— Поверить не могу, что ты дал мне проспать так долго! — Мы едем уже десять минут, а я по-прежнему сжимаюсь от стыда. — Ты прочитал весь дневник?

— Нет, остановился после первого поцелуя.

Ладно. Это еще терпимо. Вот если бы я спала рядом, пока он читает про наш первый секс, — это меня доконало бы.

— Так нечестно, — бормочу я. — Теперь ты обязан сделать нечто столь же ужасное, чтобы мы были квиты. Иначе я буду считать, что испортила нам вечер.

— То есть, если я отмочу что-нибудь нелепое, тебе станет лучше? — усмехается Атлас.

Я киваю.

— Таков закон вселенной. Око за око, позор за позор.

Атлас постукивает большим пальцем по рулю, свободной рукой потирая подбородок. А затем кивком указывает на свой телефон, лежащий в подстаканнике.

— Открой там приложение «Заметки». Прочти первую запись.

Ух ты! Я вообще-то шутила. Но телефон хватаю молниеносно.

— Какой у тебя пароль?

— Девять пять девять пять.

Я набираю цифры, и открывается домашний экран. Все приложения аккуратно распределены по папкам. Ноль непрочитанных сообщений и одно непрочитанное письмо.

— Надо же, какой ты педант. Впервые вижу всего одно непрочитанное письмо.

— Не люблю беспорядок, — отзывается Атлас. — Армейская привычка. А у тебя сколько писем лежит в непрочитанном?

— Тысячи. — Я открываю заметки и кликаю по самой новой. Увидев два слова, с которых она начинается, я выпускаю из руки телефон и прижимаю его к бедру экраном вниз. — Атлас!

— Что, Лили?

Сперва я смущаюсь, затем меня теплой волной захлестывает предвкушение.

— «Дорогая Лили»? Ты написал мне целое послание?

Он медленно кивает.

— Пока ты спала.

Атлас глядит на меня, губы подрагивают. Думаю, ему тревожно из-за написанного. Он вновь устремляет взгляд перед собой, и я вижу, как дергается его кадык.

Я прислоняю голову к окну и начинаю читать.

Дорогая Лили!

Тебе, наверное, будет неловко, когда ты проснешься и поймешь, что проспала наше первое свидание. Мне даже немного любопытно, как ты отреагируешь. Когда я за тобой заехал, ты показалась мне очень уставшей, и я рад, что ты наконец-то отдохнула.

Безумная выдалась неделька, скажи? Я уже думал, что окончательно пропал из твоего поля зрения, как вдруг — бац! Встречаю тебя на улице.

Я мог бы расписывать бесконечно, как важна для меня наша встреча, но пообещал психотерапевту, что перестану говорить тебе всякую чушь. Хотя вряд ли я долго без этого продержусь.

А пока украду у тебя идею и поговорю о нашем прошлом. Так будет справедливо. Ты поделилась со мной сокровенными мыслями, которые записала в непростое для себя время, и меньшее, чем я могу ответить, — это поведать о своей жизни в те годы.

Мой рассказ выйдет более мрачным. Я постараюсь опустить самые суровые подробности, но для понимания того, насколько важна была для меня твоя дружба, тебе необходимо узнать, через что я прошел.

О чем-то я уже упоминал — например, о плачевной ситуации, когда я оказался один в заброшенном доме. Впрочем, бездомным я себя чувствовал гораздо дольше. Сказать по правде, всю свою жизнь. Хотя у меня был дом, была мать, а временами еще и отчимы.

Порой я фантазирую, что когда-то давно моя мать была хорошей. Я помню однодневную поездку на Кейп-Код, где мы впервые попробовали блюдо из креветок в кокосовой стружке, но если мать и проявляла заботу в какие-то другие дни, в моей памяти это не отложилось.

Зато отлично запомнились долгие часы одиночества и попытки держаться от матери подальше. Она быстро закипала и быстро распускала руки. Первые лет десять она была сильнее и быстрее меня, поэтому львиную долю времени я прятался от ее оплеух, от ее сигарет, от ее острого языка.

Да, ей тоже приходилось несладко. Она воспитывала ребенка, работала в ночные смены, чтобы меня прокормить. Однако, как бы я ее ни оправдывал в детстве, факт остается фактом: большинство моих знакомых одиноких матерей отлично справляются, не опускаясь до того, что творила моя мать.

Ты видела мои шрамы. В детали вдаваться не стану. Важно одно: когда мать вышла замуж в третий раз, все стало еще хуже.

К моменту их знакомства мне стукнуло двенадцать. Я и не подозревал, что идет последний мирный и спокойный год в обозримом будущем. Я редко видел мать, потому что она проводила время со своим Тимом, да и дома из-за влюбленности ее настроение улучшилось. Даже забавно, как чувства к партнеру порой влияют на отношения с детьми.

К сожалению, когда мне исполнилось тринадцать, Тим переехал к нам, и следующие четыре года превратились в кромешный ад. Если я не злил мать, я злил Тима. Когда я был дома, на меня орали. Когда я уходил в школу, они ссорились так бурно, что крушили все вокруг, а уборку потом вешали на меня.

Моя жизнь превратилась в кошмар, а когда я достаточно окреп, чтобы за себя постоять, Тим больше не пожелал делить со мной дом.

Мать выбрала мужа. Мне пришлось уйти. Хотя долго меня не упрашивали — я и сам готовился сбежать. К счастью, я знал куда.

Я поселился у друга. Увы, три месяца спустя и он, и его семья переехали в Колорадо.

Мне больше не к кому было идти, да и появись такой человек — не хватило бы денег на дорогу. Оставалось только вернуться к матери и попросить ее принять меня обратно.

До сих пор помню день, когда я вновь появился на пороге того дома. Прошло три месяца, а все уже разваливалось на части. К газону не притрагивались с тех пор, как я подстриг его перед отъездом. Окна лишились стекол, а на месте дверной ручки зияла дыра. Увидев это запустение, ты подумала бы, что я отсутствовал много лет.

Машины Тима во дворе не было, а мамин автомобиль, очевидно, давно стоял без дела: капот открыт, рядом разбросаны инструменты, а у дверей гаража не меньше тридцати банок из-под пива, составленных в пирамиду.

На щербатой бетонной дорожке грудой лежали газеты. Помню, как поднял их и перенес сушиться на один из старых железных стульев.

Затем я постучал в дверь.

Странно стучаться в собственный дом; я постучал на случай, если меня встретит Тим. Взбесится еще, что я вхожу без разрешения. У меня по-прежнему оставались ключи, но Тим ясно дал понять, что, как только я ими воспользуюсь, копы заберут меня за незаконное проникновение.

Я услышал, как кто-то пересекает гостиную. Шторка на окошке, расположенном в верхней части двери, отодвинулась, и во двор выглянула мать. Вначале она молча таращилась на меня, затем немного приоткрыла дверь.

Насколько я разглядел, в два часа дня она еще была в ночной рубашке, а точнее, в заменявшей ее мешковатой футболке с группой «Weezer». Эту тряпку, которую забыл у нас один из маминых бывших, я ненавидел, поскольку группа мне нравилась. Надевая футболку, мать раз за разом внушала мне отвращение к любимым песням.

Она спросила, чего мне надо. Я не стал спешить с ответом. Сначала узнал, дома ли Тим.

Мать открыла дверь чуть шире и сложила руки на груди, обезглавив одного из музыкантов на футболке. Она сказала, что Тим на работе, и вновь осведомилась, зачем я пришел.

Я попросил разрешения войти. Мать задумалась. Окинула взглядом улицу. Не знаю, кого она там высматривала. Возможно, соседей — не дай бог, увидят, как она пускает домой собственного сына.

Она оставила дверь открытой, а сама ушла в спальню переодеться. Помню, в доме стоял зловещий полумрак: все шторы задернуты, поэтому непонятно, день на дворе или ночь. Мигающие часы на плите нисколько не помогали, так как отставали на восемь часов.

Живи я там по-прежнему, настроил бы часы. Раздвинул бы шторы. На кухне не громоздилась бы немытая посуда. Не отвалилась бы дверная ручка, не зарос бы двор, не скопилась бы кипа отсыревших газет. В этот миг я осознал, что на протяжении многих лет хозяйство держалось на мне.

Это вселяло надежду. Возможно, мать с Тимом увидят во мне подспорье, а не обузу, — а значит, позволят остаться дома, пока я не окончу школу.

На кухонном столе я заметил коробку с новой дверной ручкой и внимательно ее осмотрел. Под коробкой лежал чек. Судя по дате, ручку купили две недели назад. Она отлично подходила для входной двери. Странно, что Тим так ее и не приладил.

В ящике стола я нашел инструменты, затем открыл коробку. Прошло несколько минут, и, когда мать вернулась из спальни, на двери уже красовалась новая ручка.

Мать спросила, как это понимать. Я повернул ручку и приоткрыл дверь, продемонстрировав, что все починил.

Никогда не забуду реакцию матери. Вздохнув, она сказала:

— Что за хрень ты все время творишь? Как будто напрашиваешься, чтобы он еще сильнее тебя возненавидел! — Она вырвала отвертку у меня из руки и прошипела: — Уходи скорее, пока он не вернулся!

В том числе и поэтому я с ними не ладил — всякий раз их слова и поступки казались мне неадекватными. Когда я помогал по дому без напоминаний, Тим заявлял, что я намеренно его бешу. А когда я не помогал, он называл меня неблагодарным лентяем.

— Я вовсе не пытаюсь рассердить Тима, — возразил я. — Просто хочу помочь.

— Он сам собирался это сделать, как только найдет время.

Главная проблема Тима заключалась в том, что времени у него было полно. Ни на одной из работ он не продержался и полугода, а в казино проводил больше времени, чем с матерью.

— Значит, Тим нашел работу? — спросил я.

— Ищет, — ответила мать.

— Он сейчас на собеседовании?

По ее лицу я понял, что Тим где-то пропадает. Тем самым сильнее погружая мать в долги.

Полагаю, из-за ее долгов меня в итоге и попросили из дома. Однажды я обнаружил тайник со счетами по маминым кредиткам: везде превышен лимит, просрочены выплаты… Я предъявил это Тиму. А он не любил, когда ему что-то предъявляют. Он предпочитал того безобидного мальчугана, с которым познакомился изначально, а не ершистого подростка, которым я стал. Ему нравилось меня шпынять, не получая отпора. Нравилось манипулировать мной, не отвечая за свои действия.

Увы, тот безобидный мальчуган к шестнадцати годам исчез. Как только Тим понял, что я больше не боюсь его тумаков, он начал портить мне жизнь по-другому. К примеру, оставил без крыши над головой.

В конце концов я плюнул на гордость и выложил матери правду. Признался, что мне некуда идти.

На ее лице отразилось не просто безразличие — раздражение.

— По-твоему, мы примем тебя обратно после всего, что ты тут сделал?

— А что я сделал? Призвал Тима к ответу, когда из-за его игромании ты погрязла в долгах?

Тогда-то она и назвала меня говноедом. Точнее, говноедком. Она всегда делала странную ошибку в этом слове.

Я упрашивал ее, умолял… Она повела себя как обычно. Швырнула в меня отверткой. Я этого не ожидал, ведь я даже спорить не хотел, тем более драться. Увернуться я не успел, и отвертка угодила мне в бровь, прямо над левым глазом.

Я ощупал порез, запачкав пальцы кровью.

Я всего лишь попросил пустить меня домой. Не грубил ей. Не ругался последними словами. Пришел, починил ей дверь и попытался поговорить, а в ответ получил кровавую рану.

Помню, как уставился на свои пальцы и подумал: «Это не Тим. Это сделала моя мать».

Я долгое время винил Тима за то плохое, что происходило в этом доме, а на самом деле все началось с матери. Тим лишь вписался в среду, которая уже прогнила.

Уж лучше я умру, решил я, чем останусь с матерью. До этого в глубине моей души еще что-то к ней теплилось. Некая тень уважения. Каким-то образом я продолжал ценить, что она не дала мне умереть, когда я был маленьким. Но разве это не тот минимум, на который соглашается любой родитель, решая произвести на свет ребенка?

Тогда я понял, что слишком многое ей прощал. Я объяснял отсутствие теплоты между нами тем, что она воспитывала меня одна, однако множество других одиноких матерей и усердно работали, и души не чаяли в своих детях. Эти матери вступались за детей, когда тех кто-то обижал. Эти матери не отворачивались, когда их тринадцатилетний ребенок появлялся на пороге с фингалом под глазом и разбитой губой. Эти матери не позволяли своим мужьям выгонять детей-школьников из дома. Эти матери не швыряли отвертки детям в головы.

И все же я закрыл глаза на ее бессердечие, попытавшись в последний раз воззвать к ее совести:

— Могу я хотя бы забрать свои вещи?

— Мы от них избавились, — процедила мать. — Нам не хватало места.

Я больше не мог на нее смотреть. Она как будто хотела начисто стереть меня из своей жизни, и я пообещал себе, что помогу ей в этом.

Когда я уходил, кровь заливала мне глаз.

Не помню, как прошел остаток дня. Я никогда еще не чувствовал себя таким ненужным, нелюбимым, одиноким. У меня никого не осталось. Никого и ничего. Ни денег, ни вещей, ни семьи.

Только рана над глазом.

Дети и подростки очень впечатлительны, и когда самые близкие, казалось бы, люди годами внушают тебе, что ты пустое место, ты поневоле начинаешь верить. И постепенно превращаешься в ничто.

А затем я встретил тебя, Лили. И пусть я был ничтожеством, ты что-то во мне разглядела. То, чего не видел я сам. Ты первая, кто проявил ко мне интерес как к личности. Никто не задавал мне таких вопросов, как ты. За несколько месяцев нашего знакомства я перестал считать себя никчемным. Благодаря тебе я ощутил свою значимость, уникальность. Твоя дружба подарила мне веру в себя.

Спасибо тебе за это. Даже если наше свидание ни к чему не приведет, я буду бесконечно тебе благодарен, ведь ты увидела во мне то, чего никогда не замечала мать.

Лили, ты лучший человек в моей жизни. Теперь ты знаешь почему.

Мне трудно говорить, в горле стоит ком. Я откладываю телефон и вытираю слезы. И почему мы сейчас едем? Будь мы на парковке, я бросилась бы Атласу на шею и обняла крепче, чем его когда-либо обнимали. А еще, наверное, я его поцеловала бы и утащила на заднее сиденье, потому что никто еще не писал мне таких душераздирающе грустных и проникновенных писем.

Атлас забирает телефон, опускает его обратно в подстаканник, а затем берет меня за руку. Он сплетает пальцы с моими и сжимает мою ладонь, продолжая смотреть на дорогу. У меня в груди разливается тепло. Я накрываю его руку второй ладонью, и это напоминает мне давние поездки на автобусе, когда мы молча сидели, держась друг за друга, серьезные и печальные.

Я гляжу в окно, он — прямо перед собой, и почти весь обратный путь мы не произносим ни слова.

* * *

Мы останавливаемся в двух милях от моего цветочного магазина, чтобы взять бургеры навынос. Атлас знает, что скоро мне пора будет укладывать Эмерсон, поэтому мы едим на парковке у магазина. Теперь, когда мы вернулись в центр города и заказали поесть, беседа потекла живее. Атлас показал мне, каким бывает уязвимым, и это словно перезагрузило наше свидание, поставило его на нужные рельсы.

Заговорили о путешествиях. Здесь Атлас намного меня опередил, учитывая его службу в морской пехоте. Он побывал уже в пяти разных странах, а я выезжала только в Канаду.

— Даже в Мексике не была? — удивляется Атлас.

Я вытираю салфеткой губы.

— Нет.

— А где вы с Райлом провели медовый месяц?

Да уж… Я предпочла бы, чтобы это имя не звучало во время нашего свидания.

— Мы по-быстрому расписались в Вегасе, и все. Некогда было отдыхать.

Атлас делает глоток из стакана и сверлит меня взглядом, будто надеется извлечь невысказанное из моей головы.

— А ты мечтала о настоящей свадьбе?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Райл всегда говорил, что вообще не хочет жениться, и когда он вдруг предложил расписаться в Вегасе, я ухватилась за эту возможность. Решила, что лучше уж такая свадьба, чем никакой.

— А если ты соберешься замуж еще раз? Хочешь, чтобы все прошло иначе?

Я со смехом киваю.

— Конечно! Хочу все и сразу: цветы, подружек невесты… — Я кладу в рот кусочек картошки фри. — И романтичные клятвы, и еще более романтичный медовый месяц.

— Куда бы ты поехала?

— В Париж. Или в Рим. Или в Лондон. Лишь бы не валяться на пляже. Я хочу увидеть все красоты Европы, заниматься любовью в каждом городе, делать селфи с поцелуями на фоне Эйфелевой башни. Хочу есть круассаны и ездить на поездах, взявшись за руки. — Я заталкиваю в пакет пустую коробку из-под картошки. — А ты?

Атлас не отвечает, только с улыбкой сжимает мою ладонь, словно говоря: это секрет, и раскрывать его еще не время.

Это так естественно — держаться с ним за руки. Подростками мы постоянно так делали, и мне теперь гораздо комфортнее, чем раньше, когда мы сидели порознь.

И пусть свидание пошло не по плану из-за того, что я уснула, вечер оставил у меня приятное впечатление. Рядом с Атласом удивительно спокойно. Я глажу пальцем его запястье.

— Мне пора.

— Знаю.

Раздается «динь», и Атлас протягивает свободную руку к телефону. Прочитав сообщение, он чуть слышно вздыхает.

— Что-то случилось?

Атлас выдавливает улыбку. Зря старается. Я все вижу, и ему это ясно. Он отводит взгляд и смотрит на наши сцепленные руки. Перевернув мою ладонь, он начинает гладить ее вдоль линий. Мне чудится, что его палец, словно громоотвод, вытягивает электричество из моей руки, моего тела.

— На прошлой неделе мне звонила мать…

Я потрясена.

— Чего она хотела?

— Да кто ее знает. Я сбросил звонок. Скорее всего, ей понадобились деньги.

Что тут скажешь? Должно быть, это тяжело, когда мать не объявляется много лет, а если и звонит, то из корыстных побуждений. Я мысленно благодарю свою маму, которая занимает важное место в моей жизни.

— Давай отложим эту тему до следующего свидания. — Атлас улыбается, и грусть меня покидает. Удивительно, как быстро его улыбка способна изменить мое настроение. — Пойдем, провожу тебя до машины.

Я смеюсь, потому что мое авто буквально в двух шагах. Тем не менее Атлас галантно открывает мне дверцу и помогает выйти.

— Спасибо, что проводил, — подтруниваю я.

Он лукаво улыбается. Не знаю, намеренно ли он со мной заигрывает, но мне сразу становится жарко, несмотря на прохладную погоду.

Атлас кивает в сторону моей машины.

— У тебя там есть другие дневники?

— Нет, я взяла с собой только один.

— Ну вот, — вздыхает он и прислоняется к дверце плечом.

Я встаю точно так же, лицом к нему.

Возможно, мы сейчас поцелуемся. Я не против, хотя только что ела лук, а до этого больше часа спала — в общем, сомневаюсь, что изо рта у меня пахнет розами.

— Можно мне вторую попытку? — спрашиваю я.

— Попытку чего?

— Этого свидания. В следующий раз обещаю не спать.

Атлас хохочет, но осекается и, глядя мне в глаза, говорит:

— Я и забыл, как с тобой весело.

Его слова приводят меня в замешательство. Я бы не назвала наши подростковые будни веселыми. Скорее уж печальными.

— Ты считаешь, что нам было весело?

Он пожимает одним плечом.

— Ну… Разумеется, мне приходилось тяжело, но воспоминания, связанные с тобой, до сих пор одни из самых моих любимых.

От его слов я заливаюсь румянцем. Слава богу, уже стемнело.

А вообще-то он прав. Тогда нам обоим жилось несладко, но знакомство с Атласом — светлый лучик, который до сих пор озаряет мою память о тех временах. И слово «весело», пожалуй, лучше всего описывает нашу борьбу с обстоятельствами. Если даже тогда нам удавалось веселиться, то ли еще будет в лучшие годы.

Когда на прошлой неделе я размышляла о Райле, то пришла к поразительным выводам. Бок о бок с Атласом я пережила худшее, но он неизменно относился ко мне с уважением. Зато мужчина, которого я выбрала в мужья, обращался со мной так, как не пожелаешь и врагу… и это в самый безоблачный период нашей жизни.

Я благодарна Атласу уже за то, что он стал для меня эталоном, идеальным примером хорошего человека. Жаль только Райл этому эталону не соответствовал, и я поняла это слишком поздно.

Налетает порыв холодного ветра. Отличный предлог, чтобы меня обнять, но Атлас не пользуется моментом. Воцаряется тишина, и есть лишь два способа ее нарушить. Либо поцелуй, либо прощание.

Атлас отводит прядь волос с моего лба.

— Я пока не буду тебя целовать.

Надеюсь, разочарование не отразилось у меня на лице. Хотя кого я обманываю? Я сейчас похожа на воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

— Это наказание за то, что я уснула?

— Конечно, нет. Я просто немного комплексую, прочитав о нашем первом поцелуе.

Я невольно усмехаюсь.

— Комплексуешь из-за чего? Это же запись про тебя!

— Атлас-подросток в твоем описании — настоящий мачо.

— Взрослый Атлас тоже.

Он смотрит на меня так, словно готов передумать насчет поцелуя. Несерьезность момента улетучивается. Одно быстрое движение — и Атлас уже совсем близко. Я прижимаюсь спиной к дверце машины, надеясь, что сейчас он зацелует меня до смерти.

— А еще ты просила меня не спешить…

Черт. И правда. Я сама настояла, чтобы мы двигались маленькими шажками. Ненавижу себя за это.

Атлас наклоняется, и я закрываю глаза. Я чувствую щекой его дыхание, а затем он коротко целует меня в висок.

— Спокойной ночи, Лили.

— Ладно.

Ладно? Зачем я так сказала? Я готова провалиться сквозь землю.

Атлас тихонько смеется. Когда я открываю глаза, он уже уходит, направляясь к водительской дверце своего авто. Напоследок он оборачивается, положив ладонь на крышу машины, и говорит:

— Надеюсь, сегодня ночью ты выспишься.

Не знаю, насколько это выполнимо. Пока такое чувство, будто на меня разом подействовал весь принятый за день кофеин. После такого свидания не уснуть. Я еще долго буду думать о письме, которое Атлас дал мне прочесть. А если не о письме, то о нашем первом поцелуе. Буду проигрывать его в голове всю ночь напролет, гадая, какое нас ждет продолжение.

* * *

«Просто продолжай плыть, плыть, плыть…»

Когда я захожу в квартиру Алисы и Маршалла, из гостиной доносятся знакомые реплики. Кто-то смотрит «В поисках Немо».

На кухне я вижу Маршалла. Он изучает содержимое холодильника, распахнув обе дверцы. Маршалл кивает мне, я машу в ответ, но не заговариваю — очень уж не терпится обнять Эмерсон.

Спешу в гостиную и застываю в дверях. На диване сидит Райл. Я думала, он сегодня вечером работает. Эмерсон спит у него на груди. Алисы поблизости нет.

— Привет.

Райл не поднимает взгляда, чтобы поздороваться, но мне и так очевидно, что он на взводе. Его челюсти крепко сжаты — верный признак дурного настроения. У Эмерсон, напротив, самый безмятежный вид, и я, поколебавшись, оставляю ее у Райла на руках.

— Давно она спит?

Райл упорно смотрит на экран, одной рукой придерживая Эмми, а другую закинув за голову.

— С тех пор как начался мультик.

Я узнаю эпизод и прикидываю, что прошло около часа.

Наконец приходит Алиса, и обстановка разряжается.

— Привет, Лили! Прости, что Эмми уснула. Мы пытались ей помешать, честное слово.

Мы обмениваемся взглядами. Алиса молча извиняется за то, что здесь Райл. Я молча заверяю ее: все в порядке. Они ведь родные друг другу люди. Странно, если бы он не пришел, зная, что сестра сидит с его дочкой.

— Возьмешь Эмерсон? — обращается Райл к Алисе. — Нам с Лили надо поговорить.

Лаконичность его просьбы настораживает и меня, и Алису. Мы вновь переглядываемся, когда она забирает Эмми у брата. Мое желание взять дочку на руки только усиливается.

Райл встает с дивана и впервые за вечер смотрит на меня в упор, явно оценивая мой наряд и высокие каблуки. Я вижу, как перекатывается под кожей его кадык. Затем Райл кивком указывает наверх — зовет меня на террасу, расположенную на крыше.

О чем бы ни зашла речь, он не хочет говорить при свидетелях.

Райл выходит из квартиры и направляется к лестнице, а я оборачиваюсь за разъяснениями к Алисе. Убедившись, что ее брат уже далеко и не подслушает, она поясняет:

— Я сказала ему, что сегодня вечером ты работала на банкете.

— Спасибо. — Алиса не выдала меня, как и обещала. Тогда что разозлило Райла, если он не знает, где я была? — Почему он не в духе?

Алиса пожимает плечами.

— Кто его разберет. Еще час назад вроде не сердился.

Уж я-то знаю, как у Райла меняется настроение буквально за считаные секунды. А еще знаю, из-за чего он злится чаще всего.

Неужели он догадался о свидании? Или разнюхал, что я встречалась с Атласом?

Когда я поднимаюсь на крышу, Райл стоит, перегнувшись через парапет, и глядит вниз. На душе у меня неспокойно. Я подхожу к нему.

— Выглядишь… красиво, — комментирует он с интонацией, больше подходящей для оскорбления.

Или мне так кажется, потому что я чувствую вину?

— Спасибо. — Я прислоняюсь к парапету и жду, когда Райл выскажет все, что наболело.

— Ты вернулась со свидания?

— Помогала оформлять банкет. — Я придерживаюсь легенды, которую придумала Алиса. Нет смысла откровенничать, поскольку еще рано судить, продолжатся ли мои отношения с Атласом, а правдивый рассказ только взбесит Райла. Я складываю руки на груди. — В чем дело?

Выждав немного, он произносит:

— Сегодня я впервые увидел этот мультфильм.

Он что, пытается вести непринужденную беседу? Или все-таки злится? Не понимаю.

Хотя нет, понимаю.

Какой же я бываю идиоткой! Разумеется, он рассержен. Он ведь прочитал все мои дневники и с тех пор знает, как много для меня значит «В поисках Немо». Теперь, когда он посмотрел мультфильм, пазл в его голове сложился. И, судя по всему, несколько деталей он добавил от себя.

Райл глядит на меня как на предательницу.

— Ты назвала нашу дочь Дори! — Он подходит ближе. — Ты выбрала ей среднее имя из-за… того парня?

У меня начинает пульсировать в висках. Тот парень. Я опускаю взгляд, лихорадочно соображая, как объясниться. Я выбрала имя Дори не из-за Атласа. Этот мультфильм был важен для меня задолго до нашего знакомства. Возможно, я поступила опрометчиво, назвав так дочку.

— Я выбрала такое имя, потому что в детстве эта рыбка меня вдохновляла. Другие люди тут ни при чем.

Райл усмехается.

— Ты та еще штучка, Лили.

Мне хочется продолжить спор и доказать, что я права, но нервы меня подводят. Просыпается былой страх. Я решаю спустить все на тормозах и уйти.

— Мне пора домой.

Я поворачиваюсь к лестнице, однако Райл быстрее. Опередив меня, он загораживает дверь. Я испуганно отступаю и нашариваю в кармане телефон — вдруг пригодится.

— Надо изменить ее среднее имя, — требует он.

Я отвечаю как можно спокойнее и тверже:

— Мы назвали ее Эмерсон в честь твоего брата, закрепив твою связь с дочерью. А среднее имя — это моя с ней связь. Все честно. Хватит себя накручивать.

Я пытаюсь его обойти. Тщетно.

Оглянувшись через плечо, я оцениваю расстояние между мной и парапетом. Конечно, вряд ли Райл сбросит меня с крыши, но когда-то я не могла и предположить, что он столкнет меня с лестницы.

— А он знает? — спрашивает Райл.

Я понимаю, что речь об Атласе. Меня охватывает чувство вины, и я боюсь, как бы Райл это не почуял.

Атлас знает, какое у Эмерсон среднее имя. Я намеренно ему рассказала. Но, честное слово, я назвала ее так не ради него. Только ради себя. Рыбка Дори была моим любимым персонажем, еще когда я знать не знала Атласа. Меня восхищало ее упорство, и я надеялась, что и моей дочери упорства будет не занимать.

Тем не менее реакция Райла вызывает у меня желание извиниться, потому что «В поисках Немо» действительно много значит и для Атласа, и когда мы случайно встретились с ним на улице, я неспроста упомянула среднее имя дочки.

Возможно, Райл имеет право злиться.

Впрочем, в этом-то и корень нашей проблемы. Райл может злиться сколько угодно, — я не обязана расхлебывать последствия. Я вновь попадаю в знакомую ловушку — забываю, что никакие мои проступки не дают ему право реагировать так бурно. Да, я тоже неидеальна, но не должна после каждой ошибки бояться за свою жизнь. А сейчас мне тревожно разговаривать с Райлом на крыше без свидетелей.

— Мне тут с тобой не по себе. Пожалуйста, давай вернемся в квартиру.

Райл меняется в лице, как будто я его смертельно обидела.

— Лили, ты серьезно? — Он отступает от двери и отходит к дальнему краю террасы. — Мы же просто дискутируем. Поспорили, бывает. Не делай из мухи слона.

Вот и газлайтинг подъехал. Райл выставляет меня психованной — мол, паникую без причины, хотя мой страх более чем обоснован. Какое-то время я гадаю, окончен ли разговор, и наконец открываю дверь на лестницу.

— Лили, подожди.

Я задерживаюсь, поскольку его голос звучит спокойнее, убеждая, что вспышки ярости мне опасаться не стоит. Райл с виноватым видом подходит ко мне.

— Прости. Ты же знаешь, как я отношусь ко всему, что с ним связано.

Конечно, знаю. Поэтому боюсь думать об отношениях с Атласом. Даже от мысли о том, как воспримет эту новость Райл, меня начинает мутить.

— Жаль, что ты выбрала среднее имя нашей дочери с целью мне насолить. Ты должна была понимать, как я к этому отнесусь.

Я прислоняюсь спиной к стене и скрещиваю руки на груди.

— Это имя не имеет отношения ни к тебе, ни к Атласу. Только ко мне. Клянусь.

Имя «Атлас» повисает между нами в воздухе, словно осязаемый предмет, по которому Райлу не терпится ударить. Нахмурившись, он сухо кивает в ответ. Даже не знаю, права ли я в этой ситуации. Быть может, я подсознательно стремилась его задеть? Его злость вынуждает меня усомниться в собственных мотивах.

Как же все это знакомо, до тошноты.

Я хочу одного — поскорее вернуться к Эмерсон, но Райл намерен продолжать разговор. Он встает ко мне ближе, опершись ладонью о стену у моей головы. Вроде бы злости в его глазах больше нет, хотя пришедший на смену взгляд тоже внушает опасения. С тех пор как мы расстались, этот взгляд я вижу не впервые.

В ответ на перемену его настроения мое тело словно коченеет. Райл придвигается ближе, слишком близко, наклоняет голову…

— Лили, — хрипло шепчет он, — что же мы делаем?

Я не отвечаю, так как не вижу в вопросе смысла. Мы разговариваем. По его инициативе.

Дыхание Райла шелестит у меня в волосах. Он проводит пальцем по вороту моего комбинезона.

— Все станет настолько проще, если мы… — Райл замолкает. Наверное, обдумывает дальнейшие слова, которые я слышать не хочу.

— Стоп, — шепчу я, не давая ему закончить.

Он не договаривает, но и не отступает. Скорее наоборот, прижимается почти вплотную. Я не давала ему повода так со мной обращаться. Не давала ни малейшей надежды на что-то большее, помимо вежливых формальных отношений в рамках воспитания дочки. Однако Райл все время нарушает границы, в которых мне комфортно существовать. Как же я от этого устала!

— Что, если я изменился? — говорит он. — Изменился по-настоящему? — В его взгляде нет фальши, одна печаль.

Меня это не трогает.

— Райл, мне все равно, изменился ты или нет. Надеюсь, что изменился. Не мне проверять.

Мои слова сильно его задевают. Я вижу, что ему стоит огромных усилий не разразиться гневной отповедью. Он замолкает, отводит взгляд, перестает надо мной нависать. Затем со вздохом отступает и бредет к лестнице. Дверь за ним громко захлопывается.

Я задерживаюсь на террасе. Думаю, причины понятны: мне нужно побыть одной, собраться с мыслями.

Он уже не впервые спрашивает, что между нами творится. Словно развод — это какая-то хитрая игра, которую я затеяла. Иногда он упоминает это вскользь, иногда расписывает в сообщениях. Даже шутит на эту тему. И во всех его намеках, что в нашем разводе нет смысла, я вижу продуманную тактику. Манипуляции. Он хочет внушить мне, будто расстались мы сгоряча. Думает, я рано или поздно соглашусь и приму его обратно.

Конечно, Райлу станет проще, если мы вновь сойдемся. Возможно, даже Алисе и Маршаллу станет проще — им больше не придется балансировать между мной и Райлом.

Вот только мне проще не станет. Разве это легко — бояться за свое здоровье всякий раз, когда допускаешь ошибку?

И Эмерсон проще не станет. Я была на ее месте. Нет ничего хорошего, если родители живут вот так.

Я надеялась, что злость улетучится прежде, чем я спущусь к дочке. Однако злость не проходит. Напротив, нарастает с каждой ступенькой. Наверное, я слишком бурно реагирую на обычную ситуацию. Привыкла нервничать, когда рядом Райл. Может, еще и недосып виноват. И тот факт, что я едва не испортила свидание с Атласом. Так или иначе, у двери в квартиру Алисы меня накрывают эмоции.

Мне нужно взять себя в руки, прежде чем идти к дочке, поэтому я сажусь на пол в коридоре. Накатывают слезы. Я не люблю плакать на людях. А плачу я нередко, особенно в последнее время. Развод — огромное потрясение; растить дочь в одиночку — огромное потрясение; вести бизнес — огромное потрясение; иметь дело с пугающим бывшим мужем — огромное потрясение.

А еще от этих намеков, что наш развод был ошибкой, в мою совесть занозой впивается страх. Временами я и сама себя спрашиваю, не жилось бы мне легче, будь у меня по-прежнему муж, с которым можно разделить хлопоты. И порой я задаюсь вопросом, не напрасно ли запрещаю дочке оставаться на ночь у родного отца. Увы, ни к отношениям, ни к договору о совместной опеке не прилагается инструкция, как правильно поступать.

Я не знаю, каждый ли мой шаг верен, просто стараюсь как могу. Без чего мне точно станет проще, так это без манипуляций и газлайтинга.

Жаль, что я не дома; я бы направилась прямиком к шкатулке и достала свой список-напоминание. Обязательно его сфотографирую, чтобы всегда иметь при себе.

Это замкнутый круг, и я не представляю, как из него вырываются те, у кого нет средств или поддержки от родных и друзей. Как они выстаивают в этой борьбе каждый день, каждую секунду? Мне кажется, порой хватает малейшего момента слабости и уязвимости в присутствии бывшего партнера, чтобы усомниться в своем решении.

Каждый, кто ушел от агрессивного, склонного к манипуляциям человека, заслуживает медали. Памятника при жизни. Звания супергероя.

Очевидно, общество долгое время поклонялось неправильным идолам, иначе как объяснить, что даже сдвинуть с места дом бывает проще, чем выйти из абьюзивной ситуации?

Я все еще плачу, когда открывается дверь. Поднимаю взгляд — из квартиры выходит Маршалл с двумя пакетами мусора. Увидев меня на полу, он останавливается.

— Ой! — Его глаза перебегают из стороны в сторону, словно он надеется, что мне поможет кто-то еще.

Да мне и не нужна помощь. Разве что передышка.

Маршалл ставит пакеты на пол и садится напротив меня, вытянув ноги.

— Не знаю, что сказать. — Он неловко почесывает колено. — Я хреново утешаю.

Его смущение заставляет меня улыбнуться сквозь слезы.

— Я в норме, — заверяю я Маршалла вялым взмахом руки. — Иногда после ссоры с Райлом хочется поплакать.

Маршалл напрягается, как будто готов вскочить и догнать Райла.

— Он что, тебя ударил?

— Нет. Он вел себя довольно спокойно.

Маршалл явно рад это слышать. Но тут меня словно прорывает. Раз уж мужу подруги не повезло оказаться рядом, я изливаю ему все, что наболело.

— Думаю, проблема в том, что на этот раз у него действительно была причина на меня злиться, но отреагировал он относительно мирно. Порой мы спорим, и все сводится к обычному обмену мнениями. И когда такое случается, я спрашиваю себя, не слишком ли погорячилась, когда подала на развод. Нет, я знаю, что поступила правильно. Я уверена. Однако Райл умеет сеять крохотные зернышки сомнения, и вот я уже думаю: вдруг наша жизнь сложилась бы лучше, предоставь я ему больше времени для работы над собой?

Мне стыдно, что я взваливаю свои проблемы на Маршалла. Это некрасиво с моей стороны, ведь Райл — его лучший друг.

— Прости, — вздыхаю я. — Не хотела тебя этим грузить.

— Алиса мне изменила, — говорит Маршалл.

Я молча таращусь на него секунд пять.

— Т-то есть?

— Это случилось давно. Мы успешно все пережили, но черт, это был кошмар. Она разбила мне сердце.

Я трясу головой, чтобы осмыслить услышанное, однако Маршалл продолжает рассказ, и я заставляю себя сосредоточиться.

— Непростые были времена. Мы учились в разных колледжах и пытались сохранять отношения на расстоянии. Совсем еще зеленые, ветер в голове… Ничего серьезного она не натворила. Напилась и замутила с каким-то парнем на вечеринке, а потом очнулась и вспомнила, какой я замечательный. Но когда она мне рассказала… Я никогда еще так не злился. Никто не ранил меня больнее. Мне хотелось отомстить — тоже изменить ей, чтобы она поняла, каково это; мне хотелось проколоть ей шины, потратить все деньги с ее кредиток, сжечь всю ее одежду… И все же, несмотря на весь гнев, когда она стояла передо мной, я не допускал даже мысли о том, чтобы ее ударить. Если уж начистоту, мне хотелось обнять ее и разрыдаться у нее на плече. — Маршалл участливо глядит на меня. — Когда я думаю о том, что Райл тебя бил… Я дико на него злюсь. Потому что люблю его. Искренне. Мы с детства лучшие друзья. И вместе с тем я его ненавижу. За то, что не могу назвать его хорошим человеком. Никакие твои проступки не оправдывают жестокости в твой адрес. Не забывай это, Лили. Ты правильно сделала, когда от него ушла. И никогда себя за это не вини. Наоборот, ты должна собой гордиться.

Я даже не представляла, как сильно на меня давит пережитое, однако после слов Маршалла я словно сбрасываю тяжкий груз с души.

Не знаю, мог ли меня так воодушевить кто-то еще. Поддержка человека, который любит Райла как брата, придает мне сил. Окрыляет.

— Ты не прав, Маршалл. Ты чертовски хорошо утешаешь.

Улыбаясь, Маршалл помогает мне встать. Затем он уносит мусор, а я возвращаюсь в квартиру и крепко обнимаю дочь.