— Здравствуйте, уважаемые телезрители, — произнесла дикторша, сидя в удобном кресле кофейного цвета в телестудии. За её спиной на стене висела надпись «Новости Нижнереченск-ТВ». — Мы начинаем очередной выпуск серии передач «О главном». И сегодня у нас в гостях старший оперуполномоченный, старший лейтенант полиции Яровой Максим Сергеевич.
Фокус камеры перешёл на меня. Я сидел в соседнем кресле перед дурацким низеньким столиком в студии, которая должна была располагать к непринуждённой беседе. Только беседа сегодня шла на напряжённую тему, и ведущая этого не скрывала.
— Ни для кого не секрет, что в нашем городе орудует серийный убийца, — продолжила она серьезным голосом. — Имена жертв и их количество мы не раскрываем в интересах следствия, но люди напуганы, горожане боятся выходить на улицу. Чтобы прояснить ситуацию и как-то успокоить граждан, мы позвали в нашу студию представителя правоохранительных органов, а именно Максима Сергеевича, который занимается поимкой нижнереченского людоеда.
Пауза.
— Да, да, именно людоеда, — продолжила дикторша, и камера чуть дернулась. — Как все вы уже знаете, найдены тела. Некоторые из них были расчленены, а часть нашли в специальной кастрюле. Я попрошу родителей убрать детей от экранов, а также не рекомендую смотреть этот выпуск беременным женщинам и людям впечатлительным, неустойчивым психически. Сегодня мы будем говорить только правду. Наша редакция считает, что жители Нижнереченска должны знать всю правду.
Она кивнула, я отзеркалил это движение. Наконец, с увертюрой было покончено.
— И я озвучу самый главный наболевший вопрос, — произнесла журналистка, глядя в камеру, и тут же перевела взгляд на меня. — Максим Сергеевич, когда вы поймаете маньяка?
Камера переехала на меня. Я откинулся на спинку кресла, руки положил на подлокотники, хотя хотелось скрестить их на груди и уйти в закрытую позу. Но так поступать не стоило, ведь когда есть необходимость успокоить людей и продемонстрировать уверенность — нужно быть открытым.
— Мы работаем день и ночь, — уверенно проговорил я, глядя прямо в телекамеру. — На поимку убийцы брошены все силы. У нас есть подозреваемый, но я, естественно, не могу назвать его имени, ведь мы не хотим, чтобы он скрылся от закона. Я думаю, что в ближайшие дни убийца будет пойман.
— А что вы скажете на это? — вдруг с некоторой хитрецой спросила ведущая и, не дожидаясь ответа, вынула из конверта листочек. Развернула его и торжественно произнесла. — В нашу студию пришло письмо от этого самого людоеда. Анонимное, но тот, кто его написал, утверждает, что это именно он совершил эти страшные убийства. И с вашего позволения я сейчас зачитаю это письмо.
Я напрягся.
— Письмо от убийцы? — переспросил я. — Возможно, это фейк.
— Нет, это никакой не фейк. Мы действительно получили это на адрес редакции, и там написаны странные и пугающие вещи. Нормальный человек не может так написать, — нагоняла интригу журналистка.
— Тогда лучше передать это органам следствия и не зачитывать в эфире, — сказал я спокойно, но тем строгим тоном, который не терпит обсуждений.
Она посмотрела на меня и на камеру одновременно.
— Всё-таки письмо адресовано нам, редакции, — ответила она. — Мы вправе распоряжаться им, Максим Сергеевич. Люди должны знать…
— Конечно, решать вам. Ну смотрите, чтобы потом не было неприятных последствий, — многозначительно проговорил я.
В студии повисла гнетущая тишина. Показательно, но почти беззвучно расправив листок, ведущая принялась зачитывать немного траурным голосом.
— «Здравствуйте, жители Нижнереченска», — произносила ведущая, держа в руках листок и стараясь говорить четко и драматично, будто это лучшая ее роль. — «Вы все боитесь. Правильно делаете. Страх — это лучшее, что в вас осталось. Он делает вас живыми. Пока вы дрожите, вы хотя бы чувствуете. А большинство из вас уже давно мертвы — просто ходите по улицам, изображая жизнь. Я вижу, как вы гниёте в своём эгоизме. Каждый из вас мелок, жаден, неблагодарен. Вам плевать друг на друга. Вы не замечаете чужой боли, пока она не касается вас лично. Но теперь всё изменится. Теперь вы узнаете, что такое страх, беспомощность, отчаяние. Мне доставляет удовольствие видеть ваши глаза — расширенные, стеклянные, полные ужаса. Когда вы торопитесь домой засветло, когда дети не выходят гулять, когда каждая тень кажется вам угрозой — тогда я понимаю, что поступаю правильно. Человек — существо несовершенное, мерзкое по своей сути. Он ломает жизни других, не задумываясь. Поэтому каждый должен почувствовать боль жертвы. Только через страдание приходит понимание. Только через страх рождается очищение. Может быть, тогда у этого города появится шанс. Потому что именно здесь, в Нижнереченске, собрались все человеческие пороки. Этот город — огромный шкаф, доверху набитый скелетами. Я всего лишь открываю дверцы, выпускаю наружу всё то, что вы так долго прятали. Моя миссия — вынести зло на свет, обнажить его, чтобы вы, наконец, увидели себя такими, какие вы есть. И, может быть, когда всё это закончится, вы поймёте, как хрупка человеческая жизнь. Подумайте об этом, пока у вас ещё есть время».
Ведущая закончила читать, листок дрожал в её руках, а тишина в студии повисла в этот раз надолго. На некоторое время брюнетка даже закрыла глаза, будто приходя в себя.
— Что вы скажете? — она подняла на меня взгляд. — Что вы скажете, Максим Сергеевич?
— Ну, здесь нет никакой конкретики, — сказал я сухим тоном, но с ноткой раздражения. — Видно, что людоед, если это, конечно, он написал, а не какой-то подражатель… Хотя похоже на настоящее, да. Так вот, что он слаб и труслив. Он прячется за убийствами, скрывает свои комплексы и получает некое признание — пусть даже в извращённой форме. Думает, если запугал весь город — значит, он силён. Нет. Это подчеркивает только его страх и ничтожество.
Я едва заметно усмехнулся и посмотрел прямо в объектив камеры:
— Такой тип совершает убийства не потому, что он — вершитель судеб или хищник, каким себя считает. Нет. Хищник убивает по необходимости и не выставляет это напоказ. Для него это норма жизни. А этот — всё вывернул наизнанку. И если он сейчас меня видит, я прямо заявляю: ты трус. Слабый человек. Не физически — морально. Всё, что написано в этом письме — бред. Бред сумасшедшего.
Я протянул руку, показывая, что стоит отдать мне листок, и, чуть дрогнув, ведущая, не теряя привычной манеры, подала мне его.
Посмотрев на строчки всего лишь секунду, я добавил:
— Когда я тебя поймаю, придётся проводить судебно-психиатрическую экспертизу. И я надеюсь, что она признает тебя вменяемым.
— Почему? — тихо спросила журналистка.
— Чтобы он получил по заслугам, — процедил я.
— Похвально, — кивнула ведущая, снова возвращая голосу некую бодрость и профессионализм. — Громкое заявление, Максим Сергеевич. Всё-таки вы утверждаете, что поймаете его?
Я чуть повёл плечами, и звёзды на погонах сверкнули в ярком студийном освещении.
— По-другому и быть не может, — сказал я. — Я здесь для того, чтобы призвать его к ответу. А граждан прошу не беспокоиться. Просто не выходите на улицу в тёмное время суток, не передвигайтесь в одиночку, соблюдайте меры предосторожности. И если кто-то что-то знает — обязательно сообщите по телефону дежурной части, номер которой сейчас для вас выведут на экране. Сообщайте обо всех подозрительных личностях, которые живут рядом с вами, или если вы что-то видели.
— Спасибо, Максим Сергеевич, — сказала ведущая, чуть кивнув. — А в нашу студию поступил вопрос. Телефонный звонок. Так… на связи у нас некий Иван Петрович.
В студии раздался звук, немного искажённый телефонной линией, басовитый и глухой, пробившийся через усилители и микрофоны.
— Алло, Иван Петрович, мы вас слушаем, — произнесла она.
После эфира я вернулся в отдел. Телевизионный глянец сменился обшарпанными коридорами, запахом кофе и старых пыльных папок. Я толкнул дверь кабинета.
— Ну ты даёшь, Макс! — воскликнул Сальников, едва я вошёл. — Всё так правдоподобно выглядело! И это письмо… которое ты сам же и написал! Ха!
Я усмехнулся, снимая куртку и вешая ее на спинку стула.
— Ну, надеюсь, сработает, — сказал я, опускаясь за стол. — Иначе зря весь этот спектакль устраивали.
Людоед смотрел эфир уже вечером, когда шёл повтор. Он сидел на диване и держал в руках кружку с чаем. Когда дикторша зачитывала письмо, он сжал кружку побелевшими пальцами. Опомнился только тогда, когда боль пронзила кожу и напомнила о себе ожогом.
Когда этот Яровой принялся говорить гадости про него, он швырнул кружку. Та разбилась о бревенчатую стену дома.
«Черт», — подумал он, — «этот Яровой должен сдохнуть. Непременно должен сдохнуть. Что за бред он несёт? Какое ещё письмо, я не писал этой ерунды».
И тут до него дошло.
«А, всё ясно. Подражатель. Кто-то решил прославиться за мой счёт', — подумал он. — 'Нет, я не хотел славы. Я хотел сделать то, о чём давно мечтал и за что боялся взяться. А теперь, когда всё всплыло наружу, появился какой-то сраный подражатель. Весь город теперь может считать меня слабаком и смеяться надо мной!»
Так не будет, решил он. Яровой бросил ему вызов прямо в эфире. Он должен умереть.
— Зря ты это сделал, Максим Сергеевич, — зло прошипел он.
Людоед стиснул зубы, поднялся с дивана и прошёл по тёмному коридору. Дом был старый, в углах пах паутиной и печной гарью. Свет почти нигде не горел, поэтому место казалось заброшенным, но это было обманчивое впечатление.
Здесь был ещё подвальный этаж. Просторный и скрытый.
Людоед отпер замок и спустился по скрипучей лестнице. В темном подвале он включил свет. Подвальные перегородки были каменные, в отличие от верхних этажей, где дом был бревенчатый. Узкий коридор, освещённый тусклой лампой, вёл к ряду железных дверей, похожих на камеры. Он достал ключ, отпер одну из них, распахнул дверь и отступил назад, не стал входить.
В этот момент из темного проёма комнатки выскочила Яна. В руках у неё был осколок камня, который она каким-то образом выковыряла из стены.
— Сдохни! — закричала она и бросилась на своего ненавистного пленителя, замахнувшись.
Людоед сжал кулаки. Он знал, что Яна — неугомонная и сильная женщина, что она будет бороться за свою жизнь. Это его даже забавляло, и он специально не посадил ее на цепь. Зачем, если он чувствовал себя сильным? Яровой говорил, что он слабак. Но это ложь. Он сильный. Он контролирует любую ситуацию. Он выше всех. Он альфа. Он альфа-хищник.
Когда женщина подняла руку с камнем, он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Наотмашь, тыльной стороной кисти. Удар оказался сильным. Яну отшвырнуло, она отлетела на пол и хрипло закашлялась. Осколок камня выпал из ее пальцев, оставив следы ее крови. Людоед схватил её за волосы, затащил обратно в камеру и швырнул на топчан.
— Не надо так больше делать, — сказал он ровно. — У тебя всё равно не получится сбежать — и уж тем более не получится меня убить.
Она лежала на дощатом настиле, на ватном матрасе, по щекам текли слёзы, голос дрожал.
— Зачем? Зачем ты это делаешь? — всхлипнула она, приподнимаясь. — Признайся, ты ведь и есть тот людоед, о котором говорит весь город. Значит, ты меня… съешь. О боже!
Он посмотрел на неё ледяным взглядом и ответил тихо:
— Не сейчас, — сказал он. — Время ещё не пришло. Ещё не кончилось.
Яна растерянно моргнула.
— Что не кончилось?
— Мясо от прошлых жертв… — пробормотал он, будто сам удивляясь своей фразе. — Не могу поверить, что ты думаешь, что я людоед.
— Ты — он и есть, — прошептала она, и в её голосе слышалась надежда и страх одновременно. — Ты же сам только что сказал о мясе…
Он холодно улыбнулся.
— Я не людоед, — сказал он, — но человеческое мясо нужно мне.
— Зачем⁈ Что ты за монстр! — воскликнула Яна, глаза горели, голос рвался из груди.
— Я не могу тебе сказать, — ответил он ровно.
— Убей меня тогда, — вскрикнула она, — не мучай больше, просто убей. Я больше не могу…
— Я же говорю, — промолвил он холодно, — время ещё не пришло. И здесь не место. Ты должна умереть там…
— Где? — выпалила она.
— В том домике, в лесу, в Ведьмином домике, — он слегка улыбнулся, ему нравился ее страх, он питал его, как волшебный эликсир. — Ты должна умереть именно там. Там всё будет по-особенному. Только после этого ты обретёшь покой.
— Нет, — закричала Яна, — убей меня прямо здесь! Убей!
Она снова бросилась на него. Её попытка была отчаянной, но бессмысленной, просто эмоции взяли верх.
Людоед снова с легкостью ее отшвырнул.
— Нет, — сказал он, — пока будешь жить.
— Ты сумасшедший, — прошептала она, тяжело дыша, слёзы смешивались с грязью на щеке. — Если ты отпустишь меня, я клянусь, я никому не скажу. Я промолчу. Пожалуйста, прошу…
Он посмотрел на неё с презрением.
— И ты думаешь, я поверю человеку, который что-то там кричит на грани смерти?
— Почему ты это делаешь? — спросила Яна, снова пытаясь привести мысли в порядок. — Из-за чего всё это?
— Потому что я сильный, — сказал он просто и пожал плечами. — Запомни, это… я не слабый. Я Сильный.
— У тебя есть какие-то психологические травмы. Наверняка в детстве тебя считали слабым, да? После этого ты решил, что слабость — позор, и теперь ты доказываешь миру свою силу через то, что отнимаешь жизни невинных людей. Ты ставишь себя выше других. Ты играешь в бога. Так? Я угадала?
Яна пыталась вывести его на диалог, надавить на больные точки.
— Нет, ты ошибаешься! — дернулся Людоед, резко вскинув голову. — Всё не так!
Яна сразу поняла — попала в точку. Нашла его триггер.
— Всё как раз так, — сказала она тихо и при этом уверенно, будто проводила обычный сеанс, сидя за компьютером у себя. — Это не твоя вина. Просто в детстве ты пережил травму. Ты не родился таким. Обстоятельства сделали тебя таким. Но тут главное, что ты можешь поступать по-другому. У тебя есть выбор.
Она говорила долго. Спокойно, размеренно. Её голос перестал дрожать, иногда она делала паузы, чтобы он мог осмыслить сказанное. Вся её речь, как у всякого хорошего психолога, была выстроена так, чтобы снизить напряжение. Сначала он отмахивался, нервно ходил по камере, бросал короткие реплики, хмыкал, усмехался. Почти смеялся.
А потом постепенно начал слушать.
Слова Яны его почему-то успокаивали. Неожиданно для самого себя он почувствовал, как напряжение уходит, как будто с плеч свалился камень. Голос этой женщины звучал мягко, ровно, будто бальзамом ложился на его внутреннюю боль. И вдруг он осознал, что ощущает странную потребность говорить с ней, слышать этот голос, даже просто молчать рядом.
Когда разговор закончился, он сказал:
— Хорошо. Всё, что я могу для тебя сделать — это не убивать сразу.
Яна вздрогнула.
— Что?
— Ты умрёшь последней, — спокойно пояснил он.
— Последней?.. — испуганно переспросила Яна. — То есть… значит, ты когда-нибудь остановишься?
Он помолчал — этот вопрос его немного удивил.
— Да, — ответил он после короткой паузы. — Когда закончится потребность в человеческом мясе.
— Для чего тебе человеческое мясо? — спросила Яна, явно с трудом сдерживая дрожь.
— Я не могу тебе этого сказать, — тихо произнёс Людоед. — Но обещаю: пока ты жива — всё будет хорошо.
— И сколько это продлится? Сколько продлится моя жизнь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
Он пожал плечами.
— Я не знаю.
— Да пошёл ты к чёрту, урод! — не выдержала Яна, сжав кулаки.
Потом резко выдохнула, заставила себя успокоиться. Гнев ей не поможет. Ей нужно время. И шанс.
«Спокойно», — думала она, — «я налаживаю с ним контакт».
Сделала глубокий вдох, потом ещё один.
«Вот я дура», — думала она дальше, — «зря я сорвалась».
Даже после первой беседы он отложил её смерть, а что было бы, если бы он приходил так ещё и ещё? Если бы они разговаривали, если бы она сумела его убедить отпустить, или, быть может, смогла придумать, как вырваться… ведь чем больше времени, тем больше шансов. И, может быть, к тому моменту Яровой бы его нашёл.
А потом в голову полезли дурные мысли.
«И зачем я подставилась, зачем поверила Сальникову! Теперь Максим — моя последняя надежда. Надеюсь, эти громилы в парке его не прибили. Надеюсь, он придёт», — Яна прижала ладони к губам и проговорила уже вслух, сквозь пальцы:
— Извини, я не то хотела сказать. Прости. Ты же должен понимать моё состояние. Но приходи, приходи ко мне, и мы будем разговаривать. Я вижу, что тебе нужны слова, тебе этого не хватает.
— Я приду. Чтобы приносить тебе пищу. Но не знаю… буду ли говорить, — он повернулся в дверях, затем вышел и замкнул за собой дверь.
На старом деревянном столе лежали кусок колбасы, краюха хлеба и бутылка воды. Скудный провиант, чтобы жертва не умерла с голоду.
Яна сидела на топчане, обхватив голову руками. Отчаяние и боль накрыли её тяжёлой волной. Горло пересохло, сильно захотелось вдруг воды.
Она взяла со стола железную эмалированную кружку, глянула на неё, будто на врага, и со злостью швырнула в стену. Та ударилась с глухим звоном, отлетела в сторону, и от эмали откололся кусок, блеснув на полу белой щербинкой.
Яна выдохнула, открыла бутылку, сделала несколько больших глотков прямо из горлышка — жадно, не чувствуя вкуса.
И вдруг… из-за стены раздалось что-то похожее. Такой же звон-стук, только глуше. Будто кто-то по другую сторону стучал такой же кружкой.
Яна вскинулась. «Кто там?» — мелькнуло в голове. Она подбежала к стене, прижала ладони к холодному кирпичу, сложила руки рупором:
— Эй! Кто там⁈ Вы меня слышите⁈
Голос глухо ударился о стену и погас. Камень поглощал звуки. Она схватила кружку, выпрямилась и постучала по кладке три раза — сильно, отчаянно.
Три удара прокатились по подвальной тишине.
И в ответ… три таких же удара. Глухих, но отчётливых.
Яна замерла, сердце забилось сильнее. Потом снова стукнула — уже четыре раза.
В ответ — четыре.
«Там кто-то есть», — пронеслось в голове. — «Я не одна».
Она прижалась лбом к стене, стиснула кружку в руках.
«Кто-то мне отвечает.» — подумала она, и впервые за всё время почувствовала не только страх, но и слабую, едва уловимую надежду.
Она перестукивалась с незнакомцем ещё какое-то время. Вслушивалась, считала, отвечала — три удара, потом два, потом снова три. Но что толку? Она не знала никаких условных сигналов, что могли бы ей сейчас помочь.
«Вот дура», — подумала она. — «В школе же был кружок радиолюбителей, где учили азбуку Морзе. Подруга звала, а я не пошла».
Конечно, умом Яна понимала — если бы тогда и пошла, всё равно бы сейчас забыла. Но теперь сожаление захлёстывало её. Что же делать? Даже если бы сейчас она смогла что-то настучать, то какое бы это было сообщение? И кому — такой же жертве? Что толку?
Она прижала ухо к холодной стене. За перегородкой было тихо. Может, тот, кто там, тоже понял, что всё бесполезно. А может, просто вымотался.
Нет, надежды не было. Она опустилась обратно на топчан, тяжело выдохнула и сжала в руках побитую эмалированную кружку.
— Макс… — прошептала Яна едва слышно, и по чумазой щеке скатилась слеза. — Прошу… найди этого гада… Ты же можешь… Спаси меня…
После разговора с Яной Людоед почувствовал короткое облегчение. На мгновение ему показалось, что можно было бы прекратить все это, вернуться к прежней жизни. Но мысль тут же рассыпалась в прах.
— Нет, как прежде я не хочу, — проговорил он вслух, перечёркивая сомнение. — Я сильный, я хищник. Я не должен слушать эту психологиню.
Он пообещал Яне, и это обещание зафиксировало для него правило. Раз она умрёт последней, значит, нужна новая жертва. Значит, охота продолжается.
Людоед стал собираться. На него опустилась привычная сосредоточенность, как перед охотой. Он натянул старую форму МВД, где на рукаве не хватало одной пуговицы. Дверца шкафа захлопнулась. Он вышел во двор, сел в старый фургон и завёл мотор.
Та часть Нижнереченска с частным сектором, где стоял его дом, была редко заселена. Соседние дома пустовали… Здесь было не слишком удобно жить, дорогу постоянно размывало. Отличное место для дел, которые не любят свидетелей.
Он выехал с просёлка, выкатил на асфальт, потом на трассу. Пустынная дорога была для него лучшим полем охоты. Ни камер, ни прохожих, ни лишних глаз. Если случайно появлялась машина, её всегда можно было остановить жестом и палкой гаишника. Когда вдали показались фары, он вышел на обочину и, держа в руках жезл, махнул в сторону проезжающего автомобиля.
Белая «Нива» послушно остановилась по требованию Людоеда. Водитель — пожилой мужчина, уже пенсионер — даже не обратил внимание, что форма у инспектора старого образца. В сумерках этого и не разглядишь, да и кто его знает, как должен быть одет гаишник.
Он потянулся за документами, приоткрыл дверь, собираясь выйти. Людоед окинул его взглядом — быстрым, профессиональным. В ту же секунду понял: не то. Мясо старое, некачественное. Он всегда подбирал, как сам говорил, «живое мясо» — свежее, полное силы, чтобы чувствовать, как из человека уходит жизнь.
Один раз он уже выбрасывал жертву, когда понял, что тот — наркоман. Мясо у него было бы дрянным, испорченным. Этот — такой же.
— Проезжайте, — коротко махнул он рукой.
Пенсионер облегчённо улыбнулся, убрал документы в бардачок, завёл двигатель и поспешно уехал прочь.
Людоед остался ждать. Смотрел, как меркнут задние огни машины в темноте, и слушал, как стихает шорох шин по асфальту. Потом дорога снова стала пустой. Только ветер гнал по трассе пыль.
Он стоял на обочине, жезл в руке, взгляд в темноту. И вот вдали снова появились лучи фар.
На этот раз — бежевая малолитражка. Он поднял руку, махнул жезлом. Машина послушно остановилась.
За рулём — девушка. Молодая, усталая, с рассеянным взглядом.
— Здравствуйте, я что-то нарушила? — спросила она, приоткрыв окно.
— Нет, — ответил Людоед с холодной улыбкой, и глаза его блеснули. — У вас просто… нежное мясо.
— Что? — переспросила она, в голосе дрогнуло недоумение, которое мгновенно сменилось страхом.
Слова и интонация, сама ситуация — на её лице можно было прочесть, как всё вдруг сложилось в голове. Руки дёрнулись на руле. Сегодняшний эфир, лицо молодого полицейского, предупреждения — всё смешалось в один ударный ком ужаса.
Она рванула рычаг передач, пытаясь уйти от странного гаишника, но тот был быстрее. Он резко распахнул дверь, выдернул нож и одним точным движением вонзил его ей прямо в грудь.
Никто не видел, как он оттащил бездыханное тело в угловатый фургон, спрятанный в кустах у обочины. Он уложил её на черный пол в кузове, вернулся к кабине и сел, поправляя форменную шапку с кокардой.
— Не повезло тебе, — сказал он, глядя в тёмное небо сквозь лобовое стекло, и усмехнулся с надменной лёгкостью. — Сегодня не твоя была очередь. Но я пообещал, что очередь изменю.