Мы сидели с Мордюковым в кабинете и обсуждали план дальнейших действий. Я рассказал ему о своих подозрениях и догадках, о связях Сальникова и странных совпадениях, которые слишком уж хорошо выстраивались в одну линию. Он слушал внимательно и много кивал, а потом, как всегда, похвалил:

— Ну, Яровой, у тебя нос, как у гончей, — сказал он, улыбнувшись. — Всё выведаешь, всё вытянешь.

Он, казалось, никак не мог привыкнуть ко мне как к сотруднику. Всё ещё смотрел на меня и удивлялся.

В это время зазвонил мой мобильник. На экране высветилось: «Физрук». Я поднял руку, показывая Семёну Алексеевичу, что пока нужна тишина.

— Алло, — сказал я, отходя к окну.

— Алло, Максим Сергеевич? Это Фёдор… Фёдор Евгеньевич, — взволнованно заговорил голос в трубке. — Крюков.

— Да, да, узнал, — ответил я.

— Вы просили сообщить, если Катя выйдет со мной на контакт. Так вот, — говорил он торопливо, — она вышла.

— Вышла? — я насторожился. — Неужели? Когда?

— Ещё два дня назад. Она позвонила. Но я вам тогда не сообщил — боялся, что если вы её сразу попытаетесь найти, она снова сбежит.

— И что дальше? — спросил я.

— А сегодня… Я уговорил её на встречу, — продолжал Крюков. — Сказал, что у меня есть для неё важная информация. Она согласилась.

— И где она сейчас?

— Я знаю, где, — сказал он. — Я вам покажу.

— Фёдор Евгеньевич, — сказал я твёрдо, — ты лучше просто скажи адрес или скинь координаты. Мы сами разберёмся. Это дело полиции, а не гражданских.

— Нет, нет, — перебил он резко. — Прошу вас. Я хочу в этом участвовать. Я хочу видеть, как вы её схватите.

— Почему? — спросил я настороженно.

Такая заинтересованность всё-таки не могла не удивлять.

— Я вам всё расскажу. При личной встрече, — выдохнул он. Пожалуйста…. поверьте, вы не пожалеете.

— Хорошо. Где встретимся? Когда?

— Хоть сейчас, — ответил он. — Я жду вас.

— Где вы находитесь? В школе?

— Нет, не в школе, — ответил Фёдор. — На заброшенной швейной фабрике, на окраине города. Я буду ждать вас там.

— Почему такая локация? Что за конспирация? — удивился я.

— Я же говорю, всё объясню при встрече, — ответил Крюков. — Прошу, не спрашивайте больше. До связи. Приезжайте один. Я не хочу, чтобы моё имя где-то всплыло. Сами понимаете, через что мне пришлось пройти. Я помогу вам найти Катю, но при этом не хочу, чтобы в протоколах и сводках моё имя где-то фигурировало. Обещаете?

— Да, конечно.

— До встречи, Максим Сергеевич.

— Выезжаю, — ответил я и сбросил звонок.

Мордюков смотрел на меня вопросительно.

— Ну что? Максим, не молчи…

— План сработал, — улыбнулся я и вкратце пересказал разговор.

* * *

Заброшенная швейная фабрика торчала на окраине города — серые остовы бетонных коробок. Как оказалось, фабрика эта никогда и не работала, хотя комплекс задумали большой — сначала был долгострой, потом недострой, а теперь просто заброшка. Типичная история: начинали строить на переломе эпох, потом кризис, потом ещё один, и вот тебе — бетонный памятник несбывшимся надеждам.

Я подрулил к фабрике, въехал во двор. Осколки кирпича, кучи гравия, бетон, серый пыльный воздух. Всё припорошено тонким слоем ноябрьского снежка, который умрет завтра с первыми лучами солнца.

Я вышел из машины, не скрываясь — громко хлопнул дверью, огляделся.

— Я здесь, — раздался за спиной голос.

Я стоял на открытом пространстве, под светом холодного неба. Так, что подобраться ко мне незаметно не получилось бы.

Из-за угла вышел физрук. Походка уверенная, пружинистая — сейчас она совсем не вязалась с тем тревожным, сбивчивым голосом, что звучал у меня в трубке совсем недавно, и часа не прошло.

— Ну что, Фёдор Евгеньевич, — сказал я, выпрямившись. — Теперь мы одни. Абсолютно одни. Рассказывай.

— Да, конечно, — ответил он спокойно, лишь левое веко чуть дернулось непроизвольно. — Я могу отвезти вас прямо туда, где сейчас Катя…

— Вначале расскажи всё на словах, — сказал я. — А там решим.

Я стоял в непринуждённой позе, будто ничего не подозревал. Но расслабленным не был ни на секунду.

— Нет, — сказал он вдруг. — После… а сейчас… — сделал паузу и выкрикнул. — Ты поедешь со мной!

И в то же мгновение выхватил из-за спины огромный нож. Лезвие блеснуло и ударило в живот.

Поза моя была обманчива — расслабленность только кажущаяся. Я рванул в сторону, отбивая руку с ножом. Острие чиркнуло по куртке, распороло край. Правая рука по привычке уже выдернула пистолет, но Фёдор оказался быстрее — второй удар шёл тем же направлением.

В этот раз я не уворачивался. Принял удар. Нож вонзился — но не в тело. Острие уткнулось в бронепластину под одеждой. Глухо звякнул металл.

Я успел заметить в его глазах изумление — он не понял, почему я не падаю, не хриплю, не заливаюсь кровью. Почему огромный тесак не пропорол жертве брюхо.

А я уже двигался. Кулак врезался ему под челюсть, коротко, резко, точно. Удар отточенный и выверенный. От такого обычный человек падает сразу. Всё произошло настолько быстро, что пистолетом я так и не успел воспользоваться.

А Крюков после моего удара устоял.

Он покачнулся, вытер кровь с губы и снова атаковал. Передо мной был не тот испуганный учителишка, каким я его видел раньше. Это был другой человек — спортивный, выносливый, сильный. Настоящий боец.

Снова удар.

Уклон. Захват.

Я вывернул ему руку с ножом. Понимал — следующий удар он будет целить в горло, а не в броник. Пришлось выпустить пистолет из пальцев — иначе не успел бы среагировать. Он рванул, клинок сверкнул у самого лица, но я ушёл корпусом, подставил локоть, и металл скользнул по ткани.

Пистолет упал, звякнув о бетон. Я перехватил руку Крюкова, вывернул и заломал на болевой. Он извернулся, перекувыркнулся через собственную руку — гибкий, как червяк. Нож я всё-таки выдавил из его пальцев, но и он вырвался.

Клинок тоже глухо звякнул о бетонную крошку между нами. Теперь всё решалось за секунды — кто первый подберёт оружие.

Он подумал, что я брошу всё и полезу за пистолетом. Ошибся. Физрук молнией метнулся к ножу, нырнул вперёд, щучкой. А я — навстречу. Только не за оружием, а за ним. Ударил ногой, когда он был на уровне колена, остановил его, потом, не останавливаясь, врезал ботинком по голове.

Его откинуло в сторону. Я услышал хруст — будто сломали сухую ветку.

Удивительно! Он опять не вырубился.

Он в сознании, хотя кровь хлынула изо рта. Выплюнул зуб, поднялся — лицо перекошено, со звериным оскалом.

Федор снова пошёл в стойку, готовясь биться до конца. Но теперь пистолет уже был у меня в руке.

Бах! — первый выстрел. Пуля прошла у него возле уха.

Бах! — второй. От камня под его ногой отлетел осколок.

— Стоять! — крикнул я. — Следующий выстрел на поражение!

Он застыл. Медленно поднял руки. С разбитых губ стекала кровь, глаза сверкали злостью.

— Сука… — прошипел он. — Как ты узнал, что это я?

Он понял, что не застал меня врасплох, что ко встрече я подготовился. Лицо исказилось — то ли от боли, то ли от нестерпимого отчаяния и злобы.

— На землю, — приказал я. — Мордой вниз. Ноги скрестить, руки за голову, пальцы сцепить на затылке!

Он стоял, не шелохнувшись.

И снова выстрел прогремел, и пуля чиркнула слишком близко — задела подошву его ботинка. Он вздрогнул и нехотя подчинился. Сначала опустился на одно колено, не сводя с меня глаз, потом на другое. Медленно лёг на холодную землю.

Хилый снежок под ним скукожился от тепла тела. Я ногой отшвырнул нож подальше, подошёл, придавил коленом поясницу. Завёл руку за спину, взял в замок, на излом, и надавил. Он застонал — хороший знак.

Значит, контроль над его телом у меня.

— Шевельнёшься — и я тебя прикончу, — я защёлкнул на запястьях наручники, встал, сделал шаг назад.

— Встать, — приказал я.

Он поднялся медленно, зло сверкая глазами.

— Ну что, Федя Крюков, — сказал я. — Вот и финал.

— Ни хрена это не финал, Яровой, — прошипел он. — Ты не можешь меня арестовать.

— Это ещё почему?

— Потому что они погибнут. Они без меня умрут. Только я знаю, где они. Им самим не выбраться…

— Что ты несёшь? — нахмурился я.

Он хрипло засмеялся.

— Строков с дочерью… психолог… они все пока что живы.

Я видел по его глазам — безумным, со странным блеском — что, доставь я его в отдел, он и правда не скажет ни слова. Сейчас не девяностые, на него не надавишь физически. Хотя здесь, на пустыре, свидетелей нет, я мог бы выбить из него всё силой, но понимал — бесполезно. Этот тип закостенел в своём бреду. Если даже резать его на ремни, ничего не скажет, тварь.

Он стоял передо мной, с лицом в крови и пыли, и ухмылялся. В нём читалась уверенность. Заложники — это был его последний, самый сильный козырь, плюс его безумная вера в собственную власть.

— Что будем делать? — спросил я.

— Отпусти меня, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Ты же знаешь, что я не могу.

— Можешь, — произнёс он спокойно. — Ты жалеешь людей. Помогаешь. А я — нет. В этом твоя слабость… и моя сила, Яровой.

Он улыбнулся страшной, звериной улыбкой.

— Ты меня отпустишь. А я отпущу их. Обещаю.

— Слабо верится, — сказал я.

— А у тебя нет другого выхода, — ухмылялся маньяк, глядя мне прямо в глаза.

— Хорошо, — сказал я. — Я тебя отпущу. Ты отпустишь людей. А потом я тебя поймаю. И если ты меня обманешь и не выпустишь их — когда я тебя найду, то не буду арестовывать. Я тебя просто… убью. И не обещаю, что быстро.

— Посмотрим, — спокойно проговорил физрук.

— Почему ты стал таким, Федя? — спросил я.

— Каким — таким? — он посмотрел исподлобья.

— Монстром, — сказал я.

— А это ты у Строкова спроси, — процедил он. — Это он тогда держал меня в домике. Издевался. Сказал, что зажарит. Положил в мешок разрубленную собаку. Кровь капала из мешка, сквозь ткань — я до сих пор помню этот запах. А он говорил, что там человеческое мясо.

Он выдохнул, будто проглатывал комок в горле.

— Потом, когда я его взял, он во всём признался. Он не хотел меня ни убивать, ни есть. Но поздно. Я видел и знал именно это — и вырос таким, какой есть. Теперь он жрёт человечину, которую я ему добываю.

— Что это означает? — с недоверием переспросил я.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Он ведь сказал, что съест, в людоеды сам записался. За слова надо отвечать, Максим Сергеевич. По им же сказанному я и кормлю его человечиной. Самой лучшей, отборной. Приношу ему, а он не отказывается. Не дурак ведь — жить хочет. Он выбрал между смертью от голода и людоедством. Сам выбрал второе.

Я покачал головой.

— Всё нужно было решать по закону, — сказал я. — По закону.

— По закону? Так заявление от меня не приняли, менты не поверили. Пускай теперь пеняют на себя, — усмехнулся Крюков. — Сами вырастили, как ты говоришь, монстра.

— Нет, — сказал я тихо. — Так нельзя. Еще можно остановиться.

Он криво улыбнулся.

— А я даже благодарен, что всё так вышло. Все люди во все века делятся на баранов и хищников. Хищников мало, и их становится всё меньше. Я не хочу быть бараном. Никогда не хотел.

— Ты не хищник, Федя, ты… чудовище. Исчадие. Тебе вообще не место на земле.

Он усмехнулся, растянув губы, и кровь снова чаще закапала на старый бетон.

— У меня другое мнение, Яровой… К х*рам демагогию… А теперь давай, отпускай меня, опер, — процедил Крюков. — Или они сдохнут. Клянусь. А за слова, как я сказал, надо отвечать.

Я посмотрел ему прямо в глаза — он не блефовал, я в людях разибирался. Человек это или нет — пусть потом спецы разбираются, но сейчас этот монстр не врал.

Я подошел и молча расстегнул наручники.

— И ключи от тачки дай, — сказал Крюков.

Ключи я, так же молча, протянул ему в руку.

Пистолет не убирал — держал на линии, не давая ни малейшего шанса на рывок.

Он понимал, что я не дрогну. Но ключи от машины всё же забрал. Всё продумал, чтобы я не смог за ним проследить.

— И телефон, — сказал он. — Дай телефон. Ну!

Я протянул ему плоский аппарат. Он взял, обошёл меня дугой и скрылся за углом. Оттуда послышался звук открывающейся двери. Я прошел следом. Крюков сел в старый квадратный фургон, весь в ржавчине, с красно-рыжими вмятинами, словно от ран. Завёл двигатель и уехал, оставив за собой сизый след выхлопа.

Я постоял так, глядя ему вслед, потом достал другой телефон — запасной, который предусмотрительно взял с собой.

— Алло, Саня, — сказал я. — Всё пошло почти по плану. Объект выезжает с территории. Давай, твой выход. Не вздумай его брать — просто проследи, куда поедет. У него заложники, как я и предполагал.

— Да, Макс, сделаю, — бодро ответил Сальников.

Я выключил связь и пошёл в сторону города, ловить попутку.

* * *

За несколько часов до этого

Фёдор отпер дверь в подвал и спустился вниз. Замок на железной двери скрипнул, тяжело поддавшись. Он вошёл в камеру, где в полутьме сидел его старый враг — Геннадий Строков.

— Здравствуйте, Геннадий, — улыбнулся Крюков.

Строков дёрнулся, поднялся с лежанки, но подойти не смог — цепь, прикреплённая к лодыжке, натянулась и звякнула.

Фёдор всё так же улыбался. Он всегда называл пленника исключительно на «вы», будто издевался, подчеркивая своё классовое превосходство.

— У меня для вас сюрприз, Геннадий, — сказал он. — Гастрономический. Не обещаю разнообразия в рационе. Это по-прежнему человечина, но… в этот раз томлёная, под особым соусом.

— Чтоб ты сдох, сука! — прохрипел Строков, сжимая кулаки. — Ты убил её… ты убил, тварь… зачем?

— Вы про Катерину? — приподнял бровь Крюков. — А как вы думаете?

Он улыбался всё шире.

— Я делаю всё, чтобы продлить ваши страдания, Геннадий.

— Ты точно её убил… — шептал Строков, уже не веря, но всё ещё цепляясь за надежду.

— Не просто убил, — спокойно ответил Крюков. — Я принёс вам угощение.

Он подкатил к камере столик на колёсиках, на котором стоял дымящийся казан. Крышку он приподнял, но к пленнику не приближался — знал, что доведённый до отчаяния человек способен броситься, перегрызть горло, ударить чем угодно.

Казан открылся. Внутри лежала человеческая рука. На пальцах — тонкие колечки с зелёными камушками. Точно такие, какие когда-то носила Катя — под цвет глаз.

— Сука! — завыл Геннадий, с размаху ударил ногой по тележке и сам от движения упал. Та опрокинулась, горячее содержимое расплескалось по полу камеры.

— Зря, зря, — усмехнулся маньяк. — С этого дня вы на диете, Геннадий. Жаль… я хотел вас покормить мясом опера. Умелого, хорошего опера. Но ничего. Я его заморожу, припасу на потом. Когда вы будете подыхать с голоду, я скормлю его вам. Вы обожрётесь, у вас свернутся кишки, и вы сдохнете в муках.

Он рассмеялся. Смех был жуткий, хриплый. В его словах не было бахвальства — это звучало как план. Холодный, зловещий и продуманный до мелочей — не мечты, а маршрут.

Крюков развернулся, хлопнул дверью, заскрежетал замок.

Строков опустился на топчан, закрыл голову руками, сжал зубы. Плечи дрожали. Он не издавал ни звука. Только сидел, беззвучно рыдая.

* * *

Я стоял на дороге, ловил попутку и размышлял.

— Чёрт… чёрт… — выдохнул я сквозь зубы.

Настрой сбился, словно прямо над головой нависало предчувствие беды, огромное, серое, от которого не отмахнёшься. Из-за поворота показалась старая «девятка». Я вышел на дорогу, махнул рукой.

Пока машина приближалась, мысли лихорадочно крутились в голове. Всё складывалось в единую цепочку. Да, я вычислил людоеда — только он оказался не людоедом, а маньяком.

Первая ниточка потянулась к Крюкову со слов Сальникова. После его рассказа про заявление Феди и разговор со Строковым я понял — такой человек, как Крюков, мог быть убийцей. И не зря Строков пропал.

Когда я стал наводить справки, узнал, что Крюков, помимо физкультуры, вёл в школе факультатив по правилам дорожного движения. Ему выдали старую форму МВД — гаишную. Судя по всему, пуговицу именно от этой формы я и нашел в лесном домике. Старый образец.

Косвенная улика, но важная.

Я стал пробивать его по базам. Выяснил, что на нём числится фургон — японская праворульная «Тойота». Куплена в Приморском крае. Раньше принадлежала ресторану «Океан», который доставлял на свою кухню морскую рыбу. Соль и песок — всё сходилось.

А потом моё выступление по телевидению окончательно свело его с ума. Он понял, что я близко. И решил меня убрать. Но я был готов, ему было не уничтожить меня.

Но и я не схватил его. Потому что у него были заложники, я не мог рисковать жизнями людей. Правда, такие догадки тоже были — вот я и взял с собой Сальникова.

Несмотря на все его прошлые проделки, ему я доверял. В людях я разбираюсь.

Машина резко затормозила, потому что я встал прямо посреди дороги.

— Ты куда едешь⁈ — воскликнул из-за руля знакомый голос.

— Акбар… — сказал я, узнав.

— О, начальник! — обрадовался тот. — Извини, не узнал! Чуть не задавил тебя, Максим Сергеевич. Прости!

— Не до любезностей, Акбар, — бросил я, заскакивая на переднее сиденье. — Гони.

— Куда?

— Туда, — махнул я рукой.

— Сделаем! — без лишних вопросов притопил газу кавказец.

И тут тревожно заиграл мой мобильник. Напарник звонил.

— Алло! Макс, — в голосе Сальникова слышалось возбуждение. — Я выследил его! Он в старой части города, там, где дома под снос. Людей выселили, а кто-то остался жить. Он вошёл в один из этих домов. Сейчас вызову подкрепление. Улица Сосновая, пятнадцать!

— Погоди, Саня, — сказал я. — Дождись меня. Сделаем это тихо и вдвоём. Если он увидит полицейские машины, убьёт заложников. Поверь мне, ему терять нечего. Я с ним говорил. Это монстр… Ему убить человека, что муравья раздавить.

— Хорошо, — ответил он после паузы. — Тогда, может, я его один возьму? Ведь он уже там, и если заложники…

— Нет, Саша, ничего не делай, — сказал я. — Я скоро буду.

На том конце повисло короткое молчание, потом Сальников сказал тихо:

— Прости, Макс. Я всё-таки попробую.

— Нет, Саня, не лезь! — резко сказал я. — Ты можешь погибнуть. Он опасен.

— Ну, я не вчера родился, — усмехнулся он. — Так-то я капитан. И потом… может, я чувствую себя виноватым. Ведь это я когда-то поспособствовал тому, чтобы родить такого монстра.

Он замолчал, было слышно только его тяжелое дыхание. Я понял, что он говорил о Строкове:

— Он, — голос Сальникова дрогнул, — он заплатил мне. Не бог весть сколько, но… как человек в погонах, я поверил военному. Он сказал, что хотел просто припугнуть пацана — наглого, задиристого. Тот не давал ему жизни в школе, портил дисциплину. Всё это с людоедством, что он сказал — мол, шутка, поиграться хотел. Ну, конечно, виноват — это было похищение человека. Но я всё спустил на тормозах… Мы всё убрали в том домике перед приездом опергруппы — все верёвки, все следы. А заявление пацана, Крюкова то есть, выставили как фантазию.

Я молчал, слушая.

— И вот поэтому я подослал к тебе тех двоих, — сказал он. — Испугался. Думал, ты докопаешься до истины. Я просто хотел вывести тебя из игры, чтобы самому остаться на службе. Не убить, конечно, чем хочешь клянусь. Просто… отправить в больничку.

Пауза. Потом он тихо добавил:

— Прости, Макс. Если бы я знал, что он и есть убийца, я бы ни за что так не поступил.

— Проехали, Саня, — сказал я. — Ты же уже мне это рассказывал. Я понял, я тебя простил. Сейчас буду и….

— Нет, Макс, — произнёс он, и в голосе зажглась решимость, которая мне вовсе не понравилась. — Я должен искупить свою вину. Столько людей… всё из-за меня. Всё. Я пошёл. До связи.

— Стой! Саня! Не ходи! — крикнул я в трубку.

Но в ответ услышал только короткие гудки.

— Акбар! Разворачивай! — рявкнул я, сжимая до хруста телефон.