Страдания людей

«Ты уверена, что ты этого хочешь? Это ты так решила?»

Слова Аида звучат в моей голове даже сейчас, когда я заперлась в темноте своей комнаты. Они стучат у меня в мозгу. Они не дают мне покоя. Меня всё ещё ранит резкий тон, каким они были сказаны.

Аид держит меня в кулаке. Его демонстративная уверенность давит меня к земле. Я никогда не смогу быть такой сильной, как он. Мои жалобы для него – всего лишь капризы маленькой девочки, которая не знает, кто она и чего хочет. Мои слова наталкиваются на его твёрдость и разбиваются вдребезги.

«Ты не можешь быть дочерью вечно».

А женой могу, да? Царицей загробного мира могу? Кто он такой, чтобы решать, кем мне быть?!

Я хватаю чистую одежду из корзины рядом с кроватью и со всей силы швыряю её в большое круглое зеркало на подставке. Зеркало начинает качаться, а потом падает на пол и разбивается у моих ног. До меня долетает несколько осколков.

Дверь за моей спиной распахивается настежь:

– Персефона! – Тисифона смотрит на меня округлившимися глазами.

– Что тебе надо? – кричу я ей, хватая из кучи ещё один хитон и швыряя в неё. – Оставь меня в покое!

Морщинистое лицо Тисифоны искажается в раздражённой гримасе. Чёрные борозды на щеках сужаются, делая её ещё более страшной.

– Я просто хотела убедиться…

– Ты подслушивала! Аид поставил стражу у моей двери, да?

Тисифона фыркает, а потом сердито отвечает:

– Я просто хотела убедиться, что ты не поранилась…

Я подхожу к ней ближе. Осколки зеркала впиваются мне в босые ноги, но я иду по ним как ни в чём не бывало.

– Уходи сейчас же. – Я поднимаю руку.

Эриния резко отскакивает, и из её волос появляются сразу несколько змей, распахнувших мне в лицо грозные челюсти.

– Персефона, тебе надо успокоиться.

– Не указывай, что мне делать! – снова кричу я. – Почему вы все решили говорить мне, что я должна делать?!

Я смотрю ей в глаза, чтобы показать, что я не боюсь её взгляда, глубокого, как бездна, из которой она пришла.

Змеи снова прячутся в седых волосах Тисифоны. Морщины на её лице слегка разглаживаются. Она явно не хочет ссоры.

– Тебе лучше успокоиться… но я пойму, если ты и дальше захочешь кричать. Это ужасное существо так унизило тебя…

Я пытаюсь возразить, но слова застревают у меня в горле. Она только что назвала Аида ужасным существом? Я смотрю на неё, ничего не понимая.

Тисифона жестом просит впустить её в комнату. Мне не хочется ни с кем говорить, но она многозначительно смотрит на меня, давая понять, что знает больше, чем я думаю.

Я отхожу от двери и пропускаю её. Осколки зеркала хрустят у неё под ногами. У меня от одного только звука мурашки бегут по коже, а ей как будто совсем не больно. Она садится на мою кровать и вздыхает, оглядываясь по сторонам и накручивая на палец спутанную прядь волос.

– Это ужасное существо… чуть не погубило тебя.

– О ком ты говоришь?

– О Сизифе, – отвечает Тисифона, глядя мне в глаза и пожимая плечами.

У меня вспыхивает лицо, я чувствую, что краснею от стыда. Как бы я хотела сейчас спрятаться где-нибудь, где меня никто не найдёт!

– Откуда ты знаешь?..

Эриния встаёт и начинает собирать с пола одежду, молча складывая её стопкой в   корзину.

– Тисифона, я спросила, откуда ты это знаешь.

– Вы, юные боги, глупы и тщеславны, – ворчит Эриния. – Вы не знаете мира, в котором живёте, и действуете, не задумываясь о последствиях своих действий.

– Мне кажется, я…

– Нет, Персефона. Вы как дети, у которых в руках слишком мощное оружие. – Тисифона какое-то время молчит, убирая в корзину последнюю одежду, а потом добавляет: – Ты, видимо, не осознаёшь своё могущество, а я осознаю. Я намного старше тебя.

Какая старая песня. Сейчас она тоже скажет, что я ещё маленькая и глупая. Меня захлёстывает гнев. Это похоже на сильный ветер, который обрушивается на тонкие ветки берёз и бьёт их, пролетая мимо.

– Я осознаю своё могущество.

– Нет. Ты освободила этого негодяя, даже не подозревая, что ты делаешь.

– Ты скажешь или нет, как ты об этом узнала?

– Только ты могла дать ему разрешение покинуть загробный мир! – в тон мне визжит Тисифона. – Только вы с Аидом обладаете этой властью, больше никто.

– Мило, правда? – горько смеюсь я, сжав кулаки и борясь с желанием наброситься на Эринию и всё, что меня окружает. – Других я освобождать могу, а себя нет.

Я не могу сбежать.

Мне хочется кричать.

Тисифона подходит ко мне вплотную и закрывает дверь за моей спиной. Я не двигаюсь с места, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Ну и раз уж на то пошло, ты, случайно, не знаешь, где мой рог?

Ещё одна пощёчина. Ещё один удар по моему самолюбию. В самое сердце.

– Твой… что?

– Мой рог, – шепчет Тисифона мне на ухо. – Рог с дороном, который мы дали Танталу…

– Я…

– Вот видишь?! – кричит Эриния так, что я подпрыгиваю. – Вы, молодые боги, думаете, что мы вам не ровня. – Она начинает быстро кружить вокруг меня, издавая глубокие глухие звуки и топча ногами стекло на полу. – Мы, Эринии, жалкие архаичные божества, так?! Мы не заслуживаем вашего уважения! – Её голос, кажется, поднимается из глубин Тартара.

Мне становится страшно. Я прижимаю руки к груди, чтобы защититься.

– Решила обмануть меня, Персефона?! Думала, я не замечу?!

– Я… я не крала его, – шепчу я и в ужасе закрываю глаза. – Он остался в моём хитоне, но я бы вернула его тебе…

– Зачем ты его взяла? Отвечай! – приказывает Тисифона. Она продолжает кружить вокруг, словно хочет затянуть меня в глубокий водоворот, созданный чёрным звуком её голоса.

Я теряю равновесие, а весь гнев, который я чувствовала ещё мгновение назад, выливается в крик, умирающий у меня в горле. Наверное, так чувствуют себя люди, когда их преследуют Эринии. Меня накрывает мрак безумия, обратного пути нет, я падаю в вечную тьму.

– Я просто хотела поговорить с ними! – Мой голос с трудом вырывается наружу, пробиваясь сквозь ком в горле, от которого я еле дышу. Я плачу и падаю на пол, раня колени об осколки. – Как с Танталом… я просто хотела поговорить с ними! – повторяю я умоляющим голосом между всхлипами и рыданиями.

– Зачем? – Голос Тисифоны грохочет в моих ушах. Кажется, она хочет оглушить меня.

– Чтобы узнать, где моя мать! – кричу я из последних сил. – Я хотела узнать, как она! – Я в изнеможении валюсь на бок. Я опустошена.

Тисифона замирает надо мной. Внезапная тишина наполняет комнату.

– Я уверена, что она страдает, и я… – я делаю вдох, чтобы договорить, – я просто хотела узнать, где она, ищет ли меня.

Я лежу неподвижно с закрытыми глазами, понимая, что достигла дна во всех смыслах этого слова. Сначала Сизиф, потом Аид, теперь ещё Тисифона. Бесконечная череда обманов, лжи, неудач, которые тянули меня всё ниже и ниже. И теперь всё, чего я хочу, – это лежать здесь, на этом полу. Неподвижно застыть в боли.

– Я просто хотела узнать, как мама… – шепчу я едва слышно. У меня больше нет сил. У меня нет сил даже плакать.

Тисифона помогает мне встать, укладывает на кровать и гладит по щекам, утирая слёзы. Я чувствую на себе её заботливый взгляд, и на мгновение мне кажется, что это мама или кто-то из моих подруг. Она молча водит рукой по моим волосам, чтобы успокоить меня.

– У тебя очень красивые волосы… – шепчет Тисифона через какое-то время.

– Если бы только не эти медные пряди – я их ненавижу… – тихо отвечаю я.

– Они прекрасны, они освещают твоё лицо. Не то что мои… – Тисифона хихикает.

Я решаюсь воспользоваться моментом:

– Ты накажешь меня за то, что я украла рог?

Тисифона убирает руку с моей головы и медленно потягивается:

– Нет, Персефона. Твои намерения были чисты.

– Я ещё дорона немного взяла…

– Я догадалась, – сухо отвечает Тисифона и тут же добавляет: – Но дело не в этом.

Я наконец нахожу в себе силы поднять на неё глаза. Она сосредоточенно смотрит куда-то, задумчиво и меланхолично. Удивительно, как быстро у неё меняется настроение, не говоря уж о том, что она вообще собой представляет. Она истязает людей, ввергая их навечно в самые тёмные омуты безумия, – и в то же время отстаивает справедливость, добиваясь наказания за ужасные преступления. Она надменное и грубое божество – но умеет утешить нежной лаской. У неё стройное и гибкое девичье тело – а лицо, как у старухи, изборождено глубокими морщинами.

– Персефона, ты уже хорошо знаешь, в чём наша задача. Для нас, Эриний, самое главное – это справедливость и семья. Мы дорожим этим больше всего и защищаем… как умеем. – Тисифона проводит рукой по волосам и лохматит их ещё больше. – В конце концов, – резюмирует она, – у каждого свои обязанности. У нас они такие.

– Да, я знаю… – шепчу я, не понимая, к чему она клонит.

Какое-то время Тисифона зачарованно смотрит в пустоту, а потом вдруг приходит в себя и спрашивает, какие обязанности у меня.

– Мы с мамой присматриваем за природой, я вместе с ней отвечаю за плодородие полей и богатство урожая, – с готовностью отвечаю я. – Ну, по крайней мере, так было на земле. Здесь, внизу, я ещё не поняла, чего от меня ждут.

– Вы с матерью – дополняющие друг друга божества. Ваши обязанности почти пересекаются, – размышляет вслух Тисифона. – И вот тебя похитили у неё. Тебе очень больно…

У меня в груди вспыхивает огонёк надежды:

– Ужасно больно. Мы с мамой очень привязаны друг к другу. Эта связь так крепка, что мы никогда не сможем жить вдали друг от друга.

Тисифона кивает. Потом выражение её лица резко меняется, и она мотает головой. Кажется, она чем-то раздражена.

– Я не могу вмешиваться в дела Аида, даже если я с ним не согласна. Твоё похищение меня не касается, я тебе это уже говорила, – настойчиво повторяет она. – Но я не могу оставаться безразличной к твоей боли, к боли дочери, разлучённой со своей матерью.

Я замираю. Неужели мне откроется новая возможность, о которой я раньше даже не подозревала? Неужели Тисифона готова мне помочь?

– Если моя боль тебе небезразлична, значит, тебе не может быть безразлична и боль моей матери, – говорю я. – Несправедливо разделять то, что должно быть вместе. Несправедливо разрывать такие крепкие семейные узы.

Может быть, я захожу слишком далеко, но это мой единственный шанс. Тисифона кивает, давая мне понять, что старательно обдумывает мои слова.

– Я не могу вытащить тебя отсюда, но могу облегчить твою боль, – объявляет она наконец, снова садясь рядом со мной и беря меня за руку. – Я не привыкла к любви, которую вижу в тебе. Я не привыкла видеть такую привязанность дочери к матери, потому что имею дело только с неблагодарными детьми, с теми, кто обуреваем жадностью, коварством, ненавистью. Твоя любовь к матери, твоя страсть к тому, что вы делаете вместе… Кора, это то, что я хотела бы видеть в глазах этих убийц. – Она шепчет всё это так торопливо, будто хочет поскорее добраться до сути.

Я вижу в её тёмных зрачках свет, трогающий меня до глубины души. Я вижу в ней божество, которое с большим энтузиазмом делает своё дело и страдает из-за того, что ей приходится видеть. Она всё крепче сжимает мне руку, и я инстинктивно придвигаюсь к ней ближе. Мне хочется обнять её, высказать ей свою признательность. В первый раз здесь, внизу, я чувствую, что меня понимают.

Она отпускает мою руку и встаёт.

– Я не могу помочь тебе бежать, но я могу облегчить твою боль, – повторяет она. – Будет справедливо, если ты узнаешь новости о матери, если будешь знать, что она делает и собирается ли искать тебя.

Я тоже вскакиваю на ноги:

– Помоги мне, Тисифона, пожалуйста!

– Чем смогу, – твёрдо отвечает она. – У тебя была отличная идея. Мы будем спрашивать у вновь прибывших душ известия о наземном мире. Мы будем спрашивать у них, что происходит на земле и знают ли они что-нибудь о твоей матери.

Мне кажется, у меня сейчас сердце выскочит из груди от радости. Это, конечно, не побег, но если я буду знать, что мама ищет меня, это поможет мне продержаться всё то время, что мне осталось здесь провести.

– Мы не нарушим никаких правил, установленных Аидом. Мы просто поговорим с несколькими тенями, – подводит итог Тисифона. – Ты заслуживаешь того, чтобы страдать не так сильно. Ты заслуживаешь это, потому что ты прекрасная дочь.

Я больше не могу сдерживаться. Я бросаюсь к ней и крепко обнимаю. В самый мрачный момент она даёт мне надежду. С её помощью будет легче добывать дорон для тех теней, которые смогут рассказать мне, что происходит на земле. У меня будет своё маленькое окно в наземный мир. Пусть даже только для того, чтобы наслаждаться воспоминаниями о солнечном свете.

Мы выходим из комнаты и быстро спускаемся по лестнице. Тисифона вышагивает своей обычной горделивой поступью. Кажется, она просто обходит дворец. Я тоже стараюсь идти как можно естественнее, но время от времени моя рука тянется к хитону, чтобы нащупать рог, спрятанный в его складках. Интересно, что будет, если Аид вдруг узнает, что мы собираемся делать. Может быть, ничего. А может, я стану причиной новой войны. Я сразу же представляю, как аэды поминают меня в своих поэмах за то, что я разрушила хрупкое равновесие, царившее среди богов подземного мира. Вечный позор мне и моей матери.

Так, нужно успокоиться.

Покачивая бёдрами, Тисифона проскальзывает под портик, ведущий в покои Аида. Я следую за ней. Мы поднимаемся по лестнице, и я снова вижу большой круглый зал с троном посередине. С этого трона я позволила Сизифу сбежать. Я вспоминаю ощущение властной силы, которое испытывала в тот момент, и краснею от стыда. Я была всего лишь пешкой в   руках мошенника.

Комната погружена в тревожный полумрак, но близость Тисифоны успокаивает меня.

– Иди наполни его, быстро, – шепчет она, достав из складок туники на груди ещё один козий рог, чуть больше того, что у меня, и протягивая его мне. – Нам нужно собрать много дорона… – раздражённо объясняет Тисифона в ответ на мой растерянный взгляд.

Она стоит в вестибюле и оглядывается по сторонам. Я понимаю, что она останется там, чтобы вовремя предупредить меня, если кто-нибудь появится. Я быстро направляюсь к чёрной колоннаде. Прямоугольный бассейн за ней переполнен жертвенной кровью, и я опускаю в него рог Тисифоны.

Я не могу отвести глаз от каменной стены за бассейном. Из неё обильно течёт кровь. В прошлый раз дорон сочился сверху тонкими струйками, а сейчас льёт как проливной дождь. Я поднимаю голову, пытаясь увидеть, где заканчивается эта скала, но ничего не вижу. Она бесконечная. Сколько же жертвоприношений совершают люди? Сколько несчастных животных они убивают, чтобы угодить нам и заручиться нашей поддержкой?

Я так долго заворожённо смотрю на стену, что Тисифоне приходится резко окликнуть меня:

– Ты скоро? Нужно уходить!

Я затыкаю рог тканью и несу его Тисифоне. Потом достаю свой пустой и тоже протягиваю Эринии. Лучше пусть будет у неё.

– Ты видела, сколько крови льётся? – спрашиваю я, вытирая руки об одежду, в этот раз тёмную.

– Люди стали чаще приносить жертвы… – небрежно бросает Тисифона. Она подвешивает оба рога у бёдер и, очевидно желая показать свои формы, туго затягивает пояс. Потом говорит мне хриплым голосом: – Пойдём.

Мы спускаемся по лестнице, пересекаем длинный портик и поворачиваем направо, к выходу из дворца. Тисифона идёт впереди, но вдруг так резко останавливается, что я чуть не налетаю на неё.

– Где вы были?! – визжит, подскакивая к нам, Мегера.

Следом за ней появляется Алекто. Она молчит, широко улыбается и с интересом разглядывает нас.

– Мы с Персефоной украли немного дорона, – коротко отвечает Тисифона.

Я хмурюсь. Зачем им об этом знать?

– Вот это да! – радостно кричит Алекто, вытаращив глаза и хлопая в ладоши. – Что мы с ним будем делать? Куда пойдём?

Мегера, явно разделяя энтузиазм сестры, облизывает губы длинным чёрным языком.

– Тисифона, может, не стоит…

Эриния раздражённо поднимает руку, не дав мне договорить.

– Мы с сёстрами всегда заодно, – заявляет она и тут же добавляет, чтобы объяснить очевидную для неё вещь: – Почти как вы с Деметрой. – Тисифона, вздыхая, смотрит на сестёр, а я опять чувствую себя дурочкой.

– Хорошо, пойдём вместе, – бурчу я, не очень умело пытаясь взять нужный тон. – Мы хотим поговорить с вновь прибывшими душами.

– И о чём мы будем с ними говорить? – спрашивает Алекто, беря меня за руку.

От неё ужасно пахнет. Падалью, кажется. Интересно, где они с Мегерой были. Наверное, спускались на самое дно Тартара.

– Мы спросим, что происходит в мире живых, – поясняет Тисифона. – Хотим узнать, как дела у матери Персефоны.

– У матери?! – визжит Алекто. – Что ты сделала своей матери?! – Из её спутанных волос появляются всегда готовые к атаке змеи.

– Я – ничего. Это Аид. Он нас разлучил.

– Мы же уже сказали тебе, что не можем…

– Мы не нарушим договор с Аидом, – вмешивается Тисифона, чтобы успокоить сестру. – Мы просто попробуем помочь Персефоне узнать, что происходит наверху. Она это заслужила. – Тисифона приобнимает Алекто за талию, и та лишь пожимает плечами. А потом начинает собирать волосы в косу, открывая морщинистое серое лицо.

– Пойдём тоже наберём дорона! – с улыбкой предлагает Мегера. – Будет весело!

Смерть надвигается высоким валом. Она непрерывна, как прибрежные волны, которые омывают песок и уносят его за собой в тёмные глубины вод. Хрупкая жизнь людей похожа на этот песок. Всё их существование – это лишь медленное ожидание роковой волны.

Именно это в моих глазах делает всех людей одинаковыми. Я никогда не могла толком различать их ни по лицу, ни по фигуре. А им кажется, что они такие разные. Они придают большое значение внешности и ругаются даже из-за самых небольших различий. А для меня они все похожи друг на друга. Их эмоции слабы и непостоянны. Они ощущают лишь малую часть того, что можно ощущать, но им и этого достаточно, чтобы сойти с привычной колеи. Мне бы хотелось дать им почувствовать, что значит настоящий гнев и настоящая радость, когда их испытываешь с той силой, на которую способны мы, боги. Но люди бы этого не вынесли. Такая сила чувств мгновенно уничтожила бы их.

Эринии подпрыгивают от возбуждения и отвлекают меня от моих мыслей. Мы быстро приближаемся к Ахерону. Я чувствую резкий смрад его тухлых вод. В лесу, который мы пересекаем, уже слышен рёв его водоворотов.

– Алекто, не отставай! – Мегера тащит за собой сестру, которая умирает со смеху, делая вид, что бьёт какого-то старика сухой веткой по ягодицам.

– Давайте дадим ему немного крови, я хочу его послушать… – хнычет Алекто, догоняя нас. – Пусть расскажет о приключениях своей задницы!

Мегера заливается громким смехом, и трепещущие чёрные крылья у неё на спине, выросшие от восторга, слегка приподнимают её над землёй.

Что-то мне подсказывает, что они решили присоединиться к нам только для того, чтобы немного поиздеваться над тенями загробного мира.

– Зачем мы идём к Ахерону? Здесь тоже хорошо, вон сколько тут покойничков! – продолжает хныкать Алекто, тыча пальцем в две тени, медленно бредущие среди деревьев справа от нас.

На их лицах застыло всё то же пустое выражение и глупая улыбка. Одна тень тихо напевает какую-то мелодию.

– Затем, что нам нужны свежие души! – прикрикивает на сестру Тисифона, теряя терпение. – Мы дадим дорон тем, кто только что прибыл, чтобы они рассказали нам последние новости о мире живых.

Две тени останавливаются, вероятно привлечённые нашими голосами. Это мужчина и женщина. Они смотрят в нашу сторону и слегка наклоняют головы, пытаясь понять, кто производит столько шума. Они не воспринимают ничего из того, что их окружает. Они обречены вечно блуждать в неведении.

– Тисифона, ты можешь мне объяснить, почему люди после смерти становятся такими?

– Какими «такими»?

– Такими… – повторяю я, кивая на две тени. – Почему они ничего не понимают? Улыбаются, напевают что-то, двигаются… и понятия не имеют, где находятся.

Тем временем Алекто и Мегера подошли к мужчине и женщине, хихикая и слегка подталкивая друг друга. Кажется, они соревнуются, кто из них первой потревожит тени.

– Можешь считать это подарком богов, – отвечает Тисифона и с укоризной качает головой, недовольная ребяческим поведением сестёр.

– Считать подарком то, что их делают идиотами?

– Ну конечно. Люди слишком привязаны к своей земной жизни… – бормочет Эриния, подзывая рукой Алекто и Мегеру. – Помнить о ней после смерти было бы для них настоящей пыткой…

– И поэтому…

– И поэтому мы гасим их разум, – коротко отвечает Тисифона. – Мы делаем так, чтобы они ничего не помнили и пребывали в вечном сне и полном неведении.

Алекто и Мегера начинают собирать камни с земли. Потом становятся рядом плечом к плечу, как будто прицеливаясь.

– Но ведь это значит, что они теряют всё, что пережили, всё, что построили… – размышляю я вслух.

Алекто бросает камень в одну из теней. Камень проходит сквозь голову и попадает в дерево за тенью.

– Да, у них не остаётся ничего из того, что они имели при жизни.

– Но тогда для чего всё это? Зачем они так суетятся, если всё, что они делают, пропадает после смерти?

– Они питают иллюзию, что это не так.

– Но это всего лишь иллюзия…

– Конечно иллюзия. Глупые они, люди.

Тисифона слегка отрывается от земли и распускает свою змеиную гриву, чтобы привлечь внимание сестёр, которые продолжают мучить две ничего не подозревающие души.

– Они верят, что их дети – ну или кто там придёт после – будут помнить о них и чтить их труды. Но проблема в том, что пройдёт немного времени и о них вообще никто не вспомнит.

В дерево летит ещё один камень, и две души вздрагивают от испуга. Но потом на их лицах снова появляется рассеянная улыбка.

– И при этом люди одержимы прошлым… – продолжаю рассуждать я. – Они изучают его, записывают, чтобы не забыть…

– Ещё одна иллюзия. Они думают, что могут что-то спасти, но им удаётся сохранить лишь малую часть того, что было в прошлом. Всё остальное исчезает со смертью.

Выходит, они умирают дважды. Сначала умирает тело, а потом и воспоминания. Людей окутывает вечное ничто, и они в беспамятстве бесконечно слоняются по этим лесам.

– Но дорон позволяет им вспомнить, что с ними было в той жизни… – бормочу я.

– Тени его обожают. Видно, они понимают, что с ним смогут ещё раз вкусить ощущения прошлой жизни.

Две тени слегка поднимают руки в жалкой попытке защититься от камней, пока Алекто и Мегера вопят и царапают друг друга, борясь за то, чтобы поднять с земли самый большой камень.

– Прекратите немедленно! – Слова сами слетают с моих губ. Эринии замирают от моего гневного окрика и смотрят на меня с нескрываемым любопытством. – Оставьте в покое эти несчастные души!

Меня бесит их глупая забава. Что весёлого в издевательствах над этими бедолагами?!

Алекто раздражённо качает головой, а Мегера пожимает плечами и, разочарованная, подходит к нам. Я не думала, что они послушаются меня.

Я невольно вспоминаю своих подруг. Вспоминаю, как Парфенопа жульничала на пиру у крестьян во время игры в коттаб, раздавая по своему усмотрению победы и поражения. Выходит, мы тогда тоже смеялись над людьми. Это всё, на что мы способны? Манипулировать людьми, пока они живы, и унижать их, когда они умерли?

– Ты была бы хорошей правительницей этим несчастным душам… – очень серьёзно замечает Тисифона. А потом вдруг подходит к Мегере и бьёт её по голове.

Мегера в ответ рычит, а из её волос выскакивают две змеи и, впившись Тисифоне в лицо, начинают её кусать.

– Убери от меня сейчас же своих тварей! – кричит Эриния, извиваясь.

Я молча наблюдаю за ней, не вмешиваясь. Её слова взволновали меня. Я теперь не знаю, хочу ли я прибегать к дорону. Если мёртвым так больно вспоминать прошлую жизнь – зачем мне заставлять их? Я смотрю, как две души поворачиваются и уходят. Они подталкивают друг друга, чтобы двигаться быстрее. У меня сжимается сердце от какого-то нового чувства. Я не могу его точно описать. Я только знаю, что мне хотелось бы избавить эти души от унижения, которое им только что пришлось пережить.

– Тисифона, я…

Эринии не слушают меня. Алекто ввязывается в ссору, которая успела перерасти в настоящую потасовку.

– Прекратите! – кричу я, пытаясь снова говорить тем твёрдым и уверенным тоном, которым только что усмирила их.

Крик опять подействовал. Все три замирают и смотрят на меня, ожидая указаний.

– Я не знаю, хочу ли я использовать дорон… – признаюсь я.

– Но почему?! – восклицает поражённая Тисифона.

– Я не уверена, что хочу причинять этим душам страдания из-за моих капризов…

– Капризов? Персефона, нам нужно выяснить, что с твоей матерью. Похоже, она тоже страдает, – возражает, нахмурившись, Тисифона. – Сейчас не время переживать за глупые души глупых людей…

Меня пугает мысль, что мама страдает и не находит себе места.

– Да, но…

– Слушай, – перебивает меня Мегера, – дорон и вправду пробуждает души, они начинают вспоминать и, наверное, страдают. Но они остаются в сознании недолго. Помнишь Тантала?

Я киваю и пытаюсь прогнать сомнения. Мегера права, души лишь на короткое время приходят в себя. Потом они снова возвращаются в то бессознательное состояние, которое защищает их от болезненных укусов прошлого. Сейчас не время колебаться. Я решительно направляюсь к Ахерону. Эринии следуют за мной.

На берегу реки толпятся души умерших. Они теснят друг друга, выбираясь из лодки Харона. Некоторые в ужасе бросаются в воду и отказываются выходить на сушу. Старый паромщик гонит их на берег, размахивая веслом. Он так кричит, что его горящие как угли глаза, кажется, вот-вот выскочат из орбит.

– Идите отсюда! – повторяет он одно и то же. – Живо! Живо!

Эринии начинают кружить над лодкой. Они помогают Харону освободить место для ещё не спустившихся душ, грозно рыча на тех, кто не решается двигаться дальше.

– Людей умирает больше, чем обычно… – жалуется Харон.

– Поди, опять затеяли какую-нибудь войну! – с презрением в голосе говорит Алекто.

Мимо меня быстро проходят двое мальчиков; они бегут друг за другом, напевая детскую песенку, которую я часто слышала в деревнях. Один бросается на другого, и они катятся по берегу. А потом внезапно останавливаются и замирают, глядя друг на друга в замешательстве. Что-то внутри них умерло навсегда.

– Идите отсюда! – кричит Харон, выталкивая из лодки последние души. Он быстро переправляется на другую сторону реки, и по мере того как он подходит к противоположному берегу, его фигура постепенно уменьшается.

Тисифона ждёт, пока Харон отплывёт достаточно далеко, и только после этого достаёт из складок одежды большой рог.

– Так, ну давай искать, с кем поговорить. Но осторожно, не откупоривай его слишком рано… – предупреждает она, протягивая мне маленький рог. – А то сбегутся на запах изголодавшиеся души, мы от них никогда не отвяжемся.

Я подхожу к ней поближе и неуверенно спрашиваю:

– С кого начнём?

Тисифона рукой делает мне знак следовать за ней и в сопровождении сестёр отправляется бродить среди душ по берегу реки. Мертвецы расступаются перед ними, как будто чувствуя угрозу. У меня опускаются руки. Мне кажется, что мы двигаемся вслепую и никогда от них ничего не узнаем.

– Не бойтесь, мы просто хотим поговорить… – с ухмылкой говорит Мегера.

– Эй ты! Иди сюда! – кричит Алекто душе какой-то старухи.

Старуха, напуганная её голосом, что-то бормочет, качает головой и уходит, стараясь затеряться в толпе теней.

– Тогда ты! – не сдаётся Эриния, обращаясь к девушке с длинной косой.

Девушка улыбается нам, закрывает глаза руками, садится на корточки и замирает на месте. Похоже, она тоже пытается спрятаться.

– Оставь её в покое… давай поищем кого-нибудь другого… – вступаюсь я за девушку.

Мы обходим весь берег, пытаясь выбрать собеседников по какой-нибудь примете в их внешности. И собираем целую коллекцию разочарований. Алекто и Мегера настаивают, чтобы мы поговорили с пожилой парой, держащейся за руки, но те только и могут сообщить, что их сыновья ушли на войну и что они умерли одни в опустевшем доме и некому было проститься с ними.

Тисифона, наоборот, высматривает молодых, тут же спрашивает про мою маму, пытается выяснить, нет ли какой войны между богами. Ничего. Никто ничего не знает.

Одна крестьянка дарит нам проблеск надежды. Выпив дорон, она тут же начинает взывать к Деметре. Мы надеемся, что она может нам что-то рассказать, но это всего лишь обычная молитва.

Люди обращаются к нам всю жизнь, но ничего о нас не знают. Они нас не видят, не слышат наших голосов, у них нет никаких доказательств того, что мы существуем. Они верят в нас, но мы не общаемся с ними.

– Так мы ничего не найдём… – выпаливаю я вслух.

В лодке Харона прибывает новая партия умерших, паромщик спешно сгружает их на берег, повторяет, что покойников больше, чем обычно, и снова уплывает.

Большинство вновь прибывших направляются к роще, подальше от реки. Мы с Эриниями растерянно наблюдаем за их процессией. А потом я замечаю, что ушли не все.

На берегу остался высокий стройный старик. Его ноги всё ещё омывают воды Ахерона. Он в длинном плаще из дорогой ткани. Взгляд у него такой же бессмысленный, как у всех остальных, но его гордая осанка вселяет в меня надежду. Тисифона тоже наблюдает за ним. Мы обмениваемся быстрыми кивками, и, прежде чем я успеваю двинуться с места, Эриния уже подлетает к нему и откупоривает рог. Души вокруг начинают волноваться. Кто-то подходит ближе к Тисифоне.

– Пошли отсюда, глупые людишки! – ворчит она и быстро вливает немного дорона в рот нашему избраннику.

Подобно тому как цветок выпрямляется на стебле, едва на него упадут с неба первые капли дождя, так душа усопшего набирает силу. Старик как будто даже становится выше ростом. Потом облизывает губы и, моргая, растерянно озирается.

– Я всё ещё здесь? – говорит он слабым голосом, складывая руки на груди, словно пытаясь защититься. – Я снова очнулся в его мрачной темнице… Будь проклят тиран!

– Ты умер, – сухо отвечает ему Тисифона. – Это царство Аида.

Старик в волнении оглядывается по сторонам. Он явно не верит своим ушам. Открыв рот, он обшаривает глазами Ахерон и вытягивают шею, пытаясь разглядеть противоположный берег реки. Встретившись взглядом с Эринией, старик вздрагивает. Тисифона молча смотрит на него, кривя морщинистое лицо в надменной гримасе.

– Кто ты? Что…

Тень делает несколько шагов назад, но в спешке запутывается в полах плаща и падает в воду. Увидев, что его тело не подняло в воде брызги, старик испускает крик отчаяния. Момент, когда тени понимают, что они бестелесны, всегда драматичен.

– Вставай, вставай, у нас мало времени… – прикрикивает на него Тисифона, выпуская из волос несколько змей.

– Вы… Вы Эринии! – кричит старик и падает ниц в молитвенной позе.

– Скажи лучше, кто ты! – вступает в разговор Алекто, пронзительно визжа и окидывая старика грозным взглядом.

– Я… я аэд. Я воспевал подвиги воинов в сияющих шлемах и победоносных бессмертных богов. Но чего вы хотите от меня? Я не совершил никакого преступления против своей семьи, я всегда почитал отца и мать, и… – Старик умолкает на полуслове, зажимает уши руками и закрывает глаза.

Я чувствую, что мне надо вмешаться, и говорю с ободряющей улыбкой:

– Ты сказал, что ты аэд… Певец славы, как все аэды! Мне нравится то, что ты делал при жизни. В твоих словах люди слышали громкий голос Муз. Все боги чтут искусство и красоту.

Кажется, старик немного успокаивается. Он приоткрывает глаза и робко смотрит на меня:

– Ты тоже богиня? Кому имею честь возносить свою молитвенную песнь?

– Я Кора, дочь Деметры.

Тень снова падает ниц, на этот раз к моим ногам:

– Деметра, мать земли, и Кора, прекрасная дочь, зелёный росток наших полей, благодарю вас за плоды вашего огромного труда! Я сложил о вас много гимнов и хотел бы сложить ещё больше!

Эринии смотрят на меня, и я в первый раз вижу у них такие умиротворённые лица. Мольбы и молитвенные просьбы всегда действуют на богов успокаивающе.

– А какие гимны ты обо мне сложил? – спрашиваю я.

– Я часто возносил свою песню в честь юной богини, дочери Деметры. Могу предложить вам послушать несколько моих лучших гимнов.

При одной только мысли о возможности спеть старик преображается. Он встаёт, поправляет одежду и принимает горделивую позу. Я часто видела, как аэды настраивают тело и голос, чтобы как можно лучше изобразить персонаж, чьи деяния они воспевают. Они мне всегда казались немного смешными. Мы с подругами подшучивали над ними, тайком подглядывая за их выступлениями.

– У нас нет времени слушать, как ты поёшь, – резкий и властный голос Тисифоны разрушает очарование. – Расскажи лучше, что говорят на земле о Коре и её матери.

– В маленькой деревне, где я родился, у подножия великой горы Геликон крестьяне по вечерам собираются у огня и рассказывают о тонколодыжной Коре, которая вместе со своей матерью на золотых полях пшеницы…

– А что-нибудь новое обо мне говорят? – перебиваю я аэда.

Меня не интересуют старые легенды, я хочу узнать, говорят ли люди о моём похищении. Старик смотрит на меня смущённо, как будто надеется, что я подскажу ему ответ.

– Дочь Деметры похитили. Разве это не достойная тема для твоих песен? – шипит на него Алекто, только усугубляя его смущение.

Старик опускает голову и пожимает плечами:

– Я не знал, что… что дочь Деметры похитили…

Если об этом не знает аэд, певец богов и богинь, у меня нет никакой надежды. Видно, моё похищение никого не волнует, о нём даже не говорят на земле.

Старик грустно поднимает голову и смотрит на меня умоляющими глазами. Потом его лицо как будто светлеет.

– Хотя я вот что вспомнил! – восклицает он. – В Элевсине начали строительство большого храма в вашу честь.

– Большой храм? – удивлённо переспрашиваю я. – В честь меня и моей матери? Расскажи всё, что знаешь!

– Когда я плыл на Тринакрию, питая надежды, которые, увы, обернулись смертью, мне навстречу в Аттику шло много кораблей с рабочими. Мне сказали, что они все направлялись в Элевсин… Там требовалась помощь на строительстве большого храма Деметре и Коре.

– Зачем строить вам храм? – спрашивает меня Тисифона.

В честь Эриний храмов не возводят. Люди избегают их, поэтому им непонятны отношения между другими богами и смертными.

– Часто мы, люди, строим храмы, потому что боимся, – робко отвечает вместо меня аэд. – Возможно, Элевсинский храм нужен для того, чтобы умилостивить Деметру, которая гневается из-за похищения…

Мама сердится. Кажется, я понимаю, почему она велела построить большой храм.

– Скорее всего, мама сама приказала людям, чтобы в честь неё воздвигли храм, – объясняю я Тисифоне. – Большой храм свидетельствует о силе божества. Наверное, мама хочет продемонстрировать другим богам свою значимость. Может, она задумала войну против Аида?

Я смотрю на аэда в надежде, что он скажет что-то ещё, но он только смущённо отводит взгляд:

– К сожалению, я больше ничего не знаю. Последние несколько месяцев жизни я провёл в заточении в каменной тюрьме… – У него на лице появляется мрачное, страдальческое выражение.

Его горе застаёт меня врасплох. Полностью сосредоточенная на себе, я забыла, что, выпив дорон, он лишился беспамятства, которое спасает души людей от осознания того, что они умерли.

– Почему тебя заточили в тюрьму? – спрашиваю я. – Что плохого ты сделал?

Аэд качает головой.

– Будь проклят тиран, этот ужасный бездарный тиран… – говорит он, с такой ненавистью произнося слово «тиран», что кажется, будто он выпил ещё дорона и набрался новых сил. – Я один осмелился сказать ему, что он пишет посредственные стихи! Посредственные! Не власть делает человека поэтом… Талант не купишь за деньги! Так я ему и сказал.

Старик разводит руками и заливается недобрым смехом, а Эринии недоумённо переглядываются.

– И что случилось потом? – спрашиваю я, оробев от его злости.

Аэд застывает в театральной паузе и обводит нас глазами, подолгу задерживая взгляд на каждой. Потом наконец продолжает:

– Он запер меня в своей подземной темнице. Жуткой темнице, вырытой в земле под его дворцом, у него под ногами. Он оставил меня гнить там, рядом с вольным бескрайним морем… меня ели крысы… пока сам я питался одними насекомыми… В темнице размером с эту! – восклицает старик, поднимая руку к высокому потолку загробного царства. – В моей голове до сих пор звучит эхо криков других заключённых… Их голоса поднимались к самому своду, они молили о пощаде, а он слушал… всех слушал!

Я замираю от этих слов. Его история чем-то похожа на мою. Заключённый под землёй, измученный криками боли и напрасными мольбами о помощи.

Старик снова пристально смотрит на нас, гордо выпятив грудь:

– Но пока у меня оставался воздух в лёгких, я продолжал говорить ему: «Твои стихи бездарны». За это я и умер.

– Твоя история похожа на историю многих других людей… – ворчливым голосом говорит Тисифона, пока Алекто и Мегера за её спиной зевают и уходят, заскучав. – Вы только и делаете, что убиваете друг друга, осыпаете оскорблениями, мучаете… запираете в тёмных тюрьмах, похожих на загробный мир, предвосхищая при жизни ту тьму, которая окутает вас после смерти.

– Я умер во тьме… и во тьме проведу вечность, – вслух размышляет аэд, утирая слёзы. – Я больше никогда не увижу длинные золотые лучи Гелиоса.

– Ты был хорошим поэтом? – мягко спрашиваю я.

Он качает головой, пытаясь отогнать печаль:

– Уж получше, чем мой убийца.

Его голос стихает. Глаза пустеют, губы смыкаются в бессмысленной улыбке. Он поднимает голову к высокому своду подземного мира в поисках последнего луча света. И возвращается в тёмную тюрьму смерти, тень среди теней.

Мама сердится. Большой храм, о котором говорил аэд, строят, чтобы умилостивить её. Наверное, она сама велела воздвигнуть его, чтобы показать другим богам своё могущество.

Она убедит их помочь ей в её поисках? Она узнает, где я? А может, она уже узнала и теперь готовится к войне с Аидом?

Сведения, которыми я располагаю, скудны и неточны, но я цепляюсь за них как слепой за палку.

– Тантал говорил нам, что твоя мать в отчаянии… – прерывает Тисифона ход моих мыслей. – Кажется, что-то изменилось.

– Ну и хорошо. Я предпочитаю, чтобы она злилась, чем страдала, – отвечаю я. – Гнев даст ей силы найти решение, прийти и забрать меня отсюда.

Харон возвращается с новой партией теней. Обнаружив, что мы всё ещё на берегу, он смотрит на нас с удивлением и немного с подозрением. Лучше не привлекать к себе слишком много внимания.

– Пойдём, – шепчу я Тисифоне. – Хватит на сегодня…

Она берёт меня за руку и едва заметно гладит мою ладонь. Меня трогает это искреннее проявление нежности, и я с радостью иду с ней рядом.

Её соседство будит во мне прекрасные воспоминания. Мы с Парфеноной идём по залитому солнцем полю и крепко держимся за руки, напевая песни и подшучивая над последними сплетнями о богах. Лигейя и Левкосия весело бегают друг за другом, а потом, визжа и смеясь, прыгают в реку, подняв каскад брызг. Вот если бы они сейчас были со мной! Я бы чувствовала себя намного сильнее, мне было бы легче переносить тьму, на которую меня обрекли. Интересно, а они меня ищут?

Пронзительный смех Алекто и Мегеры выводит меня из задумчивости. Они меня раздражают. Какой же у них отвратительный голос! Особенно по сравнению с мелодичными голосами Лигейи и Левкосии. У моих подруг голос оставался нежным, даже когда они кричали.

– Что вы там нашли смешного? – спрашивает Тисифона.

– Идите сюда, послушайте эту… – выдавливает из себя Алекто, согнувшись пополам от смеха. – Вы только послушайте, что она говорит…

Мы быстро подходим к Эриниям.

– Знаете, это не шутки… – резко начинаю я. – Мы здесь не для того, чтобы издеваться над этими несчастными…

Мегера успокаивается, пытаясь стать серьёзной. Я только теперь замечаю тень, которая стоит у неё за спиной. Это тень девушки.

– Она говорит, что её не должно здесь быть… – объясняет Мегера, опять давясь от смеха.

– Они все так говорят… – со скучающим видом обрывает её Тисифона.

Девушка поднимает на меня глаза. Они опухли от слёз. С её лица ещё не стёрлись следы цветущей красоты. Она, должно быть, умерла очень молодой.

– Почему ты говоришь, что тебя не должно здесь быть? – мягко спрашиваю я.

Тень со страхом смотрит на Эриний, будто спрашивая у них разрешения говорить. Алекто и Мегера больше не смеются, но смотрят на неё всё с таким же сомнением. Зато Тисифона, кажется, настроена очень серьёзно. Не дождавшись ответа, она кивком головы разрешает девушке говорить.

– Я… – начинает тень едва слышным шёпотом. – Мои дети… что с моими детьми?

– Что ты сделала со своими детьми? – насторожившись, спрашивает Тисифона.

– Я…

Тень подносит руки к лицу и начинает рыдать. Мы ждём, когда она успокоится.

– Я не могла лишить их отца, – наконец говорит девушка, качая головой и вытирая глаза.

– Ты можешь объяснить всё толком? – спрашиваю я.

Эринии взволнованы. Я слышу гневное шипение змей из седых шевелюр и боюсь, что они вот-вот нападут на тень как проголодавшиеся звери.

– Я не могла лишить их отца… – повторяет она дрожащим голосом. – Им лучше жить без меня, чем без него! – Тень крепко прижимает руки к груди в трогательной попытке утешить саму себя.

– Изъясняйся понятнее! Ты с богиней разговариваешь! – властно кричит ей Тисифона.

Тень быстро кивает. Прядь волос падает ей на глаза, она убирает её за ухо. Когда-то у неё, наверное, были красивые блестящие волосы. Светло-русые или, может быть, рыжие. Теперь от отвратительного прикосновения смерти они стали серыми и тусклыми.

– Я Алкеста, дочь Пелия. Мой муж, мой возлюбленный Адмет, царь Фер, должен был… должен был умереть. Но в его судьбу вмешался Аполлон.

Аполлон? Какое отношение Аполлон имеет к смерти и загробному миру?

– Дружба, которая связала его с моим мужем, оказалась для меня роковой. Аполлон уговорил Мойр изменить судьбу Адмета: он мог остаться в живых, если бы кто-нибудь вместо него согласился пожертвовать собой. Я бы никогда не смогла жить без него и поэтому…

Я смотрю на Тисифону. Её лицо становится суровым и грозным.

– Ты умерла вместо него?! – рычит она.

Алкеста в отчаянии хватается за одежду, не отпуская ткань:

– Теперь, спустившись в подземное царство, я обращаю к вам последние молитвы, богини! – Она падает на землю и в мольбе пытается схватить меня за ноги, но не может: её руки проходят сквозь меня и смыкаются в воздухе. – Защити моих детей, богиня! Не дай им умереть раньше срока, как это случилось со мной! Пусть они счастливо живут с отцом в родительском доме!

Я не нахожу слов. Алкеста сама спустилась сюда, в это жуткое место, из которого я так хочу сбежать!

– Но почему? – наконец выкрикиваю я. – Почему ты пришла сюда? Почему ты позволила, чтобы твой муж жил вместо тебя? – Я хочу излить на неё весь скопившийся во мне гнев, но стараюсь сдержаться. Я могу напугать её.

Алкеста стоит неподвижно, склонив голову:

– Богиня, я сделала это из любви.

Из любви?! Так за любовь можно умереть?! Люди могут зайти так далеко, отдавшись этому низменному чувству?! Выходит, права была Афина. Любовь, эта подлая ловушка Афродиты и её сына Эрота, смертельно опасна. Нужно держаться от неё подальше. Правильно говорила мне мама: надо вечно хранить целомудрие.

– Ты не должна была умереть! – кричит Тисифона вне себя от ярости. – Твой муж должен быть здесь вместо тебя!

– Но такова была воля Аполлона!

– Воля Аполлона! – визжит Эриния, и у неё по шее, сердито шипя, сползает змея. – Аполлон и прочие олимпийцы думают, что могут играть человеческой судьбой, нарушая вечный и неизменный круговорот жизни и смерти?!

Тисифона произносит эти слова с нескрываемым отвращением, и, глядя в её напряжённое лицо, я начинаю испытывать то же чувство. Аполлон играет людьми, подкупает Мойр, разрушает семьи и доводит до смерти тех, кто не должен умереть. Спасибо маме, что всегда защищала меня от него. Если бы я не отвергла его руку, то сейчас была бы замужем за капризным и бессердечным божеством, равнодушным к человеческим страданиям.

– Это несправедливо… – обращаюсь я к Эриниям. – Это несправедливо. Её не должно здесь быть. Её время ещё не пришло.

Алкеста переводит удивлённый взгляд с одной Эринии на другую. И время от времени нервно оглядывается на прибывающие души, которые Харон беспрерывно привозит на берег. Она боится увидеть среди теней Адмета. Боится узнать, что её жертва была напрасной.

– Ты оказалась здесь по прихоти богов, – вслух рассуждаю я. – Мы все здесь по их прихоти! – Мой голос меняется от гнева, и я говорю как-то очень звонко и решительно. Я стараюсь успокоиться, чтобы не потерять ясность мысли. – И, если ты попала сюда по вине богов, значит, они обязаны помочь тебе выбраться отсюда.

Эринии молчат, не сводя с меня глаз.

– Надо отвести её к Аиду! – кричу я, и мой сильный голос откликается эхом с высоких скалистых сводов.

– Но мы не можем… – пытается спорить со мной Алекто.

– Аид – царь загробного мира. Он должен заботиться о душах, населяющих его царство, и вершить правосудие, когда это необходимо.

Мегера явно хочет что-то возразить, но с её уст не слетает ни единого слова.

– Она не может умереть вместо своего мужа, – подытоживаю я. – Так не бывает.

Алкеста бросается к моим ногам.

– Не убивайте моего мужа, пожалуйста! Я сама захотела пожертвовать собой, это моё решение!

– Встань и иди за мной, – твёрдо говорю я. – Пусть Аид разбирается с твоим делом.

Тень Алкесты дрожит от страха и качает головой, пытаясь убедить меня отступиться:

– Умоляю тебя, богиня, не дай моему мужу умереть… Он нужен моим детям.

– Но ты тоже нужна своим детям! – отвечаю я.

Эринии по-прежнему хранят молчание. Я перевожу взгляд на Тисифону, но она отворачивается и смотрит в другую сторону. Зато Алекто и Мегера не сводят с меня прищуренных глаз. Им не нравится то, что я говорю.

– Вы не понимаете? Это несправедливо! – Я говорю всё громче и громче, но Мегера перекрикивает меня, дав наконец волю своему гневу:

– Всё, хватит! Сказано тебе: мы не можем! – Она распахивает глаза и скрипит зубами.

Я вспоминаю, как они с Алекто смеялись над бедной Алкестой, как до этого ради забавы бросали камни в двух беззащитных душ. И мне вдруг хочется поколотить их.

Мегера, будто прочитав мои мысли, наскакивает на меня и начинает дёргать за одежду:

– Глупая девчонка, ты не понимаешь, что так Аид раскроет твой план? Он ведь захочет узнать, как ты разбудила эту несчастную, и поймёт, что ты украла дорон из его дворца… Он накажет тебя! – Мегера толкает меня, и я чуть не падаю на землю.

Об этом я не подумала. Аид узнает, что я украла дорон. Может, оставить всё как есть? Я стою неподвижно, глядя на души вокруг нас, и мне приходит в голову простая мысль. Даже если он узнает о краже – что ещё он может мне сделать? Какое наказание может быть страшнее того, что я уже отбываю?

Алкеста тем временем снова погрузилась в безмолвное беспамятство. Она смотрит по сторонам, широко открыв рот и заткнув руками уши. Мне надо бросить её здесь навсегда, лишив справедливости, которую она заслуживает? Тогда чем я лучше всех остальных богов, думающих только о своих интересах и постоянных ссорах друг с другом?

Я набираюсь смелости и снова обращаюсь к Эриниям:

– Вы всё это время только и делали, что твердили мне о справедливости. По-вашему, это справедливо? Разве вы не должны наказать этого эгоиста?

– Мы наказываем только за преступления против кровных уз, – говорит Тисифона. До сих пор она молчала, держась в стороне, а теперь подошла ближе и серьёзно смотрит мне в лицо. Она хочет напугать меня, но мне кажется, что я читаю в её глазах глубоко запрятанное чувство беспомощности. – Вся эта история с Алкестой нас не касается. Никто не совершил преступления, разрывающего кровные узы. А ты не суй свой нос в дела, в которых ничего не понимаешь.

Я выдерживаю её взгляд, решив не сдаваться:

– Хорошо. Если эта история вас не касается, почему вы так не хотите отвести Алкесту к Аиду? Может, боитесь, что он узнает, что это вы помогли мне украсть дорон?

– Послушай, мы просто хотели… – говорит Тисифона, хватая меня за руку.

Я не успеваю дослушать её. На меня набрасывается Алекто и сбивает с ног. Я вижу над собой её зловеще выпученные и совершенно белые глаза с закатившимися зрачками. К ней присоединяется Мегера. Она так низко наклоняется надо мной, что, кажется, вот-вот разорвёт меня на клочки:

– Как ты смеешь угрожать нам и подвергать опасности равновесие загробного мира?!

– Мегера, Алекто! – в отчаянии кричит Тисифона, бросаясь на сестёр и пытаясь оттащить их от меня. – Она царица загробного мира, что вы делаете?!

– Говорила я тебе, не надо доверять этой глупой девчонке! – визжит Мегера, пока Алекто отталкивает Тисифону, со всей силы ударив её по лицу.

Тисифона набрасывается на сестру, хватает её за волосы и тащит подальше от меня. Десятки змей из её головы, вцепившись в руки Алекто, кусаются и плюют в неё чёрной слизью.

– Смотри, это всё из-за тебя! – кричит Мегера прямо мне в ухо.

Я пытаюсь столкнуть её с себя, но гнев сделал её мощной, как вековой дуб.

– Отпусти меня, Мегера! – кричу я.

С моих губ слетает лишь слабый шёпот. Эриния тянет руки к моему лицу. Мне страшно. Сейчас она исцарапает меня, изуродовав навсегда. Я зажмуриваюсь и поднимаю руки к глазам, чтобы защититься, и чувствую, что она уже не так сильно давит на меня. Сильный рывок отрывает от меня Мегеру, я открываю глаза и вижу, что они все втроём висят в воздухе надо мной. Эринии дерутся, сплетясь в такой плотный клубок, что мне трудно различить, кто из них кто. Они рвут друг другу крылья и раздирают когтями грудь.

Самое время бежать. Воспользовавшись моментом, я смотрю по сторонам: где Алкеста? Её нигде нет. Я встаю и оглядываюсь на реку. Она там, у берега, смотрит, как высаживается новая партия теней.

– Алкеста! – кричу я, но мой голос тонет в визге Эриний.

Я несусь к ней, на бегу доставая рог с дороном. Должно быть, почувствовав запах крови, она тут же подходит ко мне.

– Я отведу тебя к Аиду, – размышляю я вслух. Потом делаю несколько шагов назад, как будто хочу уйти, и она следует за мной. Я чуть поднимаю рог и размахиваю им в воздухе. Алкеста подходит ещё ближе. – Пойдём! Аид должен услышать твою историю.

Эринии продолжают сражаться в воздухе. Алекто с тяжёлым стуком падает на землю. У неё оторвано одно крыло. Но она тут же встаёт и, взвившись в воздух, обрушивается на сестёр.

Они не замечают меня. Я бегу в лес, к тропинке, ведущей к дворцу Аида. Следом за мной на запах дорона идёт Алкеста.

Быстро добравшись до дворца, я прохожу мимо больших дверей во двор. Алкеста следует за мной, напевая странную монотонную песню. Я оборачиваюсь и протягиваю ей руку, чтобы ускорить шаг. Она смотрит на рог, который я крепко держу в руке, и, немного поколебавшись, кладёт свою руку в мою. Её рука проходит сквозь мою ладонь. Я пытаюсь сгладить неловкость улыбкой и повторяю:

– Пойдём.

Мы идём вдоль портика и вскоре оказываемся перед большой лестницей, ведущей в тронный зал. Мы собираемся подняться наверх, когда я замечаю вдалеке Аида, идущего в нашу сторону. Я останавливаюсь.

– Что происходит? – спрашивает он в замешательстве. – Что ты здесь делаешь? И почему эта тень преследует тебя?

Я молча жду, когда он подойдёт ближе. У него взъерошенные волосы и усталый взгляд, но грудь распирает как у бесстрашных гордых героев, которых люди изображают на вазах. Я пытаюсь загородить собой сжавшуюся у меня за спиной Алкесту. Аид бросает на неё презрительный взгляд.

– Кто это? – спрашивает он и только теперь замечает у меня в руках рог.

Я опускаю руки, пытаясь спрятать дорон, но слишком поздно.

– Что ты ещё натворила? – спрашивает Аид таким тихим голосом, что кажется, будто звук долетает до меня из какой-то глубокой пещеры.

– Нам нужно поговорить.

– Я спрашиваю: что ты ещё натворила?

– Нам нужно поговорить! – повторяю я, крепко хватая его за руку.

Мой жест удивляет его так же сильно, как и меня. Мы стоим на месте и смотрим друг на друга, поражённые этой внезапной близостью. Глаза у него темнее затвердевшей на солнце лавы Этны. От их взгляда у меня перехватывает дыхание.

– Нам не о чем разговаривать, – говорит Аид, высвобождая руку. – Ты не можешь здесь делать всё, что тебе вздумается! Отведи эту душу назад!

– Нет, ты выслушаешь меня! Её не должно здесь быть!

Аид разражается громким смехом.

– Перестань, Персефона. У меня и так дел предостаточно, мне некогда играть в твои игры, – говорит он, поднимаясь по лестнице, и добавляет, указывая на рог с дороном: – И постарайся не доставлять мне лишних хлопот!

Меня не пугает его властный голос. Алкеста заслуживает справедливости. В конце концов, я тоже её заслуживаю. Я бегу за ним. Заметив это, он оборачивается и с удивлением смотрит на меня.

– Ты царь загробного мира, ты обязан её выслушать, – выпаливаю я.

Аид, слегка прищурившись, смотрит на Алкесту. Она с улыбкой склоняет голову.

– Выслушай её, Аид…

– Нет.

– Ты ведь сердишься на меня… Она тут ни при чём. Ты наказываешь её вместо меня.

– Персефона права. Эта душа ни в чём не виновата. – Голос Тисифоны у нас за спиной гулким эхом разносится по коридору. Я вижу на её лице следы битвы. Сёстры в неистовой ярости расцарапали ей кожу и вырвали клок волос, но она, кажется, не замечает этого. Она подходит ближе и мрачно смотрит на Алкесту, не удостоив меня даже взглядом. – Её не должно быть здесь, но мы, Эринии, ничего не можем изменить.

– Отведите её на суд мёртвых… – отвечает Аид.

– Она не совершила никакого преступления. Она сама жертва.

Аид тяжело вздыхает и смотрит по сторонам, словно ищет подмогу. Его глаза встречаются с моими, но он быстро отводит взгляд. Мгновение спустя он снова смотрит на меня. На этот раз дольше. Я стараюсь справиться с гневом и показать, что готова быть сговорчивой и покладистой. Мне нужно его уговорить.

– Выслушай её, Аид, – настаивает Тисифона.

Она была против моего решения, но потом вступила в битву с сёстрами, сражаясь за меня и Алкесту. Я поворачиваюсь к ней с благодарной улыбкой. Тисифона избегает моего взгляда.

– Хорошо. Пойдёмте, – неожиданно соглашается Аид.

Не скрывая раздражения, он отворачивается и поднимается по лестнице. Если бы не Тисифона, он бы, наверное, никогда не согласился поговорить со мной. Я уверена, он всё ещё сердится на меня за то, что я отпустила Сизифа. А мне хочется напомнить ему, что вообще-то это я должна злиться, что это меня притащили сюда против моей воли и не собираются отпускать.

При каждом шаге из-под его длинного чёрного плаща выглядывают крепкие мускулистые икры.

– Входите, входите, – ворчит он. – Послушаем, что она хочет нам сказать.

В тронном зале стоит непривычный грохот, напоминающий рёв водопада. Он доносится из большого бассейна с дороном. За короткое время в нём прибавилось столько жертвенной крови, что она стала переливаться через край. Зачем люди совершают столько жертвоприношений? Может, это имеет какое-то отношение к моей матери и храму в Элевсине?

Аид усаживается на трон и принимает величественный и суровый вид. Люди никогда не видели владыку подземного царства, но им удалось довольно точно воспроизвести его образ в скульптурах и на вазах. На мгновение я представляю себя рядом с ним на какой-нибудь фреске или барельефе. Мне кажется, я почти вижу себя.

– Говори, тень, – громогласно приказывает Аид со своего трона, глядя на Алкесту хмурым, но внимательным взглядом.

Я подхожу к ней и медленно вливаю дорон ей в горло. Потом бросаю пустой рог на пол. Алкеста в ужасе оглядывается по сторонам, а увидев Аида, падает на колени и склоняет голову в знак уважения:

– Я всегда была почтительна к богам, владыка загробного мира. Будь добр к моей бедной душе.

– Почему они говорят, что тебя не должно здесь быть?

– Смерть моего мужа Адмета огорчила бы Феба Аполлона. Но Мойры всё равно требовали дань. И тогда я умерла вместо него.

Аид молчит и сосредоточенно смотрит на Алкесту. Тисифона рядом со мной укоризненно качает головой.

– Когда наступил назначенный день, я обмыла тело проточной водой. Достала из кедровых сундуков свою лучшую одежду и украшения. Я украсила алтари Весты гирляндами, собрала без плача и вздохов веточки мирта и отправилась к брачному ложу… – Дрожащий голос Алкесты срывается, она тихо плачет, но быстро собирается с силами и продолжает: – Я подошла к брачному ложу, ложу нашей любви… и залила его горячими слезами. А потом снова и снова возвращалась к нему, чтобы попрощаться.

Аид бросает на меня быстрый взгляд. Его чёрные глаза будто пронзают меня насквозь. Я смущаюсь и отворачиваюсь.

– Я попрощалась с детьми. Они цеплялись за мою одежду, плакали и умоляли остаться. Прощайте, дети, пусть вам и вашему отцу ещё долго светит солнце! – Алкеста снова умолкает, и зал погружается в скорбную тишину, нарушаемую лишь шумом дорона, который беспрерывно наполняет бассейн с жертвенной кровью. – Умирая, я крепко прижала к себе детей, в последний раз вдохнув такой знакомый и родной запах. – Алкеста утирает слёзы.

Я отворачиваюсь. Я больше не могу слушать эту несчастную женщину и выносить это душераздирающее зрелище.

– Я умерла рядом с мужем… Он плакал, держал меня в объятиях и умолял не уходить. Но было уже поздно: я согласилась, чтобы смерть пришла и забрала меня! Я медленно превращалась в пустую тяжёлую оболочку в его руках, а он умолял, чтобы я не оставляла его.

– Он просто не захотел умереть! – кричу я.

Мой гнев прорывается наружу, сломав все преграды. Почему Алкеста должна расплачиваться за решения капризных богов и эгоистичного мужа? Я выхожу в центр комнаты и встаю перед троном.

– Этот человек стыдливо избежал смерти и продолжает жить. Он ушёл от судьбы, убив свою жену. Гениальное решение! – кричу я, со злостью глядя на Аида. – Интересно, он сможет найти другую женщину, которая в нужный час умрёт вместо него? Сможет убедить новую жену пожертвовать собой ради него?

Аид, подняв руку, просит меня замолчать. Я понимаю, что поддалась гневу. Мне нужно успокоиться. Я приглаживаю волосы и провожу рукой по вспыхнувшим щекам. Я слышу, как рядом со мной мечется Тисифона. Кажется, она тоже хочет что-то сказать, но сдерживается.

Алкеста снова начинает говорить, чуть повернув голову в мою сторону:

– Умирая, я взяла с мужа два обещания: попросила его больше никогда не жениться и любить наших детей так, как любила их я. – Она опускает глаза и говорит тихим голосом, сама не веря своим словам: – Он сказал, чтобы я не беспокоилась: я и после смерти останусь его женой, как была при жизни. Он до конца своих дней будет носить по мне траур.

– Но почему именно ты? – снова не выдерживаю я, хоть и говорю уже более спокойным голосом. – Неужели не нашлось никого другого, кто мог бы умереть за него?

– Адмет попросил об этом своих родителей, – с усталой улыбкой отвечает Алкеста. – Они уже старые, и других детей у них нет. Но они отказались. Они слишком дорожат теми немногими годами, что им остались… Поэтому пришлось мне.

Выходит, Алкеста смогла оставить своих детей сиротами, а родители Адмета не захотели пожертвовать собой, чтобы спасти единственного сына. Если бы я была на земле, я бы попросила Зевса немедленно испепелить их молниями. Я больше не могу сдерживаться:

– Я часто слышала, как люди в старости жалуются на усталость и призывают смерть! А потом, когда им представляется возможность умереть и спасти этим сына, они идут на попятную.

Аид наконец выходит из молчаливой задумчивости и обращается прямо ко мне:

– Персефона, людям всегда мало отпущенной им жизни, и с приближением смерти старость уже не кажется такой утомительной.

– Но Алкеста намного моложе их!

– Разве смерть не одинакова для всех? Старые или молодые, все люди должны умереть. И никто из них не знает, будет ли он жить завтра. Никому из людей неведомо, в какой момент они отправятся к берегам великого Ахерона.

Тисифона кивает, а Алкеста снова замыкается в тихом жалобном плаче. Я становлюсь рядом с ней на колени. Она растерянно смотрит на меня. Я обращаюсь к Аиду, который наклоняется с трона, пытаясь понять мои намерения:

– Перед тобой мать, лишённая детей… и дочь, лишённая матери! – Я не совсем понимаю, что хочу сказать; мне просто надо вступиться за Алкесту. – Отпусти домой хотя бы её, – наконец договариваю я. – Хотя бы её!

Аид откидывается на спинку трона и закрывает глаза. Он крепко сжимает левый подлокотник, и я боюсь, что сейчас он набросится на меня. Но он продолжает сидеть с закрытыми глазами. По его лицу невозможно понять, о чём он думает.

– Теперь я знаю… с Сизифом я была не права, – шепчу я, и он тут же открывает глаза, поражённый моей смелостью. – Но это другой случай. Эта женщина действительно заслуживает того, чтобы вернуться домой. Она здесь по прихоти Аполлона.

– Люди часто умирают по прихоти богов…

– Но не она – её время ещё не пришло!

Меня кто-то трогает за плечо. Я понимаю, что Тисифона решилась вступиться за меня.

– Ты хотел, чтобы эта девочка помогала тебе править загробным миром… – говорит она Аиду. – Мне кажется, она может стать справедливой и заботливой царицей. Послушайся её.

– Я не хочу становиться царицей, – вставляю я. – Я хочу, чтобы Алкеста вернулась в мир живых к своим детям.

– Мы нарушим кучу договоров, Персефона… – вслух размышляет Аид, избегая смотреть мне в глаза.

– А как же Аполлон? Он подкупил Мойр, просто чтобы удовлетворить свой каприз, чтобы его друг побыл с ним ещё несколько лет. Он не думал о последствиях. Он решил за всех.

Аид поджимает губы, не скрывая своего презрения к Аполлону. Кажется, они не очень ладят друг с другом. Впрочем, Аид ни с кем не ладит.

– Хорошо, мы отправим её обратно, – быстро произносит он. – Твоё время ещё не пришло, Алкеста. Мы не можем принять тебя в нашем царстве.

Алкеста всхлипывает и снова начинает рыдать, целуя пол у себя под ногами. Аид величественно возвышается на троне. Но лицо у него доброжелательное, губы слегка приоткрыты в полуулыбке, а глаза, две чёрные жемчужины, кажется, сияют новым светом.

В сравнении с ним Аполлон с его идеальными чертами, светящейся кожей, сияющим луком и увитой лавром головой кажется наглым мальчишкой. Я внимательно смотрю на Аида, на его тёмные волосы, на его золотистую упругую кожу – и вижу перед собой мраморного колосса, гордо стоящего на пустынной равнине.

Он разводит руками и снова велит Алкесте идти. Она встаёт, поворачивается ко мне и Тисифоне, всё ещё не веря словам Аида, опускает голову и благодарит нас, обещая нам жертвоприношения и вечные хвалы. А потом выбегает из зала и, быстро спустившись по лестнице, несётся прочь от дворца. Я почти завидую ей. Для неё врата загробного мира открыты. Она может перейти Ахерон, её не остановит Цербер, а Харон не прогонит её обратно. Беги, Алкеста, снова обними своих детей, смотри, как они растут, всегда поддерживай их и радуйся вместе с ними.

Тем временем Аид медленно встаёт с трона и в задумчивости неспешными шагами подходит к бассейну с дороном.

Я пользуюсь случаем, чтобы поговорить с Тисифоной, которая наконец перестала избегать моего взгляда. И выражение лица у неё уже не такое напряжённое.

– Спасибо… – шепчу я. – Прости, если…

– Забудь, – быстро отвечает она. – Главное, что мы восстановили справедливость.

Мне стыдно за ссору, которую я спровоцировала между ней и сёстрами.

– А где Алекто и Мегера? – робко спрашиваю я.

Судя по царапинам на лице Тисифоны, бой был очень тяжёлый.

– Не волнуйся, – отвечает она с кривой улыбкой и пожимает плечами. – Мы не в первый раз ссоримся… Так уж мы устроены.

– В любом случае спасибо, что вступилась за меня. Я знаю, что была груба с тобой. Ты этого не заслужила.

Тисифона кивает с очень серьёзным видом и поднимает рог, который я уронила на пол. Спрятав его в складках одежды, она кивком показывает на Аида, как будто отправляя меня к нему.

Бог в молчаливой задумчивости смотрит на бассейн с дороном. Кажется, ему больше нечего сказать. Тисифона тихо выходит из тронного зала, и я остаюсь с ним наедине. Мне хочется поблагодарить его.

– Ты проявил сострадание к Алкесте, я не ожидала… – говорю я, подходя ближе.

Он слегка опускает голову, пытаясь скрыть улыбку:

– Ты просто не позволяешь мне проявлять сострадание чаще…

Я подбираю правильные слова, чтобы ответить ему, но он опережает меня:

– Я и к тебе проявлю сострадание: я не стану наказывать тебя за то, что ты украла дорон из моего зала.

Я молчу и всем своим видом стараюсь показать ему, что горжусь тем, что сделала. Я не собираюсь просить у него прощения.

– Зачем тебе дорон? – спрашивает он спокойным тоном.

– Я хотела узнать, что случилось с мамой, почему она до сих пор не здесь. – Я бросаю на него обиженный взгляд, но он остаётся невозмутимым.

– У неё всё хорошо, тебе не о чем беспокоиться.

– Ты знаешь, что происходит наверху, но не хочешь мне говорить, – добавляю я в надежде выпытать у него хоть какие-то сведения.

Но он меняет тему:

– Сегодня ты доказала, что достойна своей роли. – Аид наклоняется, касается рукой бассейна и погружает пальцы в чёрную жидкость. Он пускает круги по крови, подбирая нужные слова. – Я просто хочу, чтобы ты поняла, что это больше, чем любовь.

Я прижимаю руки к груди в нелепой попытке спрятаться. Я хочу убежать, хочу быстро спуститься по лестнице и укрыться в темноте своей комнаты.

– Этому месту нужно божество вроде тебя. Мудрое божество, способное вершить правосудие, как ты сегодня.

– С Сизифом я была не очень мудрой…

– Но ты быстро научилась, – возражает Аид. – Случай с Алкестой показал, что ты понимаешь, что справедливо, а что нет.

Я вдруг чувствую себя польщённой. Такой могущественный бог хвалит меня за то, что я сделала, а не за мою красоту. Это что-то новое.

– И всё равно это не моё место, – с упрямством говорю я. – Моё место – среди залитых солнцем полей. Там я вдыхаю жизнь во всё, к чему прикасаюсь.

– Любопытно, что тебя, вдыхающую жизнь, так заботят те, у кого больше нет жизни.

– Да, но создана я не для этого.

Аид выпрямляется и вытирает испачканную дороном руку о свой тёмный плащ.

– Ты жизнь или смерть?

– Я Кора, дочь Деметры, я несу жизнь нивам и людям, которые эти нивы возделывают.

– Ты Персефона, царица загробного мира. Ты заботишься о смерти и людях, которые её претерпевают.

Я не знаю, что ещё сказать. Я хочу убежать, но боюсь, что чувство неудовлетворённости, которое я испытываю, пойдёт за мной по пятам и станет преследовать меня везде, где я попытаюсь обрести покой.

– Я знаю, что Эринии показали тебе Тартар. Ты побывала в глубочайших безднах моего царства и на берегах тёмного Ахерона. – Аид подходит так близко, что я чувствую его запах. Запах мокрой земли на рассвете. – Позволь мне побыть с тобой хоть немного, – шепчет он. – Пожалуйста, Персефона.

Я пячусь назад:

– Я… пришла только для того, чтобы поговорить с тобой об Алкесте.

– Я знаю, – отвечает он, надвигаясь на меня. – И я согласился на твои справедливые требования. Я заслужил свой шанс.

– Чего ты хочешь? – Мой голос дрожит от страха, что он может подойти ещё ближе. Я отступаю назад, чтобы увеличить расстояние между нами.

– Можно я покажу тебе самое красивое место в нашем царстве? Тебе понравится. Оно очень похоже на столь дорогие тебе цветочные луга.

– Ты хочешь сказать, что здесь есть такое место?

– Здесь можно найти многое из того, что есть на земле. Это царство не так уж сильно отличается от того мира, в котором ты жила.

– Ты отпустишь меня, если я проведу с тобой некоторое время?

– Позволь мне пока показать тебе то место. Пойдём со мной в Элизий.

– Только мы вдвоём?

– Только мы вдвоём.

– Обещай, что не обидишь меня.

В его глазах мелькает тень разочарования:

– Я тебя хоть пальцем тронул, с тех пор как ты здесь?

– Ни разу…

– Значит, и на этот раз можешь не беспокоиться.

– Когда?

Он быстро проводит рукой по волосам и смотрит на переполненный бассейн с кровью.

– Я должен сначала кое-что уладить… А тебе нужно отдохнуть. Возвращайся в свою комнату. Тисифона позовёт тебя, когда придёт время. – Он поворачивается ко мне спиной и уходит. Его фигура быстро исчезает из моего поля зрения, но что-то остаётся со мной, как будто он всё ещё здесь. Запах мокрой земли на рассвете.

Лунный свет проникает через полуоткрытое окно и рисует на полу комнаты длинные белые узоры. Они напоминают тени умерших, угрожающе тянутся ко мне, простирая руки к моей постели. Я сижу неподвижно, рассматривая узоры. В сумрачном воздухе медленно кружат крохотные пылинки и оседают на пол. Кажется, я сама сделана из пыли.

Я думала, Аид пошлёт за мной сразу после нашей последней встречи. Я думала, он сам придёт за мной с энтузиазмом ребёнка, который только что обнаружил тайный ход в тёмную пещеру и бежит рассказать об этом друзьям.

А вместо этого я сижу и жду его здесь, в тусклом полумраке пустой комнаты.

Сколько дней прошло? Взволнованное лицо Алкесты кажется мне лишь далёким воспоминанием. Она ещё совсем молодая и очень красивая. Интересно, что сказал её муж, когда она вернулась, как её встретили дети?

Я встаю, подхожу к приоткрытому окну и открываю его ещё немного, чтобы выглянуть наружу. Двор перед стенами дворца, обычно пустой и призрачный, теперь кишит душами, как площадь в Афинах во время Панафиней. Я наблюдаю за мёртвыми, прячась за непрозрачным пыльным стеклом. И вдруг вспоминаю, как смотрела из окна своего светлого дворца на длинную очередь женихов, терпеливо ожидавших, когда мы с мамой откажем им.

А теперь я беспомощно наблюдаю отчаяние смерти. Я так привыкла к этому, что тусклые лица умерших уже даже не удивляют меня.

Сразу за двором начинается луг асфоделей. Я никогда раньше не видела на нём столько теней. Они толпятся на лугу, срывают руками цветы и подносят ко рту. Среди них много страшно худых теней. Наклоняясь к стеблям, они откусывают лепестки асфоделей как изголодавшиеся животные.

Сколько их? Почему умирает столько людей? Может, на земле началась большая война? Может, это мама развязала войну? Может, она воюет с Аидом, и он поэтому не приходит за мной?

Я вздрагиваю от стука в дверь, отвлёкшего меня от моих мыслей. Не дожидаясь разрешения, в комнату с загадочным видом входит Тисифона, обеими руками прижимая к груди тёмные свёртки и маленькие вазочки, которые, кажется, вот-вот упадут на пол. Я спешу ей на помощь и складываю всё на низкий стол у двери. Впервые с тех пор, как я её знаю, на ней новый хитон. Не чёрный, а тёмно-синий. В нём она выглядит не такой страшной. Интересно, как бы она смотрелась в красивом белом пеплосе?

– Я видела, Аид вернулся во дворец… – говорит Эриния, оглядываясь с видом человека, который не хочет, чтобы его услышали. – Мне кажется, он скоро захочет тебя увидеть.

– То есть соблаговолит наконец снизойти до меня?

Тисифона бросает на меня любопытный взгляд и принимается расставлять пузатые и вытянутые вазочки, которые принесла с собой:

– Он отведёт тебя в Элизий, да?

– Он так сказал.

Эриния замирает и смотрит на меня с надеждой во взгляде:

– Тебе там понравится. Там всё не так, как здесь.

– И что там такого хорошего?

– Элизий очень похож на мир живых… Там всё в зелёных лугах, залитых солнечным светом. Там ты будешь чувствовать себя как дома.

– Это невозможно. У меня дома природа не только очень красивая, но и настоящая. А Элизий не больше чем выцветшая копия наземного мира.

Тисифона только пожимает плечами и, расставив вазочки, начинает разворачивать тёмные свёртки.

– Что там у тебя… – Я не успеваю договорить, как из тёмной ткани появляются сандалии с красивыми золотыми листьями и длинными шнурками, завязывающимися на лодыжках.

– Зачем ты принесла мне сандалии?

– Ты ведь не собираешься всё время ходить босиком, – ворчит Тисифона, с укоризной глядя на мои ноги. – На земле тоже уже никто так не ходит.

Я молча смотрю на сандалии, а Тисифона продолжает доставать что-то из свёртков.

– Смотри, какие серьги! Красивые, правда? – говорит она, поднося к моему лицу два золотых диска с головой Горгоны и мелкими волнами по краям.

Горгона, как и положено, страшная, но очень искусно выточенная. Серьги и вправду красивые.

– Я их не надену, Тисифона… Ты ведь знаешь, что серьги носят только замужние женщины.

Кажется, Эриния меня не слушает. Она как-то странно весела.

– Ты только посмотри на это! – восклицает она и, оскалив зубы в жутковатой улыбке, хватает ещё один чёрный свёрток.

Из свёртка появляется выгнутая дугой бронзовая фибула. На цепочке с неё свисает маленький гранат, на котором выгравировано «Самой красивой».

– Тисифона, чьи это вещи? Они принадлежали какой-то женщине, которую Аид похитил до меня?

Эриния растягивает рот в широкой улыбке, обнажив кривые жёлтые зубы:

– Садись, девочка. Пора привести тебя в порядок. – Она хватает стул рядом со столом и жестом велит мне сесть. Я, не раздумывая, подчиняюсь. Вещи, которые она мне показывает, прекрасны, и мне не терпится узнать, как они будут смотреться на мне.

– А что в этих вазочках? – спрашиваю я, касаясь узкого горлышка изящных вытянутых сосудов. Они украшены сценами из жизни богов и похожи на небольшие амфоры.

– В них бальзамы и масла, которые освежают кожу, – ответила Тисифона и, взяв одну из пузатых вазочек, зачерпнула пальцем её содержиое.

– Мы с подругами никогда не пользовались такими мазями… Они нужны смертным женщинам, чтобы казаться моложе.

Я помню, как Парфенопа однажды стащила из дома молодой женщины какие-то порошки, но Афина узнала об этом и уговорила нас не пользоваться ими. Нам, богам, сказала она, нет необходимости скрывать признаки старости, как это делают смертные женщины, нас и так не превзойти красотой.

Тисифона усмехается:

– В этих пузатых вазочках не мази, а косметические средства, и они нужны не только смертным женщинам. Они подчёркивают красоту.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, она размазывает мне по лицу что-то вязкое. Я пытаюсь увернуться, но она быстро хватает небольшой кусок угля и начинает натирать им брови, чтобы они казались гуще.

– Ты, дорогуша, конечно, очень красивая… но и у тебя есть над чем поработать… – приговаривает Тисифона. Она немного отходит, чтобы оценить результат своей работы, и удовлетворённо кивает: – Ты должна это видеть!

– У меня нет зеркала… Я его разбила, помнишь? – отвечаю я, дождавшись, пока она закончит мазать мне губы каким-то красноватым веществом.

Зря я его разбила. Так хочется посмотреть, как я сейчас выгляжу!

– Что ж, ничего не поделаешь, – бурчит Тисифона. – Придётся тебе положиться на мой вкус…

Я слушаю и перевожу взгляд с её жёстких седых волос на морщинистое лицо с тёмными мешками под глазами. Положиться на её вкус? Я скорее положусь на вкус Цербера.

– Разверни-ка вот это… – говорит Тисифона после минутного молчания, кивнув на свёрток, лежащий передо мной. – Хотела, чтобы ты увидела конечный результат, но раз тебе так не терпится, можешь посмотреть сейчас. – Она заплетает мне волосы в тонкие косички и соединяет их золотыми кольцами, а я быстро хватаю свёрток и открываю его. В нём лежит маленькое круглое зеркало с длинной ручкой. Я подношу его к лицу.

– Но что… – бормочу я, испугавшись собственного отражения. Я словно вижу себя впервые в жизни. Тисифона сделала мои черты более чёткими, подкрасила брови, соединив их одним густым мазком, как сейчас делают смертные женщины, и подчеркнула губы слоем тёмной пудры – они теперь намного заметнее и более пухлые под слоем светлого порошка. Глаза, обведённые толстой чёрной линией, кажутся намного больше. А сама я выгляжу гораздо старше. Я, не двигаясь, смотрю на своё отражение, и на мгновение мне кажется, что я вижу в зеркале не себя, а маму. Я действительно очень похожа на неё.

– Вот увидишь, Аиду понравится! – восклицает довольная собой Тисифона.

Я поднимаю взгляд от зеркала и в замешательстве смотрю на неё. Аид? Это для него она посыпала мне лицо порошками и умастила мазями? А все эти средства? Их создают, чтобы женщины чувствовали себя красивее или чтобы они нравились мужчинам?

– Я уверена, он заметит, что ты стала ещё прекраснее! – смеясь, добавляет Тисифона.

Я молчу и снова перевожу взгляд на зеркало и на его тонко обработанную ручку с изображением Афродиты, богини красоты. Она подняла руку вверх, будто приглашая меня посмотреть на своё отражение и стать ещё красивее, чтобы нравиться другим.

– Зачем женщины это делают?

Тисифона слегка наклоняет голову, пытаясь понять мой вопрос.

– Я хочу сказать… зачем они пользуются косметикой?

– Как видишь, это проделки Афродиты… – отвечает Тисифона, кивнув на изображение на ручке зеркала. – Так женщине легче завоевать мужчину, которого она любит.

Афродита всегда была против того, чтобы я хранила целомудрие. Она пыталась убедить меня не обращать внимания на желание моей матери и выйти замуж. Представляю, как бы она сейчас обрадовалась, увидев, что меня тут разукрасили, чтобы доставить удовольствие Аиду.

Я бросаю зеркало на стол и начинаю расплетать косы, которые Тисифона так тщательно убрала в причёску.

– Ты что делаешь?!

– Я никого не хочу завоёвывать, – бормочу я и провожу пальцами по волосам, чтобы быстрее расплести косы. – Мне некого любить, и я не хочу никого любить. Я и без Афродиты знаю, какой я должна быть. Я не хочу становиться красивее для Аида. – Кажется, я сейчас лопну от злости. Я чувствую себя нелепо со всей этой красотой на лице и начинаю с силой тереть щёки.

Тисифона разводит руками и замирает, не сводя с меня глаз.

– Помоги мне убрать с лица эту дрянь! – кричу я, вскакивая на ноги.

Тисифона по-прежнему не двигается с места.

– Но ты такая красивая… – бормочет она, не то удивлённо, не то разочарованно.

– Убери эту дрянь с моего лица!

Всё ещё озадаченная, Тисифона подходит ближе и принимается тереть мне глаза большими шершавыми пальцами. Я наконец расплела косы и теперь как можно сильнее взлохмачиваю длинные волосы.

– Персефона, я не хотела тебя расстраивать…

Я резко отворачиваюсь и начинаю убирать разбросанные по столу драгоценности в большие чёрные свёртки, в которых они хранились.

– Иди сюда, у тебя тут ещё на лице… – Она высовывает большой тёмный язык и проводит им по ладони. Я с ужасом смотрю на неё, но остановить не успеваю: её мокрая рука ложится мне на правую щёку.

– Тисифона, спасибо, не надо больше… – Я пытаюсь отойти от неё, но она всё трёт мне лицо ладонью.

– Можно?

Мы обе подпрыгиваем от голоса у нас за спиной и поворачиваемся к двери, которая так и осталась открытой. Аид предстаёт перед нами во всём своём величии. Входя, он слегка наклоняет голову. В вопросительном взгляде едва заметно странное веселье.

– Персефона, можно тебя побеспокоить? – спрашивает он с примирительной улыбкой.

– Что тебе нужно? – сухо отвечаю я.

Заметив, что Тисифона снова облизывает свою ладонь, я делаю пару шагов назад.

– Я хочу показать тебе одно место в моём царстве, которое…

– Ты говорил об этом несколько дней назад.

С его лица исчезает улыбка. Он молчит и смотрит на Тисифону, застывшую посреди комнаты с поднятой рукой. Смущённо улыбнувшись ему, Эриния начинает переставлять на столе вазочки и драгоценности.

– Я был занят… У меня были дела… – говорит Аид извиняющимся тоном.

Я решаю воспользоваться его слабостью, чтобы попробовать отказаться от приглашения:

– Ну, а мне тем временем расхотелось идти с тобой.

– Я же говорил: мне сначала нужно было уладить…

Я не слушаю его. Я уже поняла, что происходит.

– Деметра ведёт с тобой войну, да? – Я выпаливаю этот вопрос в надежде увидеть какую-нибудь решительную реакцию, получить какое-то объяснение.

Но Аид по-прежнему невозмутим:

– Нет никакой войны, Персефона.

– Тогда можешь мне объяснить, почему умирает столько людей?! – кричу я, подняв руку к открытому окну. – Думаешь, я ничего не вижу?

Тисифона прижимает к груди свои свёртки и выскальзывает из комнаты. Одна вазочка падает на пол, но Эриния делает вид, что не замечает её.

– Теперь мы одни. Скажи мне правду.

Вместо ответа он закатывает глаза и фыркает. Потом поворачивается ко мне спиной и идёт к выходу.

– Уже уходишь? Что так?

Аид останавливается:

– Я просто хотел тебя немного отвлечь. Но тебе, как видно, это не нужно. – Он опускает голову и выходит из комнаты. Я борюсь с искушением наброситься на него и измолотить кулаками его широкую спину. Но потом почему-то иду за ним следом.

– Я не собираюсь вечно сидеть и пылиться в этом дворце!

– Ну, тогда пойдём… – спокойно отвечает Аид, не оборачиваясь.

Он молча спускается по лестнице, а я иду за ним, не зная толком, что мне делать. Пока я пыталась понять, какую стратегию выбрать, мы уже пересекли двор и вот-вот выйдем за большие дворцовые ворота.

– Хорошо, пойдём! – наконец кричу я, смирившись.

Он оборачивается, смотрит на меня и улыбается. У него на щеке появляется небольшая ямочка. Я не могу оторвать от неё глаз.

– Скажи, пожалуйста… – начинает он.

– Что?

– Что за цветные пятна у тебя на лице? – Аид разражается громким смехом, а я непроизвольно подношу руки к лицу, пытаясь скрыть следы косметики. Щёки у меня пылают от стыда.

– Я… Это Тисифона… – бормочу я как маленькая девочка. Я смотрю на него умоляющим взглядом в надежде, что он перестанет смеяться.

Он понимает и тут же принимает серьёзный вид:

– Пойдём, Персефона. Покажу тебе красоты твоего царства. – Аид отворачивается и, не сказав больше ни слова, выходит за порог дворца.

Я нервно оглядываюсь по сторонам и, чтобы хоть что-то сказать, банально комментирую всё, что вижу. Меня смущают долгие паузы. Я не знаю, сколько времени мы будем идти до Элизия, но надеюсь, что всё это скоро закончится и Аид настолько удовлетворится временем, проведённым со мной, что выслушает наконец мою просьбу.

Я не знаю, где мы. Мы прошли через несколько узких переходов в скале и сразу оказались на широкой тропе, которая привела нас сюда, в рощу сухих и голых деревьев, тянущих вверх длинные тонкие ветки. Некоторые деревья такие высокие, что я не вижу, где они заканчиваются. Я никогда раньше не была в этих местах, но мне кажется, что они не слишком отличаются от остального подземного мира.

– Ты сказал, что покажешь мне что-то новое, и вот мы здесь… в обычной темноте.

– Персефона, наберись терпения. Пейзаж скоро изменится, – сухо отвечает Аид.

Непохоже, что он горит желанием завязать разговор. Он поглощён своими мыслями и сосредоточенно смотрит под ноги, придерживая подол длинного чёрного плаща, очевидно, чтобы не помять. Я делаю робкую попытку спровоцировать его:

– Ты всегда такой молчаливый?

– Я не очень привык разговаривать… – Он быстро смотрит на меня и отводит глаза. Его взгляд потемнел.

Я вдруг вспомнила, что в те редкие минуты, когда мама говорила о нём, она называла его «невидимым». И теперь я понимаю почему. Я никогда не расспрашивала о нём, так как все боги предпочитают делать вид, что не знают его.

– Ты совсем одинок… – вырывается у меня.

– Не по своей воле, – раздражённо отвечает он.

Мне хочется узнать о нём побольше:

– Мы… ну, все, кто живёт на земле и на небе, мы практически не видим тебя…

– Я знаю. Я никогда не поднимаюсь туда.

– И мы все этому очень рады… – язвительно говорю я с полуулыбкой.

Он молчит, уставившись прямо перед собой. Кажется, я не слишком вежлива.

– Я хотела сказать, что…

– Я прекрасно знаю, что ты хотела сказать. Я привык, что вы все ставите себя выше меня.

– Ты не должен на это обижаться. Ты ведь бог мёртвых.

Он останавливается и смотрит на меня. Его глаза печальны.

– Я не выбирал, кем я должен быть. Так же, как и ты.

– Но у тебя есть собственное царство…

– У моих братьев тоже есть собственное царство. Зевс взял себе небо, Посейдон – море. Мне остался только подземный мир. Со временем я научился его ценить и теперь предлагаю его тебе.

Я собираюсь ответить ему, но что-то горячее падает мне на щёку. Я подношу руку к лицу: похоже на дорон. Ещё несколько капель крови падает со свода на лоб Аида. Самое время попытаться выяснить, что происходит наверху.

– Жертвенная кровь раньше текла тонкими струйками… – говорю я. – А сейчас она льётся с земли в подземный мир как дождь. Смотри! – Я тычу пальцем в свою щёку, испачканную кровью.

– Так бывает… – отвечает он, стараясь быть убедительным.

– Нет, не бывает, – возражаю я. – В нормальных условиях люди не совершают столько жертвоприношений. На земле идёт большая война, и могу поклясться, ты в ней участвуешь.

Аид не отвечает. Он снова отворачивается от меня и идёт дальше, как будто я ничего не сказала. Кажется, я попала в точку.

– Ты ведь тоже ненавидишь белый свет этой искусственной луны? – пытаюсь я сменить тему.

– Нет, я больше ненавижу огненные лучи солнца. Терпеть не могу, когда у меня горит кожа.

– Наша кожа не может сгореть, мы боги.

– Но она может нагреваться. Я предпочитаю прохладу полумрака, влажность земли.

– Я заметила. Ты пахнешь землёй… сырой землёй, какая бывает на рассвете.

– Ты тоже.

От удивления я даже останавливаюсь:

– Правда?!

– Да. Я заметил это сразу, как только впервые оказался рядом с тобой. Ты тоже пахнешь землёй, но сухой и плодородной… землёй, согретой солнцем.

– Видишь, какие мы разные!

Он оборачивается и снова улыбается. Мне уже знакомо это выражение его лица. Мне от него становится хорошо. Странно.

– Мы совершенно разные, – продолжаю я. – Как солнце и луна.

Он смеётся и прикладывает руку ко лбу:

– Скольких же вещей ты не понимаешь, Персефона!

– Ты не очень вежлив.

– Прости, – быстро говорит Аид, сразу став серьёзным. – Просто я думал, ты знаешь, что солнце и луна – брат и сестра.

– Но если…

– Гелиос с золотыми лучами доводится братом и любовником белорукой Селене.

Я молчу, пытаясь понять, куда он клонит, а он тут же добавляет:

– Всё в мире дополняет друг друга, Персефона. Противоположности существуют только в нашей голове.

Я хочу ответить, что противоположности существуют не только в нашей голове и мы с ним прекрасный тому пример. Но я лучше помолчу. Аид, воспользовавшись паузой, идёт дальше, продолжая рассуждать:

– Любовь и ненависть тоже родственники… они спокойно уживаются, и гораздо чаще, чем ты думаешь.

– Ну уж нет, – быстро возражаю я. – Можешь быть уверен, что я к тебе испытываю только глубокую ненависть.

– Вот видишь! – весело восклицает он. – Мы тоже дополняем друг друга, потому что я к тебе испытываю только глубокую любовь.

Я чувствую, как у меня начинают гореть щёки. Прежде чем он успевает заметить, что я покраснела, я закрываю лицо, играя волосами.

– Ход твоих мыслей зачаровывает, Аид. Ты мне напомнил тех странных людей, которые произносят длинные непонятные речи на городских площадях. Но ты не сможешь покорить меня словами.

Аид смеётся. Кажется, ему польстило сравнение.

– Я не хочу тебя покорять, – говорит он. – Это другое.

– В смысле?

Аид ломает тянущуюся к нему ветку и начинает вертеть её в руках.

– Вначале я думал, что ты просто будешь мне хорошей женой, скрасишь моё одиночество и принесёшь немного света в это тёмное место… – объясняет он спокойным и серьёзным тоном. – Но всё оказалось не так просто. Теперь я понимаю, что за твоим похищением стоит нечто большее и что мой выбор продиктован великой судьбой, которая должна была свершиться.

Я подхожу к нему и выхватываю из его руки ветку, с которой он играет:

– Ты продолжаешь говорить загадками, Аид. Говори прямо.

– Ты не можешь вечно оставаться дочерью Деметры. Ты царица этого места.

Я бросаю в него ветку. Он отступает, пытаясь увернуться, одновременно удивлённый и разочарованный.

– Хватит уже постоянно повторять мне, кто я такая и кем должна быть, – говорю я каким-то странно весёлым голосом; я думала, он будет звучать резче. – А теперь пойдём. Любопытно взглянуть на этот твой Элизий.

Местность вокруг нас постепенно меняется. Свод уходит всё выше и выше, и вскоре я перестаю его замечать. На равнину, которую мы пересекаем, медленно опускается холодный туман. Он постепенно становится таким густым, что я боюсь потерять из виду Аида, который идёт чуть впереди меня. Его широкие плечи сужаются, их очертания стирает туман.

– Персефона, иди сюда.

Голос Аида пробуждает что-то, что до сих пор было скрыто туманом. Всё вокруг вдруг начинает дрожать от долгих вздохов.

– Что происходит? – шепчу я.

Рядом со мной кто-то тихо всхлипывает. Я в страхе оборачиваюсь, пытаясь пробиться взглядом сквозь густой покров тумана. Вокруг вырисовываются огромные тёмные фигуры. Они похожи на монстров с распростёртыми объятьями.

– Не бойся, это всего лишь деревья. Мирт, – слышу я спокойный голос Аида.

Что-то вдруг касается моей руки. Я испуганно отдёргиваю её, но недостаточно быстро: я чувствую, как чьи-то пальцы переплетаются с моими. Это Аид.

– Нам здесь нельзя потеряться… – твёрдо говорит он. – Ты должна быть рядом со мной.

Его рука намного больше моей, которая, кажется, исчезла у него в ладони. Мне становится холодно. Мне кажется, что меня окружают жуткие тени. Где мы? Разве он не должен отвести меня в самое красивое место подземного мира?

– Не волнуйся, с нами ничего плохого не случится, – быстро говорит Аид, словно услышав мои мысли. – Это просто тени, они не злые… они, скорее всего, даже не замечают нас.

– Почему они плачут? Кто они?

Аид слегка сжимает мне руку, чтобы я подошла ближе. Я пристраиваюсь к нему сбоку.

– Мы в Долине слёз. Здесь среди зарослей мирта обитают те, кого жестокая любовь извела мучительными страстями. Как видишь, боль не оставляет их даже после смерти.

Вдали раздаётся женский плач. Его тут же подхватывают другие тени. Плач плывёт в тумане по матовому воздуху. Он так печален, что я невольно вспоминаю плакальщиц, ужасных женщин, которые на похоронах людей в отчаянии рвут на себе волосы и царапают лицо.

– Почему они не спят, как все остальные?

Аид ещё ближе притягивает меня к себе. Мне в нос бьёт запах мокрой земли. Я чувствую, как его рука сжимает мою.

– Потому что любовь иногда бывает разрушительной. Она не даёт человеку покоя, когда он спит, она не отпускает его, когда он умирает.

Справа от меня слышится долгий вой. Мне кажется, я вижу в тумане чьи-то глаза. Сердитые глаза, опухшие от слёз. Через мгновение они исчезают. Эти люди всё ещё страдают. Их погубила любовь, она перевернула их судьбу и обрекла на страшную смерть.

– Может, ты права, Персефона…

– В чём?

– В том, что избегаешь любви, желая навсегда остаться целомудренной.

Аид говорит, потупившись. Потом тяжело вздыхает. Кажется, он мучается той же болью, что и души вокруг нас.

Я не знаю, что ему ответить. Я просто хочу, чтобы весь этот холодный туман как можно скорее рассеялся.

– Пойдём отсюда… – умоляющим голосом говорю я.

Мы ещё не двинулись с места, как перед нами выросли две тени. Они подошли так близко, что я различаю их довольно хорошо. Это юноша и девушка. Они держатся за руки, как и мы.

– Кто вы? – спрашивает их Аид.

Они прижимаются друг к другу, напуганные нашим присутствием. Потом девушка начинает говорить, и её голос звучит так же звонко, как, наверное, звучал при жизни:

– Мы жили по соседству и полюбили друг друга. Но только после смерти смогли наконец быть вместе.

Юноша рядом с ней кивает и жестом, полным нежности и восхищения, зарывается лицом ей в волосы.

Эти две тени всё ещё кажутся живыми. Похоже, любовь, которая довела их до смерти, поддерживает в них жизнь.

– Как вас зовут? – с любопытством спрашивает Аид.

– Я Пирам, а она Фисба, – отвечает юноша с едва заметной улыбкой. – И мы наконец живём вместе, среди мирта, посвящённого Афродите. Нас больше не разделяет стена.

– Какая стена? – снова спрашивает Аид, бросив на меня быстрый взгляд, чтобы убедиться, что я слушаю.

У меня закрадывается подозрение, что он нарочно устроил эту встречу.

Фисба кладёт голову на грудь юноше. Он обнимает её и гладит по волосам.

– Мы с самого детства играли вместе в большом саду за нашими домами, – говорит девушка. – Наша жизнь была полна шуток, радости и приключений. Вместе с нами росла и наша любовь. – Фисба с понимающей улыбкой смотрит на наши сплетённые пальцы. Я делаю робкую попытку высвободить руку, но Аид мягко удерживает меня. – Сколько нежности, сколько желания было у нас! – продолжает Фисба. – Дни проходили незаметно, и мы были по-настоящему счастливы…

– Но наши семьи враждовали, – перебивает её Пирам. – Сколько любви было у нас – столько же ненависти питали друг к другу наши родители.

– Они запретили нам видеться. Мы пролили так много слёз… – вновь вступает Фисба и опускает голову, чтобы скрыть волнение.

– Мы жили в соседних домах, разделённых тонкой стеной… – подхватывает Пирам. – И мы нашли способ общаться, не встречаясь друг с другом… Мы проводили у этой стены дни напролёт.

– Наши голоса были нашим единственным утешением! – говорит Фисба, поворачиваясь к возлюбленному и пристально глядя ему в глаза. – Той стене мы доверили наши самые нежные признания…

Я смущённо отвожу взгляд, а Аид едва заметно гладит мою руку. Или мне это только кажется.

– Однажды ночью мы решили встретиться, – продолжает Пирам. – Мы ничего не могли с собой поделать. Наша любовь была сильнее нас!

– Наша любовь была очень сильной и очень несчастной… – вздыхает Фисба, всё так же глядя на Пирама; в её глазах появляются слёзы. – Может быть, я слишком рано вышла из дома? Я ждала тебя! Я ждала тебя, укрывшись накидкой, под шелковицей, как ты мне сказал!

Пирам хватает её за руку:

– Я нашёл на земле твою окровавленную накидку… Я думал, что ты…

– Роковая ночь! На меня напала львица, но она лишь ранила меня! Я не умерла! Я убежала от неё, но по дороге потеряла свою накидку…

Пирам издаёт отчаянный стон и падает на землю.

– Я думал, что потерял тебя навсегда, я думал, что виноват в твоей смерти… – говорит он сквозь рыдания. – Ведь это из-за меня ты вышла в ту ночь из дома… Я не мог этого вынести.

– И что ты сделал? – властным голосом спрашивает Аид.

– Я убил себя своим кинжалом, – отвечает Пирам, внезапно перестав плакать. – В его глазах появляется новый свет, и это пугает меня. Я вижу глаза безумца. – Она умерла из-за меня… Она никогда больше не будет моей. Я никогда больше не увижу её, никогда не услышу её нежные слова, прислонившись к той стене в доме… Одна только мысль об этом сводила меня с ума.

Фисба хватает его и тянет к себе, пытаясь поднять. Она плачет и гладит его по щеке:

– Я была в безопасности, я была жива… но, когда я вернулась, ты был мёртв.

Меня пробирает дрожь.

– И ты тоже покончила с собой? – робко спрашиваю я.

Она поворачивается ко мне с широко распахнутыми глазами и кивает:

– Когда я нашла на земле его бездыханное тело, я убила себя его кинжалом. – Фисба плачет, а Пирам осыпает её лицо поцелуями, крепко прижимая к себе.

Аид слегка сжимает мне руку. Нам пора идти. Мы оставляем безутешно плачущих Пирама и Фисбу одних. Вскоре туман стирает их очертания, но их голоса продолжают звучать в воздухе и во мне.

Туман понемногу рассеивается, но я по-прежнему иду бок о бок с Аидом – не знаю, от страха или от грусти, которую оставила во мне история Пирама и Фисбы.

Они очень любили друг друга, и их любовь оказалась несчастной. А я всё равно немного завидую тому, что они пережили. Я даже не могла себе представить такой всепоглощающей любви.

– О чём ты думаешь, Персефона? – Аид поворачивается ко мне с дружелюбной улыбкой, и всё моё внимание полностью переключается на ямочку у него на щеке.

– Я думаю о Пираме и Фисбе… Разве мы, боги, можем завидовать людям?

– Ты завидуешь им?

– Да, немного, – искренне признаюсь я.

– Их история слишком трагична, тебе не кажется? Чему тут завидовать?

Я предпочитаю не отвечать. Не хочу, чтобы он меня неправильно понял и подумал, что мне вдруг тоже захотелось влюбиться.

– Когда мы придём? – пытаюсь я сменить тему.

– Мы почти у цели… Видишь скалу слева от нас? Элизий там, за ней.

Там, за ней?! Я смотрю на скалу. Она тянется рядом с нами так высоко, что я не вижу её конца. Я скольжу по скале взглядом до места, где она обрывается, образуя расщелину, из которой сочится тонкий луч света и падает на землю.

Аид показывает на этот луч, немного ускоряет шаг и тянет меня за собой.

– Ты готова снова увидеть солнце? – весело спрашивает он. Потом подходит к скале и с трудом протискивается в брешь.

Я иду за ним – и невольно подношу руку к глазам. Меня ослепляет мощный поток света. Я успела забыть, каким ярким бывает солнце. Как только глаза немного привыкают к его лучам, я начинаю осматриваться. Передо мной лежат цветущие луга и рощи, воздух ясен и чист. Горы величественно возвышаются над зелёными холмами, касаясь белыми вершинами безоблачного голубого неба. Свод подземного мира исчез за этой бескрайней высью. По воздуху плывут сладкие ароматы, а с цветущих высоких миндальных деревьев ветер срывает розовые лепестки.

– Я ведь говорил тебе, что это место очень похоже на тот мир, в котором ты жила раньше… – слышу я за спиной голос Аида.

Я делаю ещё несколько шагов, всматриваясь вдаль. Солнце заливает светом окружающие просторы и окутывает меня своим теплом. Я растираю озябшие руки, ставшие ослепительно-белыми под яркими солнечными лучами. У меня на глаза наворачиваются слёзы. Луг передо мной пестрит фиалками, нарциссами, красными, белыми и жёлтыми розами. Он манит меня к себе, и я несусь к нему по свежей траве, щекочущей лодыжки. Не удержавшись, я падаю на зелёный ковёр, раскинув руки среди душистых цветов.

– Я рад, что тебе нравится… – бормочет Аид.

Я поворачиваюсь к нему и весело смеюсь: пытаясь прикрыть кожу, он старательно натягивает на руки одежду, но, закрыв одну руку, обнажает другую. И при этом раздражённо мотает головой, убирая волосы, падающие на глаза.

– Какой ты неловкий! – кричу я ему.

Аид тут же выпрямляется и серьёзно смотрит на меня. Перестав растягивать одежду, он разглаживает её на груди руками.

И ты мне будешь говорить, что противоположностей не существует?! Взгляни на нас, Аид. Я задыхаюсь от радости под тёплыми лучами солнца, а ты кутаешься в одежду, мечтая о тенистой прохладе.

– Кажется, люди здесь счастливы! – беззаботно замечаю я, срывая фиалку.

У теней, радостно прогуливающихся по лугу, нет той маски отрешённости, которая застыла на лицах душ, блуждающих по лугам асфоделей. Одна из них даже обернулась, чтобы поприветствовать меня.

– Так и есть, – говорит Аид. – Это ведь Элизий.

– А почему они здесь, а не вместе со всеми?

– Потому что они заслужили это при жизни. В эту часть загробного мира попадают души мудрецов и героев.

Услышав последнее слово, я приподнимаюсь и сажусь на колени. Я брежу героями с самого детства. Они одни среди смертных способны вознести своё имя на вершину Олимпа. Они подобны богам, их подвиги воспевают аэды, покрывая их вечной славой и величием, приравнивая их к Олимпийцам.

Сколько раз мы с подругами мечтали о них! Я помню, как упросила маму поехать за тридевять земель в надежде встретить в море Ясона. Как бродила среди яблонь, представляя, что столкнусь с Гераклом, как воображала, что я Андромеда, прикованная к скале посреди моря, и ветер треплет мои кудри, а навстречу мне уже летит бесстрашный Персей.

– Познакомь меня с кем-нибудь из них, пожалуйста! – прошу я Аида, не в силах сдержать восторг.

Сделав несколько шагов мне навстречу, он протягивает руку, чтобы помочь мне встать, но я сама резко вскакиваю на ноги, убираю с хитона травинки и вплетаю в волосы маленькую фиалку.

– Хорошо, если ты так хочешь, я представлю тебя героям… хотя вид у тебя, конечно, не очень!

– Ты о чём? – резко спрашиваю я.

Он весело улыбается:

– У тебя на лице до сих пор следы от цветных порошков Тисифоны.

Я подношу руки к лицу и тру щёки, понимая, что делаю только хуже.

– Пойдём… Ты и так прекрасна. – Аид в очередной раз не упускает случая сделать мне комплимент. Я делаю вид, что не слышу, и быстро иду вперёд, обгоняя его.

– Я хочу познакомиться с самыми великими героями в мире! – кричу я, легко шагая по склону холма.

– Нам надо спуститься в долину, вон там… – доносится у меня из-за спины голос Аида.

Я оглядываюсь и вижу, как далеко ушла от него.

– Догони меня! – с вызовом кричу я. – Посмотрим, умеешь ли ты бегать так же быстро, как я!

Я со всех сил мчусь вперёд и по склону вниз. Слева от меня тянется огромное поле красных маков с густым кустарником и высокими кипарисами на заднем плане. Я бегу, ветер летит мне в лицо. На мгновение я снова оказываюсь на склонах Этны. Я свободна и ничего не боюсь.

Аид ещё очень далеко на холме. Он спокойным шагом идёт в моём направлении. Он даже не думает бежать за мной. Кажется, я вижу улыбку на его лице.

Я опускаюсь на колени в траву и чуть касаюсь пальцами цветущих маков. Они прекрасны.

– Бедная маленькая Кора, – говорю я самой себе, – на земле ты бы собрала немного цветов, чтобы украсить калаф на голове у мамы… а теперь…

Мне вдруг становится очень одиноко. Мама, где ты? Смогу ли я ещё когда-нибудь собрать цветы для тебя? Я встаю и поднимаю глаза к небу. Его ясная синева – всего лишь декорация. Где-то там, за солнечными лучами и хрустальным воздухом, скрывается свод подземного царства с его острыми скалами и свисающими корнями деревьев.

Я иду дальше, чтобы ещё оторваться от Аида. Я как-то слишком дружелюбна с ним в последнее время, а мне всегда нужно помнить, что это он во всём виноват. Это он разлучил меня с мамой и вырвал из моей прежней жизни.

Я всё ближе подхожу к кипарисам и густым кустарникам вокруг стройных стволов деревьев. Аид, наверное, и не увидит меня за тёмными ягодами на плотной паутине тонких веток терновника. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, идёт ли он за мной, но его нигде нет. Здесь такой полумрак, что я принимаю большие тёмные кусты за силуэты людей.

– Осторожно!

Вздрогнув от крика, я замираю на месте и только теперь замечаю, что у моих ног течёт небольшая река. Вода в ней такая прозрачная, какой я никогда не видела на земле, а дно должно быть очень гладким, потому что рука скользит по нему совершенно без препятствий.

– Ты чуть не упала… Осторожно!

С другого берега реки мне ласково улыбается женщина в богатом белом пеплосе и с убранными в причёску волосами.

Я не успеваю поблагодарить её. Женщина отводит взгляд и опускает руки в прозрачную воду. Зачерпнув немного, она подносит её к губам и пьёт, мечтательно закрыв глаза.

– Почему эта река такая тихая? – спрашиваю я.

Женщина открывает глаза, но, похоже, не видит меня. Она улыбается в последний раз и падает в воду. До меня долетают отдельные брызги, я чувствую несколько капель на лице. Женщина исчезла в волнах.

Я в замешательстве смотрю на кристально прозрачную воду. Потом подношу руку к лицу, чтобы смахнуть капли, и в ещё большем замешательстве смотрю на чёрные кончики пальцев. Ох уж эта Тисифона с её «косметикой»! Как хорошо, что я наконец могу смыть с лица эту краску раз и навсегда. Опустившись на колени, я медленно наклоняюсь с берега к реке. Вода очень холодная. Я набираю немного в пригоршню и подношу ко рту.

– Персефона! – раздаётся позади меня отчаянный крик Аида.

От неожиданности я теряю равновесие, но за мгновение до того, как я упаду в воду, он хватает меня и крепко прижимает к себе.

– Как ты? – испуганно спрашивает Аид.

Я вырываюсь из его объятий и прислоняюсь спиной к стволу кипариса.

– Да я-то хорошо. Если не считать того, что из-за тебя чуть в воду не упала!

– Вообще-то я только что спас тебя, Персефона.

Я смотрю на тихие воды ручья. Интересно, от чего он меня спас? Более спокойную и безопасную реку трудно даже представить.

– Персефона, это Лета.

У меня по позвоночнику пробегает холодная дрожь. Так это та самая Лета. Мы на Олимпе называем её «река забвения».

– К этим берегам приходят души тех людей, которым суждено вернуться на землю в новом обличье, – поясняет Аид, понизив голос. – Они пьют воду и забывают всю свою предыдущую жизнь. А потом бросаются в волны и возвращаются наверх, чтобы вновь узреть светила.

Выходит, некоторые души возвращаются на землю. Они перерождаются в новом теле и не помнят о своей прошлой жизни. Почему? Я смотрю на Аида в надежде, что он объяснит. Он подходит ко мне, прислоняется к тому же стволу и молчит.

– Здесь, в Элизии, души свободны, счастливы… – размышляю я вслух. – Зачем им снова возвращаться в тюрьму тела? Что заставляет их вернуться на землю?

– Некоторые души обладают качествами, в которых мир периодически нуждается. Поэтому на земле то и дело рождается новый герой, меняющий судьбу целого народа. Или появляется новый философ, новый мудрец, вдохновляющий людей на подвиги.

– Так значит, это всегда одна и та же душа, которая проживает новую жизнь в новом теле?

– Именно так. Все эти люди – инструмент одного единого блага.

Какие всё-таки удивительные создания люди. Смерть, которая их так угнетает, делает их живыми. Благодаря ей они меняют форму и могут жить снова и снова.

– Но ведь так бывает и со злыми душами… – говорю я. – Время проходит, и люди снова совершают те же злодеяния, как будто прошлое ничему их не научило.

Аид кивает и говорит очень серьёзно:

– Это правда. Качества, о которых я говорю, легко могут превратиться в свою противоположность. Иногда герой становится безжалостным убийцей, а мудрец – безумцем, увлекающим за собой толпу. Я ведь говорил тебе, Персефона: всё на свете дополняет друг друга. Но мы что-то здесь засиделись. – Он бросает на меня довольный взгляд, потом резко поворачивается и подаёт мне руку. Его фигура величественно возвышается надо мной, но я больше не чувствую страха. Я вижу добрый свет в его глазах. Но руку не даю. Я всё ещё не доверяю ему. Если я чему-то и научилась здесь, внизу, так это вставать без посторонней помощи.

– Давай знакомь меня со своими величайшими героями, Аид. Я готова.

– Но у тебя ещё следы краски на лице… – говорит он и под этим предлогом гладит меня по щеке.

– Это следы моей персональной битвы, – смеясь, отвечаю я и отвожу его руку, коснувшись на мгновение его тёплой гладкой кожи. – Я сражалась не хуже твоих героев. Я победила косметические средства Тисифоны и их льстивый зов.

Видно, что мои слова забавляют и в то же время удивляют его. Он смотрит на меня с восхищением, а я вдруг чувствую себя сильнее и старше.

– Пойдём! – кивает он.

Мы выходим из кипарисовой рощи, около Леты, и идём обратно на залитые солнцем луга. Аид показывает холм, возвышающийся справа от нас, и мы поднимаемся по его склону, увенчанному густым зелёным кустарником. По мере приближения всё отчётливее слышится мелодия песни, сопровождаемая напористым ритмом, а зелёное пятно вскоре оказывается беседкой, окружённой деревьями и увитой вьющимися растениями.

Из беседки выбегают два человека и с головокружительной скоростью, как разыгравшиеся кони, несутся прямо на нас. Их мышцы играют в лучах солнца от напряжения. Кажется, они соревнуются друг с другом.

– Это герои? – спрашиваю я, едва не лопаясь от восторга.

– Отойди, не стой у них на пути! – кричит Аид.

Я не успеваю сделать и шага, как один из них налетает прямо на меня. Его мощное тело проходит моё насквозь, и у меня леденеет кровь от холодной дрожи, пробежавшей по позвоночнику. Преодолев препятствие, тень продолжает бежать за своим соперником, получившим небольшое преимущество.

– Всё хорошо, всё хорошо! – восклицаю я, пытаясь быть убедительной.

Тем временем песни на холме звучат всё громче, а их темп становится всё более неистовым. Лёгкий ветерок приносит пьянящий аромат лавра. Я различаю лавровые ветки, оплетающие деревянную беседку под увитой плющом крышей. А потом узнаю деревья, растущие вокруг беседки. Это гранат.

У беседки тренируются несколько мужчин, остальные увлечённо спорят друг с другом. Чуть поодаль в углу свалены щиты, шлемы и мечи, в землю воткнуты длинные копья. На лугу свободно пасутся лошади.

– Любовь к оружию, которую они культивировали при жизни, не оставляет их и после смерти, – шепчет мне на ухо Аид. – Но здесь они не сражаются. В Элизии можно только наслаждаться миром и согласием и веселиться. – Он слегка касается моей спины, подталкивая меня в большую беседку.

Здесь среди благоухающих лавровых ветвей пируют сотни героев, хором распевая победные песни. Одни отбивают ритм мелодии ногой, другие аккомпанируют игрой на лире. Кажется, никто из них не замечает нашего присутствия, с радостью продолжая свой пир.

– Почему они не приветствуют нас? – удивлённо спрашиваю я.

– Они поприветствуют, если я их попрошу.

Я пробираюсь вперёд среди теней героев, которые поют, танцуют и наслаждаются вкусными яствами, а Аид продолжает рассказывать мне про Элизий:

– Среди них есть герои, которые погибли, защищая свою родину, есть те, кто особенно ловко обращался с мечом, но есть и прорицатели, дававшие правильные ответы, и те, кто, открыв новые боевые искусства, помогал своим товарищам побеждать. Многие из них оставили о себе вечную память в мире, а здесь удостоились вечного пира.

Я подхожу к одному из накрытых столов и дотрагиваюсь до фаршированного зайца. От него поднимается пар, распространяя восхитительный аромат. Другие подносы в изобилии уставлены самым разными блюдами и всевозможной жареной рыбой, завёрнутой в фиговые листья. В центре стола стоит кратер, в который тени юных героев опускают киафы, черпая ярко-красное вино.

Вино, еда, песни. В такую же атмосферу мы с подругами как-то погрузились на пиру у крестьян. Кажется, это было так давно! Конечно, их стол был намного беднее этого, но радушие и веселье были такими же.

– Смотри! – слышу я голос Аида.

На столе рядом с ним стоят подносы с горой хлеба и лепёшек с маком и кунжутом. Он многозначительно смотрит на меня и, опустив руку в большую миску с зёрнами пшеницы, играет ими, пропуская между пальцами. Я вдыхаю их едва уловимый аромат. Закрываю глаза и делаю глубокий выдох. Мы с мамой на залитом солнцем поле. Она прижимает меня к себе, а я одной рукой глажу колосья.

– Видишь, какое изобилие? – голос Аида возвращает меня к шумному пиру.

Я улыбаюсь ему и поворачиваюсь к большой круглой тарелке с фруктами. Яблоки, груши, инжир и миндаль. А в самом центре красуется красный спелый гранат. Я невольно тянусь к нему. Мне вдруг очень захотелось его попробовать.

– Помнится, когда я принёс тебе гранаты, ты всю корзину спустила с лестницы… – смеясь, говорит Аид. – А с этим что будешь делать? Неужели съешь?

Я в ужасе отдёргиваю руку и чувствую, как краснею от смущения. Что это я? Мне нельзя терять бдительность. Вот так поддамся общему веселью – и обязательно сделаю неверный шаг.

– Я хочу поговорить с кем-нибудь из них! – говорю я, чтобы сменить тему.

– Так вперёд, – с улыбкой отвечает Аид. – Тебе не нужно моё разрешение. Просто начни первой, и они поговорят с тобой.

Я двигаюсь между столами. Не так-то просто здесь найти собеседника: одни герои возбуждённо спорят друг с другом, другие слишком увлечены шумным застольем. Они смеются, бьют кулаками по столу в такт музыке, выпивают килики с вином или пускаются в импровизированные пляски с товарищами. Я стараюсь не задеть их и тем более не столкнуться: не хочу, чтобы кто-нибудь снова прошёл сквозь меня. Не хочу снова испытать этот жуткий холод.

Я медленно пробираюсь к более тихому месту, где герои спокойно полулежат, опершись на локти, и ведут весёлые беседы. Подушки, на которые они кладут руки, сделаны из очень дорогих тканей. Я такие видела только на Олимпе. Иногда среди мужчин я замечаю женщин, которые смеются и шутят с ними на равных. В мире живых женщинам не разрешается пировать вместе с мужчинами. Я никогда не понимала этого обычая у людей и рада, что здесь, под землёй, о нём никто не вспоминает. Некоторые женщины особенно привлекают моё внимание: их хитоны не прикрывают правую грудь. Это, должно быть, амазонки, грозные лучницы, подвиги которых воспеваются в военных песнях. Я с любопытством наблюдаю за ними, но предпочитаю не беспокоить.

Я иду дальше, прохожу мимо большой группы танцующих теней и замечаю в глубине беседки героя, который срывает лавровые листья и украшает ими голову. Кажется, он собирается уйти. Я наконец решилась. Я поговорю с ним.

– Герой, скажи мне, кто ты и почему стоишь здесь в одиночестве? – кричу я, пытаясь заглушить музыку. Потом подхожу ближе. Похоже, теперь он видит меня. У него почтительный и доброжелательный взгляд.

– Я Поллукс, богиня. Я скоро ухожу.

– В каком смысле?

– Я ушёл с пира, потому что скоро покину подземное царство.

Я невольно улыбаюсь. Он и в самом деле думает, что может уйти отсюда?

– Скажи, Поллукс, почему ты покидаешь царство Аида?

Он смотрит на меня смущённо, как будто не понимает вопроса:

– Потому что такая у меня судьба: вечно спускаться в подземный мир и потом возвращаться обратно на землю.

Его ответ озадачивает меня. Он это всерьёз? А вдруг он может помочь мне бежать?

– Как это? – с нетерпением спрашиваю я.

– По воле Зевса, – быстро отвечает Поллукс, кажется встревожившись из-за того, что я могу поставить под сомнение его уговор с верховным богом. – Я разделяю эту судьбу с моим братом Кастором. Когда его убили, я стал молить Зевса, чтобы он и мне разрешил умереть.

– И Зевс услышал твои молитвы?

– Великий Кронид даровал нам смерть пополам. С тех пор я отдаю половину своей жизни брату. Каждый день мы сменяемся здесь по очереди. Когда он открывает глаза, я их закрываю. А когда закрывает он – я снова вижу свет солнца.

Я ищу нужные слова, но не успеваю достойно ответить. Поллукс прощается и уходит, направляясь к большому лугу позади него. Он оборачивается в последний раз и, бросив на меня безмятежный взгляд, подносит руки к лицу. Как только он закрывает ими глаза, его тень растворяется в воздухе. Сейчас где-то здесь, должно быть, появился его брат Кастор.

– Ну что, успела познакомиться с Диоскуром? – Аид подходит ко мне сзади, откусывая от лепёшки, политой зелёным соусом.

– Он рассказал мне о судьбе, которую разделил с братом: смерть пополам…

– Неплохо сказано. Так решил твой отец.

– Судя по его рассказу, мой отец может быть очень отзывчивым. Жаль, что он заботится обо всех, кроме меня…

Аид не отвечает, нервно проглатывая остатки лепёшки. Потом быстро вытирает рот рукой и улыбается:

– Скажи, Персефона… ты хочешь встретить кого-нибудь, кто и вправду достоин зваться героем?

Я киваю.

– Тогда не трать тут время… Пойдём со мной, я покажу тебе настоящих героев. Тех, которые творят историю.

– Ты говоришь о быстроногом Ахилле? Или о Тесее? Или, может, о непобедимом Геракле?

– Нет, – отвечает он со скучающим видом. – О них ты слышала тысячу раз… А вот знаешь ли ты настоящих героев?

Меня немного раздражает его тон. Он разговаривает со мной как с ребёнком, которому нужно всё объяснять.

– Конечно знаю. На земле о них много рассказывают. Троянская война…

– Нет, пожалуйста, я не могу больше слышать о Троянской войне, – перебивает меня Аид и указывает на тени вокруг себя. – Настоящие герои, Персефона, это воины, безымянно павшие в бою. Их подвиги теряются в непрерывном потоке времени, их имён не помнят ни аэды, ни боги… но это они меняют историю. Вот с этими героями мне нравится разговаривать.

– Хорошо, хорошо, познакомь меня с кем-нибудь! Послушаем, что скажут эти твои безымянные герои.

Аид, кажется, доволен моим ответом. Он быстро подходит к юноше, который стоит справа от него, попивая вино из килика. Вид у них такой, будто они давно знакомы друг с другом. Наверное, Аид специально подстроил эту встречу, как тогда с Пирамом и Фисбой в Долине слёз. Он, видно, решил, что, послушав некоторые истории, я стану более сговорчивой и доброжелательной.

Тем временем юноша спокойно кивает в ответ на слова Аида. Потом подходит ко мне. Он очень молод, но у него телосложение воина, который вырос, защищая других. Он широкоплеч, его мускулистые ноги защищены кожаными поножами, а грудь закрыта искусно украшенной бронзовой кирасой. Он так высок и строен, что вполне заслуживает изображения на дорогом керамическом сосуде.

– Богиня, для меня большая честь говорить с тобой… – произносит юноша, опустив голову.

Я отвечаю, что мне не терпится услышать его историю. Он поднимает на меня глаза и с почтением улыбается. В его тёплом взгляде чувствуется нежность, которая никак не вяжется с бронзовой бронёй его доспехов. Но когда он начинает говорить, в его глазах появляется грусть:

– Когда надвигается опасность, ещё больше сплачиваются семьи, люди ещё активнее объединяются в общинах, защищают жизнь своих товарищей. Так и я до самого конца защищал всё, что у меня было. Фивы, священная крепость Кадма, были моим городом. Я защищал его, чтобы спасти свою семью, свою общину и своё войско. Я защищал Фивы, чтобы спасти их.

К нам подходит Аид. Он молчит и внимательно слушает. Юноша после минутного колебания продолжает:

– Наш отряд был посвящён Эроту. Сто пятьдесят пар воинов, соединённых узами святой клятвы. И поэтому непобедимых.

– Каждый из вас сражался бок о бок с товарищем… – вставляет Аид. – Самая настоящая армия связанных душами.

– Это была выигрышная стратегия, – кивает воин. – Потому что ты смелее в бою, когда у тебя есть такой стимул сражаться. Моя задача была сохранить жизнь ему, а он должен был спасать меня. Мы бесстрашно шли в бой, помогая друг другу.

– И ты защищал его до последнего? – шепчу я прерывающимся от волнения голосом.

Лицо юноши озаряется нежной улыбкой.

– До последнего, – отвечает он. Его голос тоже дрожит от слёз, но он берёт себя в руки, тряхнув головой и решительно проводя рукой по броне. – Когда я увидел приближающихся к нему врагов, у меня из груди вырвался львиный рёв. Он долетел до неба, перепугав всех богов на Олимпе. Но никто из них не мог вмешаться: Мойры уже решили нашу судьбу.

Мне захотелось оказаться там, на поле битвы рядом с ним, чтобы упросить Мойр изменить своё решение.

– Небо было свинцовым, – продолжает юноша. – Несколько дней шёл дождь, и земля превратилась в вязкую грязь. Он лежал на спине, а враги прыгали на его теле, втаптывая его в чёрную воду.

Пир идёт своим чередом. Кто-то танцует, кто-то отбивает ритм кулаком по столу, кто-то роняет тарелки, они разлетаются на тысячу осколков, и все вокруг заливаются смехом. А воин, стоящий передо мной и полностью погрузившийся в свой рассказ, как будто не замечает всей этой суматохи, словно он всё ещё там, на поле боя.

– Я убил двоих голыми руками. А потом схватил друга за прекрасные светлые волосы и вытащил из воды. Он был весь в грязи, но ещё дышал. Я старался вернуть его как мог. Наконец он открыл глаза и с трудом улыбнулся мне. А я вспомнил летние ночи, когда мы, обнявшись, смотрели на бескрайний небесный свод. В те ночи улыбка на его губах расцветала без всяких усилий, и она была ярче всех звёзд, сиявших над нами.

Я подношу руки к глазам, чтобы не расплакаться. Мы привыкли сверху наблюдать, как люди ведут свои бесконечные войны. Мы принимаем чью-нибудь сторону, болеем за любимых героев, иногда вмешиваемся в битвы. Но нам неинтересны их истории, их жизнь. Все эти воины для нас – лишь кусочки большой мозаики, составляющие войско, и мы видим издалека только сложившийся рисунок. А сейчас я как будто смотрю на эту сцену снизу, как если бы была среди них. И я не могу выносить их боль.

– Я почувствовал сильный удар в спину. Во мне застряло копьё. Моё тело стало щитом для него. Глазами, полными любви, он смотрел, как я умираю, и улыбка таяла на его губах.

Это и есть жизнь людей? Это и есть любовь? Вместе сражаться за жизнь, зная, что рано или поздно один из вас уйдёт?

– Да утешит тебя то, что ты умер у него на руках…

– И я бы ещё тысячу раз так умер.

– Он ещё жив?

– Он ещё жив. А я жду его здесь, чтобы снова увидеть его улыбку.

Юноша отворачивается, берёт кубок с соседнего стола, подносит его к губам и в последний раз пристально смотрит на меня. Его распухшие от слёз глаза светятся гордостью. Он уходит, чуть махнув на прощание рукой.

Я больше не могу слушать эти истории. Я больше не могу терпеть эту боль. Смерть слепо обрывает человеческие жизни. Она бездушна. Она даже не видит того, что ломает. Она надвигается неумолимо, навеки разделяя любящих людей.

Аид хочет мне что-то сказать, но я быстро иду к выходу из беседки, мне нужно побыть одной. Я налетаю на тень, и меня снова до костей пробирает ледяной холод. Пытаясь избежать столкновения с ещё одной тенью, я ударяюсь о стол и проливаю вино. Выбравшись из беседки, под лучами солнца я даю наконец волю слезам.

У меня перед глазами встаёт лицо Алкесты, согласившейся умереть, чтобы её муж продолжал жить. Я вспоминаю Пирама и Фисбу, которые не захотели жить друг без друга. И эти двое воинов под стенами Фив… Я как будто вижу их прощальное объятие. Люди ради любви готовы пожертвовать самым ценным, что у них есть, – жизнью.

А мне никогда не испытать этого чувства. Я и не знала, от чего отказалась, решив навсегда остаться целомудренной.

Ко мне подходит Аид и кладёт руку мне на спину. Я раздражённо отхожу в сторону и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Его глаза блестят, а лицо напряжено в попытке скрыть волнение. Он тоже потрясён тем, что только что услышал.

– Ты принимаешь их боль… ты чувствуешь её как свою. Это твой величайший дар, и именно это привело тебя сюда, – говорит Аид. – Это должно было случиться, понимаешь? Я похитил тебя, Персефона, но я всего лишь орудие в руках судьбы!

Я набрасываюсь на него и начинаю молотить его кулаками в грудь.

– Хочешь сказать, что ты тут ни при чём?! – кричу я. – Хочешь, чтобы я думала, что я сама виновата в том, что ты похитил меня?

– Я не по своей воле влюбился в тебя! – кричит в ответ Аид, сжав мои руки в своих и вплотную приблизив лицо, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я уже говорил тебе… за несколько дней до того, как я похитил тебя, я вдруг почувствовал жар в груди.

– Опять ты с этой идиотской историей… Хватит! На кого ты пытаешься свалить вину, Аид?

Я вижу, что он подбирает слова, глаза у него мечутся из стороны в сторону:

– Я никогда не говорил тебе об этом, потому что не хотел, чтобы ты подумала, что моя любовь неискренна… Я действительно чувствую к тебе то, что чувствую.

– Перестань ходить вокруг да около, Аид! Говори прямо, пожалуйста.

– Это чувство… у меня было такое ощущение, будто меня пронзила стрела. Мне кажется, именно так чувствуют себя люди, ставшие жертвами любви. И с того самого момента я люблю тебя больше, чем себя.

Стрела. Стрела, которая делает людей рабами любви. Стрела Эрота. Я без сил падаю в траву и закрываю глаза руками. Это Афродита. Это она приказала своему сыну Эроту пустить стрелу в Аида и сделать так, чтобы он влюбился в меня. Ей никогда не нравилось решение моей матери. Она не хотела, чтобы я оставалась целомудренной. Она хотела, чтобы я тоже была беззащитна перед её любовными ловушками.

– Это Афродита… – шепчу я.

Я вспоминаю, как она в нашем дворце вместе с моими подругами смеялась над женихами, просившими моей руки. Я вспоминаю её лицо, когда она увидела, как за меня сражается Арес, её тайный любовник. Она сгорала от ревности. Она уже тогда задумала бросить меня в объятия Аида?

– Это любовь, Персефона! Боги, люди – мы все бессильны перед стрелами Эрота.

Я слушаю Аида – и в памяти всплывает образ мальчика с пухлыми щеками и лукавым презрительным взглядом. Я вспоминаю, как он насмешливо смотрел на нас, когда мы с Афиной и подругами встретили его в лесу. Я вспоминаю стрелу, выпущенную в глубокую расщелину в земле. «Это похоже на одну из тех щелей, через которые солнечный свет проникает в тёмное царство Аида», – сказала тогда Лигейя. Знала бы она, как была права.

– Если действительно во всём этом виноваты эти двое… – шепчу я, поднимаясь на ноги, – и если ты действительно любишь меня, тогда… тогда отпусти меня.

Аид подходит к растущему рядом дереву, левой рукой срывает большой гранат, встаёт на колени и протягивает его мне. Он смотрит на гранат так, будто от этого фрукта зависит вся его жизнь.

– Останься со мной, Персефона. Я дарю тебе моё царство и всю мою любовь. Навсегда, – говорит он, протягивая мне блестящий на солнце гранат. – Не отказывайся, Персефона. Подумай о томящихся здесь душах, подумай обо мне!

Высоко в небе раздаются душераздирающие крики. Музыка в беседке резко обрывается, и на нас обрушиваются три тёмные фигуры. Это Эринии. Жутко крича, они спускаются на луг. Их лица искажены от ужаса. Из беседки выглядывают встревоженные герои.

– Аид! – кричит Тисифона. – Ты срочно нужен в устье Ахерона!

Я никогда не видела её такой измождённой и испуганной. Аид бросает гранат на землю и вскакивает на ноги:

– Что случилось?

– Кто-то нарушил законы твоего царства! – она нервно проводит острыми пальцами по длинным чёрным морщинам на лице. – Кто-то вошёл в подземный мир живым!

Это мама! Это она, я уверена. Она здесь, она наконец готова к войне, чтобы спасти меня!

Я хочу подробнее расспросить Тисифону, но Аид опережает меня.

– Заберите Персефону с собой! – кричит он Эриниям и смотрит в небо. – Мне нужна колесница, мне нужно как можно скорее добраться до Ахерона!

У подножия холма появляется колесница Аида и мчится прямо на нас. Четвёрка чёрных коней несётся яростным галопом, из огромных ноздрей вырывается пар. В мгновение ока она достигает вершины холма, едва не сбив меня с ног, и замирает в нескольких шагах от нас, свирепо глядя мне в лицо.

Мне вдруг становится очень страшно. Я уже видела всё это.

Луг вокруг меня пестрит цветами. По воздуху плывёт сладкий аромат фиалок, крокусов и нарциссов. Я собираю цветы. Солнце стоит высоко в небе, и где-то там недалеко мои подруги. Я снова на склоне Этны. И меня вот-вот похитят. Аид затащит меня в свою колесницу, а его кони умчат меня в подземное царство. Я снова задыхаюсь, и надо мной смыкается земля.

Я пытаюсь ухватиться за Тисифону, но теряю равновесие и падаю на землю. Всё вокруг темнеет. Я слышу только ржание коней Аида.