Сколько прошло часов, дней — Яна не понимала. Время потеряло смысл. Тусклая лампочка под потолком не гасла ни на минуту, и теперь девушка уже не знала, день за стеной или ночь. Всё её существование превратилось в сплошной кошмар, слитный, сплошной поток времени, нецикличного и ужасного.

Единственной отдушиной оставалось перестукивание с таинственным пленником за стеной. Но даже оно со временем стало наводить тоску. Эти бесплодные стуки только подтверждали её догадку — выхода нет. Если тот, кто там, появился здесь раньше неё и до сих пор не выбрался, то что говорить о ней — беспомощной и беззащитной женщине.

И всё-таки Яна старалась держаться, она не привыкла сдаваться.

Она всю жизнь учила людей бороться со страхом, со стрессом, противостоять неприятностям, а теперь сама оказалась в ситуации, где все её советы казались пустыми, словно вылущенная оболочка. Всё, что она когда-то говорила другим, теперь звучало в голове как ирония или вовсе насмешка. И только теперь она поняла, насколько тонка грань между жизнью и смертью. Никто, никто не знает, как поступить, когда смерть стоит буквально на пороге.

Но в ней был стержень — воля борца. Она с детства была такой. Вот и теперь Яна схватила железную кружку и стала ей скрести землю, копать. Копала с отчаянием, выцарапывала грунт под каменной стеной, той самой, за которой слышала стук. Землю сгребала и складывала под настил, что служил ей кроватью. Сломала ногти, содрала кожу на пальцах, но не останавливалась. Это была последняя надежда, но всё-таки надежда. А значит, останавливаться нельзя.

Под несущей стеной, как она уже знала, был бетон, фундамент уходил глубоко под землю, там подкоп сделать нельзя. Но под перегородкой — обычный грунт. Твёрдый, каменистый, но всё же он поддавался. С каждой минутой яма становилась глубже, а дыхание чаще. Пот заливал глаза, но Яна не останавливалась. И вдруг — она услышала шуршание из-за стены, но не такое, как их обычные стуки. Пленник за стеной тоже скреб. Копал навстречу.

— Эй! — крикнула Яна свистящим шёпотом. — Я тут!

Но ответа нет. Ее просто не слышно. И снова пленница наполняла кружку землей, пересыпая аккуратно под лежанку, чтобы людоед, если вдруг войдет, ничего не увидел. А дыру можно и прикрыть. Чем? Да хоть собой. Сесть в угол и закрыть собой.

И вот осыпь стала рыхлее, истончавшаяся земляная перегородка рассыпалась под ударом ее кружки. Образовалось отверстие.

Сердце застучало так сильно, что отозвалось в висках. Она выдохнула и почти прокричала:

— Эй… Вы меня слышите? Э-эй! Кто вы?

Из-под стены донёсся глухой, хриплый голос:

— Тише… Я такой же пленник, как и ты. Пленник этого монстра…

— Как вас зовут? Давно вы здесь? За что он так с нами? Он нас убьет? — сыпала психолог вопросами.

— Нам нужно что-то придумать. Мы должны выбраться. Один я не справлюсь.

— Говорите, что делать! — воскликнула Яна, прижавшись к стене, чувствуя, как из-под неё тянет теплом.

Значит, там, в соседней комнате — теплее. Она ощутила новый прилив надежды.

— Я расскажу, что делать. Но ты должна все выполнить в точности, как я скажу. Это будет трудно. Обещай мне… Чего молчишь? Слышишь?

Мужчина на секунду потерял терпение, хотя в его голосе чувствовалась смертельная усталость.

— Только мне кажется, что у меня нет сил, — пробормотала Яна, еле слышно. — Я совсем ослабла… он же почти не кормит меня.

— У меня есть еда, — вдруг сказал её новый сосед за стеной. — Нужно расширить проход. Я тебе передам.

Они копали вместе. Каждый со своей стороны. Земля сыпалась, пыль щекотала горло, и очень сложно было трудиться и не кашлять, не выдавать себя, но сил придавала надежда. Наконец, нора стала шире, и сквозь отверстие протянулась мужская рука. Крепкая, но испещренная морщинками. В пальцах — кастрюлька. Маленькая, больше похожая на металлическую чашку с крышкой.

— Держи, — сказал он.

Из кастрюльки поднималось тепло. Горячая пища — это что-то невероятное. Яна почувствовала аромат свежесваренного мяса, и у неё закружилась голова. Она ела жадно, с аппетитом, которого не чувствовала никогда прежде. Казалось, это самое вкусное, что ей доводилось пробовать за всю жизнь.

Если бы она только знала, откуда это мясо… Она бы не то что не прикоснулась — её бы вырвало тут же, лишь при запахе.

* * *

Один вопрос не давал мне покоя: кто подослал ко мне тех двоих — Тихонова и Репина, что погибли под колёсами фуры? Я вплотную занялся этим вопросом. Пробил дуболомов по базе, навёл справки, опросил родственников и выяснил их место работы.

Работали они на местной станции технического обслуживания. Я направился туда.

Мастерская находилась в старом боксе, в промзоне, среди однотипных гаражей. Над ржавыми воротами, покореженными от времени, белыми неровными буквами было выведено короткое «СТО». Когда-то свежая краска оставила потеки, словно кто-то плакал, рисуя эти буквы.

Рядом стояли покорёженные, полуразобранные машины — ржавые, ободранные. Куча старых лысых покрышек валялась сбоку, пахло отработкой, железом и сыростью. Всё как в девяностые — запах шабашной застарелой кустарщины.

Я открыл дверь и вошёл.

Подъёмников здесь не было — работали по старинке, через яму. На одной яме стояла какая-то отечественная развалюха, под ней кто-то возился. Доносился звук ударов по железу. Я подошёл ближе.

— Тук-тук, — громко сказал я и легонько попинал по колесу, чтобы привлечь внимание мастера.

— Не работает! — донёсся снизу голос с акцентом. — Не работает, закрыто всё! Уходите! Э-э…

— Акбар, ты что ли? — удивился я, наклоняясь и пытаясь заглянуть под яму.

Оттуда показалась знакомая смуглая физиономия с огромным носом.

— О, Максим Сергеевич! — обрадовался он. — Какими судьбами!

Акбар вылез из ямы, вытер руки ветошью и протянул ладонь. Я ответил рукопожатием, он обхватил мою руку обеими и почтительно потряс, чуть поклонившись — как дорогому гостю или как начальству, уж не знаю.

— Да вот, по делу пришёл, — сказал я. — А ты что, Акбар, подрабатываешь тут? Я думал, у тебя кафе своё, и тебе, ну, типа, хватает на хлеб с маслом.

Всё это я высказал совершенно искренне, действительно было любопытно.

— Да какой там! Так-то это моё СТО! — махал руками кавказец. — Вот, работники пропали, у-уф, паразиты! Шайтан их раздери, опять, наверное, на пробку наступили — бухают где-то, не дозвониться, найти их не могу! Всё, хватит — уволю их! Вот даже появятся, на коленях приползут, бог свидетель, уволю, э-эй…

— А работники твои — Тихонов и Репин? — спросил я, уже мрачновато глядя на Акбара.

— Ну да, Максим Сергеевич, — удивился тот. — Откуда знаете? Неужто в полицию они попали? Опять натворили чего? Если что, я не в курсах был! Акбар к криминальным делишкам отношения не имеет. Максим Сергеевич, вот даже кафе своим клянусь.

— Так нету их в живых, — прервал я его заверения. — Увольнять не придется. В ДТП погибли.

— Ай! Как в ДТП⁈ — Акбар всплеснул руками, будто хотел взлететь. — В смысле — погибли? Они мне ещё отработать должны! Я же им аванс выдал! Что за день такой?

— Успокойся, Акбарчик, — сказал я. — Люди погибли, а ты всё о долгах.

Он осёкся, опустил плечи.

— Ой, прости, Максим-джан… это я так, на эмоциях, — проговорил грустно. — Конечно, жалко парней. Работники они были… ну, не особо, но всё равно люди.

— Скажи-ка вот что… А ты за ними в последнее время ничего странного не замечал?

Он замялся, потом ответил, понизив голос.

— Это всё твой напарник, — произнёс он почти шёпотом. — Сальников. Он как-то приходил, что-то им там втирал такое. Шептались. После того разговора они долго совещались, улыбались. Говорили мне, мол, Акбар, если уволишь — не страшно. У нас, мол, другая работёнка есть — быстрая и денежная. Подкалывали меня, понимаешь, я же результатов требую…

Я нахмурился.

— Сальников, говоришь? Саша Сальников? Начальник УГРО?

Акбар кивнул.

— Он самый.

— И что за дело было у него к ним?

— Прости, Максим Сергеевич, не знает Акбар… Аллах видит, этого я не знаю. Вот у него и спроси, что он им предложил. И привет передавай от души. Испортил мне людей, и теперь я вообще один остался. Хотя… — он нахмурился, — не пойму я, как они в ДТП попали, если у них прав даже не было.

— Пешеходами встряли, — сказал я. — Машина их сбила.

— А, так это фура та, что двоих насмерть? Ну, по Щетинкина, у парка? У-уф! Слышал, слышал. Только не знал, что это про моих. Эх, вот так живёшь-живёшь, а потом Всевышний забирает, когда не ждёшь… Что за день такой, что за день…

Он тяжело вздохнул.

— Слушай, Акбар, — сказал я, — о нашем разговоре про Сальникова никому не говори. Я сам с ним порешаю. Ладно?

— Ладно, — кивнул он. — Нет теперь у меня СТО, нет дела. Столько заказов сгорело.

— Как нет? Найдёшь новых работников. И запустишься.

— Да где там, — махнул рукой Акбар. — Народ работать не хочет. Народ хочет только пить. Или зарабатывать, ничего не делая. Как там они говорят? Пассивный доход. Под лежачий камень…

Он грустно усмехнулся, мы попрощались, и я вышел из бокса, обдумывая услышанное. Всё сходилось. Яна заманила меня в тот безлюдный парк, а ведь она раньше мутила с Сальниковым. Похоже, они и теперь спелись и что-то провернули вместе.

Против меня…

Сальников-то явно не так прост. А может, он и есть наш людоед? Ну допустим, решил убрать меня, потому что я подбираюсь слишком близко. Что ж, посмотрим. Есть одна мыслишка, как вывести его на чистую воду.

Я вернулся на работу, но на душе было тяжело, будто на сердце булыжник подвесили. Теперь, проходя по коридорам ОВД, я за каждым углом видел предателя. Хотя нет, предатель был один — Сальников. Или не один? У Черноусова ведь тоже свой скелет в шкафу. Перед глазами стояла та записка, найденная у убитого наркомана: Андрей обвинял родственника, майора, в своей смерти. Черноусов тогда ловко её припрятал, умыкнул от следствия, будто и не было.

Я распахнул дверь кабинета. И застал там живописную картину — Сальников обжимался с той самой следачкой, которую я видел в первый день нашего приезда, у него же в кабинете в подобном ракурсе.

— Освобождаем помещение, — сказал я командным голосом.

Парочка вздрогнула, Сальников отдернул руки, а следачка с притворной невинностью поправила волосы — и оба они направились к двери.

— Подожди, Саня, — сказал я, останавливая опера. — Ты-то куда собрался? Это тебя не касается.

— А, ну да… — буркнул он и тут же спохватился. — Это ж мой кабинет.

— Вот именно, — проговорил я.

Он пробубнил в ответ что-то неразборчивое, но под моим взглядом притих. Следачка кокетливо глянула на него через плечо, улыбнулась и упорхнула, оставив запах духов в воздухе и следы помады на губах опера. Сальников смотрел ей вслед, пока дверь окончательно не закрылась.

— Всё ты никак не исправишься, — покачал я головой.

— Чего, ты мне мораль сейчас будешь читать? — усмехнулся он. — Такой уж я есть.

— Какой — такой? — спросил я, в упор глядя ему в глаза.

— Ну, сам видишь… женщин люблю.

— А ещё какой? Расскажешь?

— В смысле? Ты что, Макс? Говори прямо, чего ты хочешь сказать?

— Давай не здесь поговорим, — ответил я.

— А где?

— Отъедем на бережок. Перетрем с глазу на глаз.

Сальников напрягся.

— Что-то мне не нравится твой тон. Что случилось?

— Вот отъедем — и поговорим.

— Ну-у, ладно… — опер открыл шкаф и стал надевать куртку.

— А пистолетик свой в сейф положи, — добавил я спокойно.

— Это ещё почему?

— Так надо, — ответил я, не меняя выражения лица.

Он чуть помедлил, но подчинился. Снял кобуру, положил её вместе с пистолетом в сейф, провернул ключ, замок щёлкнул.

Мы вышли. Сели в машину и направились за город.

Всю дорогу мы молчали. Сальников явно гадал, что же именно я знаю. Я гадал, кто он на самом деле и что задумал. Но приём «с глазу на глаз», да ещё и в безлюдном месте, должен был сработать.

Мы выехали на берег реки. Тишина. Никого вокруг. Шорох воды о камни, лёгкий ветер. Только одинокая ворона на старом тополе с любопытством глядела на нас.

— Ну, говори уже, Макс, — нарушил молчание Сальников. — Что за представление ты устроил? Почему именно сюда?

— Я знаю, что вы задумали с Яной, что хотели провернуть, — сказал я прямо, глядя ему в глаза.

Он замер. Всего на секунду. Потом, будто спохватившись, натянуто улыбнулся и попытался изобразить расслабленность. Получалось плохо.

— Макс, ты это… ты что? — произнёс он с фальшивой улыбкой. — Ты о чём вообще?

— О ней. И о тех двоих. Репин и Тихонов, которых фура закатала.

Сальников перестал улыбаться:

— Загадками говоришь, Макс…

— Разве? Я-то их взял вовсе не за хулиганку, — сказал я.

Он нахмурился.

— Вот как…

— Ну, конечно. Делать мне больше нечего, как ночью тащить двоих пьянчуг в отделение за то, что они клумбу обоссали. Я думаю, ты знаешь, за что я их взял.

— В душе не чаю, Макс, — развёл руками Сальников.

Но я заметил — рука у него как бы невзначай скользнула к правому боку, под куртку, туда, где обычно висела кобура на поясе. Только сейчас никакой кобуры там не было. Жест был машинальным, рефлекторным, но я его уловил. И сделал себе пометку в голове.

— Знаешь, Саша, — сказал я, — тот, долговязый, перед тем, как их сбила машина, всё мне рассказал.

— Что рассказал? — Сальников сделал шаг назад. — Не темни, Макс. Что — всё, что он мог рассказать? Я тебя не понимаю.

— Всё ты понимаешь, — сказал я, вытаскивая пистолет.

Щёлкнул флажок предохранителя, сухо лязгнул затвор. Секунда — и ствол направлен ему в грудь.

— Если ты думаешь, что мне нужны твои объяснения — ты ошибаешься, — произнёс я загробным голосом. — У тебя есть последнее желание?

— Э-эй, Макс, ты чего? — голос у него сорвался. — Ты чего задумал-то? Убери пушку! Ну! Что ты хочешь сделать?

— А ты как думаешь? Здесь нет никого. Только я и ты. А ты — мой враг. Тот, кто меня заказал.

— Да не заказывал я тебя! — выкрикнул он.

— Молчи, — сказал я хмуро. — Сдохни хотя бы как мужик. Без истерик. Хоть сейчас не ври.

Сальников дёрнулся, будто хотел броситься в сторону. Бах! Выстрел ударил по ушам. Пуля взрыхлила землю у его ног. Он застыл, глаза расширились, рот открылся, но слов не было.

Потом заикаясь, заговорил:

— Макс, подожди! Не стреляй! Ты же мент! Ты не можешь убить мента! Ты чего…

— Это ещё почему не могу? — спросил я холодно. — Своего убийцу я могу убить. Очень даже могу…

— Тебя посадят! — выкрикнул он.

— Поверь, Саня, — ответил я спокойно, — я сумею всё сделать так, что никто ничего не узнает. Я же опер. И ты опер. Мы оба понимаем, что сейчас мы — один на один. Свидетелей нет. Никто не слышал и не видел, как я предложил тебе отъехать на бережок.

В моем голосе звенели металл и решимость. Сальников повелся.

— Стой! — вскрикнул он и вскинул руки. — Я не хотел тебя убивать! Я хотел, чтобы они тебя просто… на больничку отправили! Чтобы вывели из дела! Подожди, я тебе всё расскажу! Не стреляй!

Я молча смотрел ему в глаза.

— Не знаю, — сказал я, — поверю ли я тебе. Я уже настроился с тобой разделаться.

— Макс, прошу, не стреляй! — взмолился он. — Я тебе всё расскажу! Честно!

— Рассказывай, — холодно произнёс я.

И Сальников заговорил.

* * *

— Здравствуй, Федя… ты хотел меня видеть? — тихо спросила Катя, опускаясь на лавочку в старом сквере. Здесь, кроме них двоих, никого не было. Даже солнышко спряталось за хмурую тучку.

На ней была куртка с капюшоном, а нижняя половина лица укрыта шарфом — будто она сильно замёрзла. Может быть, и вправду Строкова мерзла, вот только холод шёл не от ветра. Он был внутри — от усталости, неопределённости и страха. Будто она пряталась не только от полиции, но и от самой себя.

— О, Катюха! — воскликнул Фёдор, подвинувшись. — Привет! Я тебя даже не узнал. Что за маскарад? А, понимаю — шифруешься. Честно говоря, удивлён, что ты до сих пор на свободе.

— А ты бы хотел, чтобы меня поймали? — холодно ответила Катя.

— Да нет, — вздохнул он. — Если бы хотел, давно бы сдал. Ты же в розыске. Но видишь — я здесь. Значит, хочу помочь.

Катя опустила взгляд.

— И чем ты хочешь мне помочь, Федя? — спросила тихо. — Если вообще можешь что-то сделать. И самое главное — почему?

— Ну знаешь, Кать… ты — человек из моего, так сказать, неспокойного прошлого, — произнёс он, глядя куда-то мимо. — Ты — связующее звено с тем временем… странным, страшным, о котором я, если честно, даже вспоминать не хочу. Я бы хотел с этим покончить раз и навсегда. Поэтому и собираюсь помочь тебе.

— Помочь? — горько усмехнулась Катя. — Тогда дай денег. Вот была бы помощь. Или лучше… помоги найти отца.

— Вот! — поднял палец Фёдор. — Об этом я и хотел поговорить. Денег у меня нет, — продолжил он. — Живу на учительскую зарплату, сама знаешь, какие там деньги. Разве что несколько тысяч могу дать. А вот насчёт твоего отца… Я знаю, где он может быть.

— Что⁈ — Катя резко вскинула голову. — Ты не врёшь?

— Нет, — спокойно ответил тот.

— И где?

— Всё это время, — сказал Фёдор, делая паузу, — я сам искал его. Думал, когда найду — сделаю что-то с ним. И даже теперь, когда он — подозреваемый по делу о людоедстве, думал, что непременно сдам его в полицию, как только найду. Но тебя встретил — передумал. Потому что если сдам — так и останусь в своих страхах прошлого. А я не хочу…

Он перевёл взгляд на Катю.

— А если помогу тебе его найти. И, может, наконец, избавлюсь от них.

— Это ещё почему? — сузила глаза Катя.

— Потому что ты узнаешь, — ответил Фёдор спокойно. — Сама убедишься, какое он чудовище. И когда поймёшь… ты всё сделаешь за меня. Ты сама сдашь его полиции. Уверен.

— Нет! — воскликнула Катя. — Ни за что! Он не чудовище! Я не сделаю этого! Пошёл ты!

Катя дернулась, намереваясь встать с места и уйти.

— Тише, тише, Катюша, — мягко произнёс Фёдор, осторожно удержав ее за рукав куртки. — Я же не принуждаю. Хочу, чтобы ты сама всё увидела. Убедилась. А дальше — твоё решение.

— Слушай, Фёдор, — резко сказала Катя. — Давай уже без этих недомолвок. Говори, где он. А я сама разберусь, какое мне решение принимать.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Хочешь его увидеть?

— Да, — уверенно сказала Катя.

— Тогда поехали со мной.

* * *

Когда она вошла, первое, что увидела — это стол, и даже не сразу сфокусировала взгляд на том, кто за ним сидел.

— Папа! — вскрикнула Катя. — Папа, наконец-то я тебя нашла! Что ты… что ты делаешь⁈

По щекам катились слёзы.

Геннадий Строков, матерый мужик, в прошлом военный, тяжело поднялся из-за стола. На столе, прямо перед ним, стояла кастрюля. Из неё торчала человеческая рука — скрюченная, застывшая, с обожжёнными пальцами.

— О боже… — прошептала Катя, отступая. — Ты… ты вправду людоед?

Отец промолчал. Только сглотнул, посмотрел на неё и глухо произнёс:

— Как ты сюда попала?..