Я уже давно ни с кем не флиртовала, поэтому не знаю, следует ли понимать «обнимашки» как нечто большее.

Не выдумывай. Обнимашки — это просто обнимашки.

Я и в соцсетях-то с трудом разбираюсь, тем более в новомодном сленге. Честное слово, из всех миллениалов я самая отсталая. Как будто запоздала не на поколение, а на два. Я миллениал-бумер. Буллениал. Черт, даже моя мама-бумер, вероятно, разбирается в этих вещах лучше меня. У нее сейчас новый бойфренд. Может, попросить совета?

Я чищу зубы на случай, если «обнимашки» все же означают поцелуй. Затем дважды переодеваюсь, пока вновь не оказываюсь в пижаме, в которой болтала с Атласом по «Фейстайму». Я слишком стараюсь выглядеть так, будто вовсе не стараюсь. Иногда быть женщиной — сущее наказание.

Дожидаясь стука в дверь, я нервно хожу по квартире. Не знаю, отчего меня так лихорадит, я ведь уже провела бок о бок с Атласом три часа.

Ладно, полтора, если не считать сон в разгар свидания.

Несколько десятков шагов спустя я слышу негромкий стук. Я знаю, что это Атлас, и все равно смотрю в глазок.

Даже сквозь искажающее стекло он выглядит круто. Я с улыбкой подмечаю, что он переоделся. На свидание он надевал плотное черное пальто, теперь на нем простое серое худи.

Боже. Он неотразим.

Я открываю дверь. Не давая опомниться, Атлас сразу заключает меня в объятия.

Причем стискивает так крепко, что я едва не спрашиваю: «Случилось что-то ужасное?», но все-таки сдерживаюсь и молча обнимаю его в ответ. Я прижимаюсь щекой к его плечу и наслаждаюсь уютом.

Атлас даже не зашел в квартиру. Мы стоим в дверном проеме, словно обнимашки — это и правда всего лишь обнимашки. У него приятный одеколон. Напоминает о лете.

— Ты как?

— Теперь хорошо, — бормочу я, уткнувшись ему в плечо. — А ты?

Он ничего не говорит, только вздыхает. Это и есть ответ, беззвучно застывший в воздухе. Атлас медленно выпускает меня из объятий и скользит пальцами по моим волосам.

— Надеюсь, ты хорошо сегодня выспишься, Лили.

— И ты, надеюсь, тоже.

— Я не поеду домой. Останусь на ночь в ресторане. — Он хмурится, словно с губ сорвалось то, о чем говорить не следовало. — Это долгая история, и мне уже пора обратно. Завтра все объясню.

Мне хочется пригласить его к себе, убедить, чтобы он рассказал обо всем сейчас… Впрочем, он и сам излил бы душу, будь он в настроении. Я вот точно не в настроении говорить о Райле, поэтому и Атлас вправе не распространяться о том, что испортило ему вечер. Найти бы способ как-то его приободрить…

Тут меня осеняет.

— Хочешь, дам еще что-нибудь почитать?

У него загораются глаза.

— Конечно!

— Жди здесь. — Я ухожу в спальню и роюсь в коробке в поисках следующего дневника. Нахожу нужную тетрадь и приношу Атласу. — Тут более красочные описания, — добавляю я интригующим тоном.

Атлас одной рукой берет дневник, а другой обнимает меня за пояс и притягивает к себе. А затем быстро чмокает в губы. Я даже не успеваю осознать, что меня поцеловали, так стремительно все происходит.

— Спокойной ночи, Лили.

— Спокойной ночи, Атлас.

Мы не двигаемся с места. У меня такое чувство, что без боли нам объятия не разомкнуть. Атлас прижимает меня крепче и находит губами местечко возле моей ключицы, где под рубашкой скрывается татуировка. Он даже не знает, что я ее сделала. Ни о чем не подозревая, он целует меня туда, а затем все-таки уходит.

Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней лбом. Я ощущаю все знакомые признаки влюбленности, но на этот раз их сопровождают тревога и неуверенность, хотя это же Атлас, он точно меня не обидит.

Виноват, конечно, Райл. Он отнял у меня доверие к мужчинам, которого — спасибо отцу — и так оставалось немного.

И все же я думаю, что влюбленность — хороший знак. Возможно, Атлас вернет мне то, чего лишили Райл и отец. При мысли об Атласе у меня в животе порхают бабочки, а стоит вспомнить о Райле — и я будто срываюсь с обрыва.

Чем больше радости мне доставляет общение с Атласом, тем страшнее думать, как я расскажу обо всем Райлу.