У одного из моих сослуживцев была родня в Бостоне. Его тетя с дядей, готовясь выйти на пенсию, планировали продать свой ресторан под названием «Миллас». Когда меня отпустили на побывку, я посетил это место и мгновенно влюбился. Я мог бы сказать, что меня впечатлило меню или расположение в Бостоне, но, по правде говоря, больше всего мне приглянулось дерево, росшее по центру главного зала.

Дерево напомнило мне о Лили.

Если бы я мог выбирать, что будет напоминать мне о первой любви, я ни за что не выбрал бы деревья. Они растут повсюду. Возможно, именно поэтому я думал о Лили каждый день с тех пор, как мы расстались. А может, причина более очевидна, ведь я до сих пор считаю, что обязан Лили жизнью.

Не знаю, дерево меня вдохновило или тот факт, что вдобавок к зданию я получал почти весь штат сотрудников и оборудование, но я купил этот ресторан при первой же возможности. Я не планировал сразу после увольнения из армии идти в рестораторы. Хотел для начала поработать шеф-поваром, набраться опыта, однако такую возможность не стоило упускать. Я использовал деньги, накопленные за время службы в морской пехоте, взял кредит на развитие бизнеса, купил ресторан, сменил его название и разработал абсолютно новое меню.

Порой меня смущает громкий успех «ЛВБ», как будто я его не заслужил. Мне в наследство достались не только сотрудники, которые четко знали, что делать, но и посетители. Я не выстраивал этот бизнес с нуля, и, когда меня поздравляют как основателя «ЛВБ», я испытываю синдром самозванца.

Поэтому я открыл «Корриганс». Я никому ничего не доказывал, кроме самого себя. Хотел увидеть, получится или нет. Бросить себе вызов, создать что-то из ничего, а затем наблюдать, как мое творение цветет и колосится. Примерно об этом писала в дневнике Лили, рассказывая, почему увлекается садоводством.

Наверное, поэтому к новому ресторану я отношусь бережнее, чем к старому. И тщательнее его охраняю. В «Корриганс» работает система безопасности, и туда гораздо сложнее проникнуть, чем в «ЛВБ».

Вот почему сейчас я здесь, в «ЛВБ», хотя, учитывая прошлые набеги вандала, сегодня скорее очередь «Корриганс». В первую ночь он наведался в «ЛВБ», затем в «Корриганс», после чего пропал на несколько дней, а в третий и четвертый раз вернулся в «ЛВБ». Возможно, я ошибаюсь, однако у меня предчувствие, что перед новым визитом в «Корриганс» он опять заглянет сюда. В конце концов, это здание хуже охраняется.

Если он голоден — точно придет. В «ЛВБ» ему проще добыть еду, чем в «Корриганс». Так что я выжидаю, прячась в тени за мусорным контейнером. Я принес сюда один из потрепанных стульев, на которых сидят в перерывах курильщики, и коротаю время за чтением. Дневник Лили — отличная компания. Даже чересчур, поскольку я уже не раз увлекался и забывал, что нахожусь в засаде.

Хотя я не знаю наверняка, общая ли у нас мать с малолетним вандалом, совпадения налицо. Он начал приходить именно сейчас. И, судя по граффити, терпеть меня не может. У кого еще есть причина на меня злиться, если не у мальчика, который считает, что его бросил старший брат?

Уже без малого два часа ночи. Я с телефона проверяю охранное приложение «Корриганс». Там ничего нового.

Что ж, возвращаюсь к чтению дневника, хотя от последних записей на душе у меня неспокойно. Я даже не представлял, как сильно мой отъезд в Бостон ударил по Лили. Тогда мне казалось, что я для нее скорее обуза. Я и не догадывался, сколько хорошего, по ее мнению, привнес в ее жизнь. Погружение в прошлое далось мне труднее, чем я предполагал. Я думал, будет забавно заглянуть в ее мысли, однако с первых же страниц меня накрыла наша тяжелая юность. С тех пор я проделал долгий путь и редко вспоминал о плохом, но на этой неделе былые невзгоды то и дело дают о себе знать. Сперва Лили показывает мне дневники, затем мать сообщает о брате… Такое ощущение, будто лодка, на которой я уплывал, дала течь и прошлое вот-вот меня захлестнет.

Зато в мою жизнь вновь пришла Лили. Как нельзя вовремя. Похоже, она всегда появляется, когда мне нужен спасательный круг.

Я бегло пролистываю оставшиеся страницы и вижу, что уже дошел до середины последней записи. Тот вечер практически стерся из моей памяти из-за кошмарного финала. Какая-то часть меня боится переживать это снова, еще и с точки зрения Лили, и все же я обязан знать, в каком состоянии оставил ее на долгие годы.

Я продолжаю читать с того места, где остановился.

Атлас взял мои руки в свои и сказал, что уедет в армию раньше, чем собирался, но он не мог уехать, не поблагодарив меня. Он сказал, что подписал контракт на четыре года и что меньше всего на свете ему хотелось, чтобы я была шестнадцатилетней девушкой, не живущей своей жизнью из-за бойфренда, которого она никогда не увидит и от которого не получит известий.

Когда Атлас заговорил снова, в его глазах появились слезы, сделав их совершенно прозрачными. Он сказал:

— Лили, жизнь — забавная штука. У нас не так много времени, чтобы жить, поэтому мы должны сделать все, чтобы эти годы были настолько полными, насколько они могут ими быть. Нам не следует тратить время на то, что может случиться когда-нибудь или не случиться никогда.

Я поняла, о чем он говорил. Атлас идет в армию, и он не хотел держать меня на привязи, пока его не будет рядом. Он не рвал со мной, потому что мы не были по-настоящему вместе. Мы просто были двумя людьми, которые помогали друг другу при необходимости, и по пути наши сердца соединились.

Это было тяжело. Меня отпускал человек, который никогда по-настоящему меня не держал. Думаю, все то время, которое мы провели вместе, мы оба знали, что эта история не будет иметь продолжения. Я не совсем понимаю, почему возникло такое чувство, ведь мне было бы легко полюбить его навсегда. Думаю, что, возможно, при нормальных обстоятельствах, если бы мы общались как обычные подростки и у него была бы обычная жизнь в доме с родителями, мы могли бы стать парой. Мы бы легко сошлись и никогда не сталкивались бы с жизнью, в которой иногда появляется жестокость.

В тот вечер я даже не попыталась переубедить его. Я чувствовала, что между нами такая связь, которую не сможет уничтожить даже адское пламя. Я чувствовала, что он мог бы отслужить в армии, а я могла бы жить как обычный подросток. А потом, в подходящее время, все бы вернулось на свои места.

— Я хочу дать тебе обещание, — сказал Атлас. — Когда моя жизнь станет достаточно хорошей для того, чтобы ты стала ее частью, я приду за тобой. Но я не хочу, чтобы ты меня ждала, потому что это может никогда не случиться.

Его обещание мне не понравилось, потому что оно означало одно из двух. Либо он считает, что не вернется из армии живым, либо думает, что его жизнь никогда не будет хороша для меня.

Жизнь Атласа уже казалась мне достаточно хорошей. Но я кивнула и заставила себя улыбнуться.

— Если ты за мной не вернешься, я приеду к тебе. И это тебе не понравится, Атлас Корриган.

Моя угроза его рассмешила.

— Что ж, ты с легкостью найдешь меня. Ты точно знаешь, где я буду.

Я улыбнулась:

— В городе, где все лучше.

Он улыбнулся в ответ:

— В Бостоне.

И тут он поцеловал меня.

Эллен, я знаю, ты взрослая и все знаешь о том, что было дальше, но мне все еще неудобно рассказывать тебе о том, что произошло в следующие два часа. Давай просто представим, что мы много целовались. Мы оба много смеялись. Мы оба много любили. Мы оба много дышали. Много. И нам обоим приходилось зажимать рот рукой, чтобы не шуметь и чтобы нас не поймали.

Когда все закончилось, Атлас прижал меня к себе, кожа к коже, сердце к сердцу. Он поцеловал меня и посмотрел прямо в глаза.

— Я люблю тебя, Лили. Люблю в тебе все. Я люблю тебя, Лили.

Знаю, что этими словами часто разбрасываются, особенно подростки. Часто раньше времени и незаслуженно. Но когда Атлас сказал их, я знала, что это не просто слова, они не значили, что он просто влюблен в меня. Это было другое «я люблю тебя».

Представь всех людей, которых ты встречала в жизни. Их так много. Они приходят словно волны, приближаясь и удаляясь. Некоторые волны выше и сильнее, чем другие. Иногда волны приносят с собой что-то из глубин океана и оставляют это на берегу. Следы на песке, доказывающие, что волны тут были, остаются надолго после того, как прилив отступит.

Вот это сказал мне Атлас, когда произнес: «Я люблю тебя». Он дал мне понять, что я была для него самой сильной волной, с которой он когда-либо сталкивался. И я столько всего принесла с собой, что мои отпечатки останутся с ним, даже когда волна схлынет.

После того как Атлас сказал, что любит меня, он добавил, что у него есть для меня подарок на день рождения, и вытащил маленький коричневый пакетик.

— Это небольшой подарок, но только он мне был по карману.

Я открыла пакет и вытащила оттуда лучший подарок из всех, что когда-либо получала. Это был магнит с надписью «Бостон». Ниже крошечными буквами было написано: «Где все лучше». Я сказала ему, что сохраню магнит навсегда и каждый раз, глядя на эту вещичку, буду вспоминать его.

Когда я начала это письмо, я написала, что мой шестнадцатый год рождения стал одним из лучших дней в моей жизни. Потому что до этой секунды так и было.

Следующие несколько минут все изменили.

Я не ждала Атласа в этот вечер, поэтому не подумала запереть дверь спальни. Мой отец услышал, что я с кем-то разговариваю, распахнул дверь и увидел Атласа со мной в постели. Таким злым я его никогда не видела. И Атлас не был готов к тому, что произошло дальше.

До конца жизни мне не забыть этот момент. Атлас оказался совершенно беззащитным, когда мой отец набросился на него с бейсбольной битой. Треск ломающихся костей был единственным звуком, прорывавшимся сквозь мои крики.

Я до сих пор не знаю, кто вызвал полицию. Уверена, что это была моя мать. Но прошло уже шесть месяцев, а мы так и не поговорили о той ночи. К тому моменту, когда полицейские оказались в моей комнате и оттащили отца от него, я уже не узнавала Атласа. Он весь был в крови.

Я была в истерике.

В истерике.

Полицейским не только пришлось отправить Атласа в машине «Скорой помощи» в больницу, им пришлось вызвать бригаду и для меня, потому что я не могла дышать. Это была первая паническая атака в моей жизни.

Никто не сказал мне, где Атлас и в порядке ли он. Отца даже не арестовали за то, что он сделал. Пошли разговоры о том, что Атлас был бездомным и жил в заброшенном доме. По мнению окружающих, отец совершил героический поступок: спас свою девочку от бездомного парня, который обманом заставил ее заниматься с ним сексом.

Отец заявил, что я опозорила всю семью, потому что дала горожанам повод для сплетен. Должна тебе сказать, что они все еще об этом вспоминают. Сегодня в автобусе я слышала, как Кэти говорила кому-то, что она пыталась предупредить меня насчет Атласа. Она якобы поняла, что от него нельзя ждать ничего хорошего, как только его увидела в первый раз. Что за чушь. Если бы Атлас был со мной в автобусе, я, вероятно, промолчала бы и повела бы себя как зрелый человек, чему меня всегда учил Атлас. Но я так разозлилась, что развернулась к Кэти и послала ее к черту. Я сказала ей, что Атлас как человек лучше ее и ей такой никогда не стать. И если я еще услышу от нее хоть одно плохое слово о нем, то она об этом пожалеет.

Кэти только округлила глаза и сказала:

— Боже, Лили. Он что, промыл тебе мозги? Он был грязным, вороватым бездомным парнем, который, вероятно, принимал наркотики. Он использовал тебя ради еды и секса, а ты теперь его защищаешь?

Ей повезло, что в этот момент автобус остановился у моего дома. Я схватила свой рюкзак и вышла. Дома я три часа проплакала в своей спальне. И теперь у меня болит голова, но я знаю, что мне поможет только одно средство. Я должна все это выплеснуть на бумагу. Я шесть месяцев не писала тебе об этом.

Без обид, Эллен, но голова у меня все еще болит. Как и сердце. Возможно, даже сильнее, чем оно болело вчера. Это письмо ни черта мне не помогло.

Думаю, я некоторое время не буду тебе писать, потому что письма к тебе напоминают об Атласе, и от этого очень больно. Пока он не вернется, я буду делать вид, что у меня все в порядке. Я буду делать вид, что плыву, потому что на самом деле я только барахтаюсь на поверхности. И едва держу голову над водой.

Дочитав последнюю страницу, я закрываю дневник.

Я даже не знаю, что чувствую. Все и сразу. Гнев, любовь, печаль, счастье.

Меня всегда злило, что я почти не помню тот вечер и сказанные нами слова, как ни стараюсь воскресить их в памяти. Эта запись — настоящий подарок, пусть и грустный.

Тогда, подростком, я боялся, что Лили слишком хрупка и не выдержит правды обо мне. Я хотел оградить ее от всего плохого, что происходило в моей жизни, но ее дневники доказывают, что в защите она не нуждалась. Напротив, это она защитила бы меня.

Теперь я хочу написать ей второе письмо, а еще больше — очутиться с ней рядом, поговорить по душам. Я помню, что мы двигаемся постепенно, однако чем чаще мы видимся, тем сильнее меня тянет к ней вновь.

Я собираюсь отнести дневник в ресторан, а заодно захватить напиток, чтобы скрасить ожидание, но как только встаю — замираю на месте. Фонарь в дальнем конце проулка освещает стену здания, и в этом островке света появляется тень. Она движется по стене в противоположном направлении, а значит, тот, кто ее отбрасывает, приближается. Я делаю шаг назад, чтобы остаться незамеченным.

И вот я вижу, как к задней двери ресторана подходит мальчишка.

Это явно тот же парень, что и на записи с камеры. Та же одежда, тот же затянутый под подбородком капюшон.

Я продолжаю следить за ним из укрытия, с каждой секундой все больше убеждаясь, что это тот, о ком я думаю. У нас похожее телосложение. Даже походка. Я волнуюсь; мне не терпится с ним поговорить. Хочу сказать, что не сержусь, что знаю, каково ему приходится.

Я и так толком не злился на вандала, даже до того, как узнал в нем брата. Сложно винить ребенка, особенно если его растит та самая женщина, которая пыталась растить меня. Я понимаю, каково это, когда тебе приходится не жить, а выживать. В детстве и я порой отчаянно хотел, чтобы меня заметили. Неважно кто. Я помню, как привлекал к себе внимание, и думаю, с братом происходит та же история.

Он надеется, что его поймают. Его поступки — это в первую очередь жажда быть услышанным.

Без тени сомнения мальчик устремляется к задней двери ресторана. Он здесь уже освоился. Дергает за ручку — проверяет, заперто или нет. Убедившись, что дверь не поддается, он достает из кармана худи баллончик с краской… Тут-то я и выхожу из укрытия.

— Ты неправильно держишь баллончик.

Мой голос пугает паренька. Когда он оборачивается, у меня до боли сжимается сердце, такой он юный. Я представляю, что это Тео бродит ночью один-одинешенек.

Даже страх в его глазах еще детский, наивный. Заметив меня, мальчик отступает на шаг и озирается, прикидывая пути к отступлению. Тем не менее он остается на месте.

Я уверен: ему любопытно, что дальше. Возможно, за этим он и приходил сюда ночь за ночью?

Я протягиваю руку, и, поколебавшись, паренек отдает мне баллончик. Я показываю, как им правильно пользоваться.

— Если держать вот так, краска тебя не забрызгает.

На лице мальчика весь спектр эмоций: злость, обида, интерес… Мы молча друг друга рассматриваем, удивляясь, насколько похожи. Оба пошли в мать. У него тот же подбородок, те же светлые глаза, тот же рот. Он даже хмурится, как я. Поразительно. Я давно свыкся с мыслью, что у меня нет семьи, — а теперь вижу перед собой родного брата. Интересно, что чувствует он, глядя на меня? Гнев? Разочарование?

Я прислоняюсь плечом к стене и говорю со всей прямотой:

— Я не знал о твоем существовании, Джош. Узнал всего несколько часов назад.

— Брехня, — бормочет мальчик, засунув руки в карманы худи и глядя под ноги.

Его ответ, не по годам желчный, меня печалит, однако виду я не подаю. Достаю ключи и отпираю замóк.

— Есть хочешь? — Я придерживаю дверь открытой.

У Джоша такой вид, будто он вот-вот даст деру. Пару мгновений он стоит в нерешительности, а затем, ссутулив плечи, заходит в ресторан.

Я включаю свет и прохожу на кухню. Отыскав ингредиенты для сырного сэндвича, я начинаю готовить, пока Джош бродит кругами и осматривается. Он трогает разные предметы, открывает шкафы и ящики. Вероятно, изучает обстановку на случай, если придется вновь проникнуть сюда тайком. А может, под напускным любопытством прячет страх.

Когда я выкладываю сэндвич на тарелку, брат наконец-то нарушает молчание:

— Откуда ты знаешь мое имя, если ничего обо мне не слышал?

Чувствую, разговор предстоит долгий, и я предпочел бы вести его в более комфортной для брата обстановке. Здесь, на кухне, негде присесть, поэтому я киваю в сторону обеденного зала. Указатели выхода светятся так ярко, что даже не нужно включать лампы.

— Садись. — Я указываю на восьмой столик, и Джош занимает то же место, где до этого сидела наша мать. Он набрасывается на еду, едва я ставлю перед ним тарелку. — Что будешь пить?

Прожевав кусок, он пожимает плечами.

— Без разницы.

Я иду на кухню, наливаю для брата воды со льдом и, вернувшись, сажусь напротив. Он одним глотком ополовинивает стакан.

— Вечером сюда приходила твоя мать. Она тебя ищет.

Джош корчит гримасу — плевать, мол, — и продолжает есть.

— Где ты ночуешь?

— То тут, то там, — отвечает он с набитым ртом.

— В школу ходишь?

— Теперь нет.

Я жду, пока он съест еще немного, и только затем продолжаю. Не хочу спугнуть его лавиной вопросов.

— Почему ты ушел из дома? Из-за нее?

— Ты про Саттон?

Я киваю. Что у них за отношения, если он даже не зовет ее мамой?

— Да, мы поругались. Постоянно собачимся из-за всякой фигни. — Парнишка проглатывает последний кусок и допивает воду.

— А с отцом у вас как? С Тимом?

— Он ушел, когда я был мелким. — Его взгляд скользит по залу и останавливается на дереве. — Ты богатый?

— Если даже так, я тебе не скажу. Ты и без того пытался меня ограбить.

Я вижу проблеск усмешки, но все же брат не выдает своих эмоций. Он садится более расслабленно, снимает с головы капюшон. На лицо падают немытые темные патлы. Судя по всему, его давно не водили к парикмахеру: стрижка слишком отросшая и неровная по бокам.

— Она сказала, что ты ушел из-за меня, — говорит Джош. — Что тебе не нужен брат.

Я с трудом подавляю возмущение. Придвигаю к себе пустые тарелку и стакан, встаю со стула и повторяю:

— Я вообще не знал о тебе до вчерашнего вечера, Джош. Если бы знал — был бы рядом.

Он внимательно на меня смотрит снизу вверх. Гадает, можно ли мне доверять.

— Ну, теперь ты обо мне знаешь. — Его слова звучат как вызов. Словно я должен доказать ему, что люди не так уж плохи.

— Да. — Я кивком указываю на дверь. — Поехали.

Он медлит.

— Куда это?

— Ко мне домой. Найду для тебя местечко, если обещаешь следить за языком.

Джош вскидывает бровь.

— Ты что, из этих набожных придурков?

— Одиннадцатилетний пацан, который ругается как сапожник, — в любом случае жалкое зрелище. Это не круто, пока тебе не стукнуло четырнадцать. Как минимум четырнадцать.

— Мне не одиннадцать, а двенадцать.

— Она сказала, что одиннадцать… Неважно. Все равно еще рановато строить из себя крутого.

Джош идет за мной на кухню.

У дверей я к нему поворачиваюсь.

— И на будущее. Ты неправильно написал слово. Правильно — «говноед», а не «говноедок».

Похоже, он удивлен.

— Да? Зато так смешнее.

Я ставлю тарелку и стакан в раковину. В три часа утра я не в настроении мыть посуду. Выключаю свет и вслед за младшим братом иду к выходу. Пока я запираю дверь, Джош говорит:

— Ты расскажешь Саттон, где меня найти?

— Я еще не решил, что делать, — признаюсь я.

— Вообще-то я хочу уехать в Чикаго, — заявляет он. — Побуду у тебя пару дней, и все.

Забавно. Думает, я так просто его отпущу? Теперь, когда знаю, что у меня есть брат?

И во что я ввязываюсь? Похоже, я добровольно удваиваю свои ежедневные хлопоты.

— У нас есть еще братья или сестры, о которых я не в курсе?

— Только близнецы. Им по восемь.

Я останавливаюсь как вкопанный.

Джош ухмыляется:

— Шутка. Больше никого.

Я качаю головой и нахлобучиваю на братца капюшон.

— Юморист нашелся.

Когда мы подходим к машине, он вовсю улыбается. Я тоже, пока не ощущаю укол тревоги.

Я знаком с этим мальчиком от силы полчаса. Да и услышал о нем только вчера. И тем не менее чувствую, что готов защищать его всю жизнь.