говорю об отвратительных божествах, населяющих загробный мир.
Я смотрю на неё с улыбкой. Она не понимает. Никто не может понять.
Боги, вечно занятые своими делами и своим бессмертием, никогда не поймут, что значит жить. Человеческая жизнь подобна колосу: вначале это лишь хрупкий росток, который борется с твёрдой почвой, гнётся, но не ломается под сильным ветром. Он всё преодолевает и становится крепким. В расцвете сил делится с другими тем, что у него есть. А потом исчезает, уходит под землю, надеясь возродиться снова.
Теперь и моя жизнь устроена так же. Те полгода, что я здесь, я дарю людям самые тёплые и радостные дни. Потом я на шесть месяцев возвращаюсь к Аиду и забочусь об умерших, а землю оставляю на милость дождей и серого неба, похожего на бескрайние луга асфоделей. Так я могу заботиться обо всех. О живых и мёртвых. О маме и Аиде. И это моё решение.
Только моё.
– Жизнь и смерть дополняют друг друга, Афина. Они сосуществуют, как и все противоположности.
Я подмигиваю ей, а она растерянно улыбается. Когда-нибудь она поймёт. Она ведь богиня мудрости.
– Мама? – Я выхожу в большое поле, окружающее наш дворец, и ищу глазами маму. Солнце уже совсем низко, оно вот-вот зайдёт. Лёгкий свежий ветерок ерошит мне волосы, приподнимает одежду. Скоро осень, и это значит, что мне пора. – Мама? – повторяю я, прокладывая путь среди золотых колосьев.
Я оборачиваюсь – и вижу, как она склонилась над цветком мака с обычным заботливым выражением лица. Она осторожно срывает мак и прикалывает к калафу на голове.
Я подбегаю к ней сзади и крепко обнимаю. Нам осталось провести вместе не так много времени. Я хочу насладиться им до конца.
– Кора, ты меня напугала! – восклицает Деметра немного сердито.
Я улыбаюсь ей, и её взгляд смягчается. Она берёт моё лицо в свои руки, целует меня в лоб и шепчет:
– Не уходи.
– Мама, мы уже говорили об этом…
Деметра фыркает и вытирает руки о яркий хитон.
– Я снова останусь одна, и это время будет тянуться бесконечно… – ворчит она, и на её лице появляется такое знакомое мне обеспокоенное выражение.
– Всего шесть месяцев… шесть месяцев – и я вернусь!
– Прости, я правда очень стараюсь смириться с этим. Ты выросла, я знаю, но…
– Вырасти не значит расстаться с теми, кого любишь, мама. Это значит просто найти свой ритм. Найти свой способ удержать всё вместе. Я для себя такой нашла.
Она улыбается, удивлённо вскинув брови. Она пытается казаться беззаботной, но я знаю, что это стоит ей больших усилий. Я беру её за руку и тяну за собой к дорожке, ведущей из дворца. Она сжимает мою ладонь, и с каждым шагом я чувствую, как растёт её беспокойство. Потом она вдруг останавливается и смотрит на меня округлившимися глазами:
– Надеюсь, ты хотя бы не спишь в одной постели с Аидом!
Я смеюсь, целую её в щёку и не отвечаю. Вот это её уж точно не касается.
Тем временем солнце вслед за колесницей Аполлона исчезает за горизонтом. Начинается новый вечер.
– Иди, моя дорогая Кора. Иди, – говорит мама, глядя в небо. – И не поддавайся на уловки подземных богов.
Я крепко обнимаю её и покрываю её лицо поцелуями. Исходящий от неё запах спелой пшеницы навсегда останется для меня запахом дома.
– Пока, мама. До скорой встречи.
Я закрываю лицо волосами, чтобы она не видела, что я вот-вот расплачусь, и ухожу, прежде чем она успевает ещё что-то сказать.
Идти мне недалеко. Вход в царство мёртвых – в конце дорожки.
Я улыбаюсь, вспоминая ту испуганную маленькую девочку, которая говорила словами своей матери и впервые открыла в себе силу растить колосья. А теперь я одна спускаюсь в тёмные чертоги Аида, туда, куда никто не хотел бы попасть, ни бог, ни человек. В общем, я не против снова увидеть дворец Аида, его двор, большой тронный зал.
Я не против и его увидеть.
Не знаю, буду ли я когда-нибудь спать с ним в одной постели. Я пойму это со временем, и сделаю это только в том случае, если сама так решу. Мне надо узнать его получше… Но одно должно быть ясно с самого начала: я решила называться Персефоной не для того, чтобы стать женой царя подземного мира. Я сделала это, чтобы стать заботливой и справедливой царицей.
И конечно, я не против снова увидеть Тисифону и её сестёр. Я уверена, что увижу их. Я поклялась самой себе и Аиду, что смогу убедить их выйти из Тартара. Я пойду вниз, в самое мрачное место загробного мира, и заберу их оттуда. В конце концов, я ведь обещала Тисифоне сделать что-нибудь с её ужасными волосами…
Но пока я хочу ещё кое с кем попрощаться. Я быстро иду по тропинке в деревню, по которой когда-то беззаботно бегала с подругами. Здесь всё осталось как в моих воспоминаниях. Я дохожу до конца дороги и ищу дом крестьян, устроивших пир во дворе. Прошло много времени, но я надеюсь, что они живы. И может, даже прямо сейчас играют в коттаб! Вот он, дом с низкой крышей за невысоким забором. Я обхожу его и попадаю на задний двор. Долина, на которую он выходит, всё так же освещена светлячками, и на мгновение мне кажется, что я снова там, на том скромном пиру. Смеюсь и танцую с моими подругами. Во дворе тоже как будто ничего не изменилось. Всё тот же большой стол, окружённый факелами, а вокруг него люди. Они пьют и смеются, наслаждаясь последними летними вечерами.
Я устраиваюсь за столом. Передо мной лепёшки, свежие сыры и блюдо с фруктами. В центре сияет спелый красный гранат. Теперь я знаю его вкус. Он рассказывает историю жизни и смерти. И историю возрождения. Моего возрождения.
Мне вдруг хочется снова наполнить ячменём полупустые миски, но меня отвлекает шум за спиной. Скрип открывающейся двери.
Я поворачиваюсь – и вижу Фебу, девушку, которую юный крестьянин поцеловал тогда на пиру. Она немного постарела, но всё так же красива. За ней идёт очень похожая не неё маленькая девочка. Дочь, наверное. Феба садится рядом со мной.
Я улыбаюсь ей. Она трогает меня до слёз. Какие замечательные существа эти люди. Я хочу заботиться о них вечно.
Феба разговаривает с дочерью, а я кладу свою руку на её ладонь. Не бойся прихода зимы, моя милая. Мне сейчас надо идти, но я скоро вернусь к вам на землю. И принесу с собой в подарок новую весну.