Вот уже двадцать лет адвокат Ральф Хэтчерд зарабатывал весьма недурно, ибо среди своих коллег резко выделялся умением изложить факты с впечатляющей доходчивостью и убедительностью, подать ситуацию таким образом, чтобы присяжные прониклись симпатией к подсудимому. О нет, Ральф Хэтчерд не взывал к эмоциям, упирая на гуманность, ведь и сам он как в личной, так и в общественной своей жизни почти ни во что не ставил милосердие; он не требовал от суда присяжных ничего, кроме простой справедливости. Многочисленны были дела, которые Ральф Хэтчерд выиграл, однако не потому, что искажал факты; просто его стараниями двенадцать здравомыслящих мужчин концентрировались на этих фактах, смотрели на факты в телескоп Хэтчердова ума – и видели именно то, что Хэтчерду было желательно им явить. Но если бы Хэтчерда спросили, исходом которого из своих дел он более всего доволен, он, пожалуй, назвал бы случай, когда его профессиональная стратегия как раз и не оправдала себя. Речь идет о нашумевшем деле Рэкстона семилетней давности. Хэтчерд защищал другого адвоката, по имени Томас Рэкстон; того обвиняли в присвоении и использовании на свои нужды денег клиента.

Когда обвинитель изложил суть дела, можно было бы подумать, что любые усилия со стороны защиты – просто трата времени судей. Однако, когда завершилась речь Ральфа Хэтчерда, большинство слышавших ее (притом не только обычные зрители, но и представители юридической братии) не прочь были бы сделать ставки (если бы ставки разрешались в храме правосудия) на то, что Томас Рэкстон будет оправдан. Двенадцать здравомыслящих мужчин оказались в меньшинстве – после трехчасового отсутствия они вернулись в зал суда с вердиктом «виновен». Томаса Рэкстона приговорили к семи годам тюрьмы, а его защитник, взбешенный тем, что все старания пошли прахом, отныне чувствовал к клиенту нечто вроде презрительного раздражения. Раздражение это обострилось во время перепалки с Рэкстоном уже после того, как приговор был оглашен. Рэкстон бушевал, бросался обвинениями в глупости и отсутствии профессионализма, которые Хэтчерд якобы продемонстрировал на суде.

Хэтчерд был холостяком. Связать свою жизнь с женщиной? Вот уж увольте! В Лондоне ему хватало того общества, которое он мог наблюдать, ужиная в своем клубе после дневных забот. Насытившись, он соглашался на партию-другую в роббер, а потом шел к себе в квартиру, где обычно засиживался далеко за полночь над очередным делом. Помимо сотрапезников за ужином и партнеров за карточным столом, Хэтчерд водил компанию еще только с одним человеком – то был его соперник в гольфе, их встречи происходили по субботам и воскресеньям, когда Хэтчерд уезжал на побережье, в городок под названием Скарлинг, где останавливался в гостевом доме. И этот же самый городок избрал он себе для летнего отдыха. Почти весь свой длинный отпуск проводил здесь Хэтчерд, но уже не в гостевом доме, а в доме арендованном. Из родни у него был только брат – чиновник в Барели, городе в северо-западной индийской провинции; с братом Хэтчерд не виделся уже несколько лет, ибо тот в жаркие месяцы предпочитал прохлаждаться в горах, а в Англию приезжал крайне редко.

Потребность Хэтчерда в дружбе вполне удовлетворяли сии немногочисленные знакомства; одиночка, Хэтчерд ни в коей мере не мог считаться одиноким. Под словом «одиночество» подразумевается недовольство человека своим положением, желание коренным образом изменить его. Хэтчерд, напротив, хотел быть один. Гольф по выходным и бридж по вечерам давали ему ровно столько общения, сколько нужно, а в качестве досуга он предпочитал садоводство. «Растениями можно любоваться, их интересно изучать, и притом они не досаждают болтовней», – так мог бы Хэтчерд объяснить столь неожиданное хобби. Он давно уже решил, когда отойдет от дел, купить дом с хорошим садом в каком-нибудь провинциальном городке, где можно будет предаться трем невинным наслаждениям. А до тех пор незачем заводить сад, ведь большую часть года он, Хэтчерд, занят работой и все равно не может уделять время уходу за растениями.

В Скарлинге он всегда арендовал один и тот же дом ради его месторасположения – дом этот находился в близком соседстве с местным клубом, где вечером можно было перекинуться в роббер и найти партнера для завтрашнего гольфа, и вдобавок моторные омнибусы, что курсируют вдоль побережья, проезжали как раз мимо Хэтчердовых дверей. Именно Скарлинг избрал он себе для жизни в преклонных годах, а среди домов этого весьма компактного городка, основанного еще в Средневековье, привлекал Хэтчерда тот, что был по соседству с домом, им лето за летом арендуемым. Прямо напротив его окон тянулась стена из красного кирпича; она окружала сад, прелести которого (прискорбно низко ценимые теперешними владельцами) Хэтчерд мог наблюдать из своей спальни.

На лужайке площадью в целый акр топорщилось не подвергавшееся обрезке тутовое дерево; далее, отделяя лужайку от огорода, стояла пергола, увитая плетистыми розами, а под стеной, по всей ее длине, защищенные от холодных порывов ветра, что дует с севера и востока, шли клумбы. Сам дом носил название Телфорд-хаус; терраса с плиточным полом глядела на сад. Увы, он погряз в сорняках, газонная трава требовала стрижки, ибо выросла до того высокой, что стебли огрубели, ну а клумбы и вовсе походили на джунгли. Сам дом воплощал представления Хэтчерда об идеальном жилище. Он был построен в эпоху королевы Анны [16], и Хэтчерду ничего не стоило вообразить его квадратные, обшитые панелями комнаты. Он уже наведывался в местное агентство недвижимости; он наказал агенту справиться у жильцов, будь они арендаторы или владельцы, не пожелают ли они расстаться с Телфорд-хаусом, ибо есть человек, прямо сейчас готовый к сделке, – и притом человек сговорчивый. Выяснилось, однако, что дом куплен около шести лет назад некоей миссис Прингл, что она намерена и дальше жить в Скарлинге и не собирается продавать дом.

Ральф Хэтчерд не принимал участия в скарлингской общественной жизни и ни с кем в этом городке не знался; его компанию составляли партнеры по карточным играм да по гольфу. Оказалось, что миссис Прингл такая же затворница, как и он. Пару раз Хэтчерд слышал упоминания о вожделенном доме или о его бывшем владельце – но никогда никто не заговаривал о миссис Прингл. Хэтчерд выяснил, что, когда она только-только обосновалась в Скарлинге, местные жители, по провинциальной традиции, проявляли к ней внимание, однако она либо не наносила ответных визитов, либо, дав знакомству завязаться, отказывалась его поддерживать, и связь угасала сама собой. В настоящее время миссис Прингл сохраняла отношения только с викарием и его женой, но и с ними виделась нечасто. Хэтчерд, впрочем, не придавал значения этим сведениям и даже не думал строить гипотезы, которые ему, юристу, строить было бы логично. Эта женщина прячется от правосудия? Или уже держала ответ перед законом и теперь скрывает данное обстоятельство? Помилуйте, что за нелепость! Хэтчерду пока не довелось увидеть миссис Прингл, да и желания такого не возникало – зачем, если с домом она все равно не расстанется? Как человек отнюдь не любопытный (перекрестные допросы не в счет), Хэтчерд довольствовался собственным мнением о миссис Прингл. Самодостаточная особа, думал он; не хочет тратить силы на посторонних. Что ж, именно так ведут себя в большинстве своем люди здравомыслящие, отчего нисколько не падают в его глазах.

Минуло уже более шести лет с тех пор, как состоялся суд над Рэкстоном. Последние дни своего отпуска проводил Хэтчерд в доме, глядевшем на вожделенный сад – или, выражаясь метафорически, сей виноградник Навуфея. Погода выдалась скверная – выл ветер, поливал дождь, так что даже Хэтчерд, которого разгул стихии обыкновенно не удерживал от пары раундов в гольф, носа не высунул из дому. Вечером, однако, небо прояснилось, и Хэтчерд все-таки вышел ради разминки и глотка свежего воздуха. Солнце садилось, когда он, возвращаясь, проходил мимо Телфорд-хауса. На крыльце Хэтчерд увидел двух женщин, причем одна была с непокрытой головой; не иначе, это и есть миссис Прингл, догадался он. Женщина стояла в профиль – и Хэтчерд, едва окинув ее взглядом, понял, что и лицо это, и осанка ему откуда-то знакомы, вот только за давностью никак не вспоминается, откуда именно. В следующее мгновение миссис Прингл обернулась. Она заметила Хэтчерда, сверкнула на него глазами и тотчас вошла в дом, закрыв за собой дверь. Этого мгновения оказалось достаточно: Хэтчерд укрепился в уверенности, что не только он сам раньше видел миссис Прингл, но и что она его знает – и не желает видеть вновь.

С ней говорила миссис Грэмпаунд, жена викария; Хэтчерд приподнял шляпу, ведь однажды играл в гольф с викарием и был представлен этой даме. Он завел речь о коварстве погоды, которая, испортив сыростью целый день, зачем-то улучшилась на ночь глядя.

– Полагаю, особа, с которой вы говорили, это миссис Прингл? – спросил Хэтчерд. – Наверное, она вдова? Что-то я не встречал в клубе мистера Прингла.

– Нет, она не вдова, – возразила миссис Грэмпаунд. – Она только что сообщила мне, что в скором времени ждет домой своего мужа. Он несколько лет провел в Индии.

– Неужели? А я не далее как сегодня получил весточку от своего брата, который тоже служит в Индии. Весной у него отпуск – целых шесть месяцев, – и он приедет ко мне. Возможно, он знаком с мистером Принглом; надо будет спросить.

Они приблизились к дому Хэтчерда и попрощались.

Отныне миссис Прингл перестала быть просто владелицей дома, который хотелось заполучить Хэтчерду; о нет, она была чем-то другим. Хэтчерд никогда не жаловался на память, но не мог вспомнить, где же встречался с этой женщиной. Какой у нее голос, он не представлял – наверное, просто не слышал его; но лицо-то видел, точно видел!

В течение зимы он еще не раз проводил в Скарлинге уик-энды, думая: нынешним же летом оставлю адвокатскую практику, вовсе отойду от дел. Денег он скопил довольно для жизни со всем мыслимым комфортом, а вот напряжение, вызываемое работой, давало о себе знать. Память была далеко не прежняя, и вообще Хэтчерд, от рождения и до недавних времен крепкий, будто стальной, вот уже несколько раз обращался к докторам. Если он хочет насладиться долгим закатом своих дней, приступать надо прямо сейчас, пока не иссякли силы, необходимые для сего процесса, а не тянуть и не ждать, пока здоровье пошатнется непоправимо. Хэтчерд утратил былую способность сосредоточиваться – даже произнося речь в суде, он ловил себя на том, что караван его мыслей как бы теряется вдали. Из тумана проступали расплывчатые образы, и никак не удавалось ни дать им определение, ни удержать их, ни даже ухватить на секунду.

Определенно, логический, созидательный ум Хэтчерда устал за годы непрерывной работы; понимая это, Хэтчерд все сильнее желал уйти на покой. Кажется, никогда еще не рисовался ему столь отчетливо один конкретный дом в Скарлинге. Картинка грозила превратиться в навязчивую идею; Хэтчерд почти записал миссис Прингл в личные враги – ну еще бы, ведь эта женщина стояла на пути к его мечте. Где, при каких обстоятельствах он с ней пересекся? Напрасно Хэтчерд ломал себе голову. Порой ему казалось, что он подкрался к разгадке совсем близко – но в момент последнего рывка добыча ускользала, таяла, как тают в сумерках любые объекты.

В марте Хэтчерд приехал в Скарлинг на выходные, но не отправился играть в гольф, а целое субботнее утро провел за осмотром двух домов, недавно выставленных на продажу. Брата своего (тоже закоренелого холостяка) Хэтчерд ждал через пару недель; брат намеревался пробыть в Англии все лето – а это значило, что ему самому следовало отказаться от мечты о Телфорд-хаусе и купить для постоянного жительства какой-нибудь другой дом. Наверняка (настраивал себя Хэтчерд) ему подойдет один из этих двух. Произведя осмотр, он пошел к агенту и оформил право первого выбора; условия были таковы, что на раздумья Хэтчерду давалась неделя.

– Скорее всего, я куплю этот дом, – сказал Хэтчерд, – потому что заполучить Телфорд-хаус, кажется, нет ни малейшего шанса.

Агент покачал головой.

– Боюсь, вы правы, сэр. Наверное, вы слышали, что мистер Прингл вернулся.

Хэтчерд вышел из конторы – и тут его осенило. Миссис Прингл, пока жила без мужа, конечно, страшилась хлопот, связанных с переездом; зато выгодное предложение, сделанное мистеру Принглу, вполне может возыметь эффект. Мистер Прингл только-только поселился в Телфорд-хаусе; он к этому дому не привык, не успел в нем обжиться; он не устоит перед суммой в несколько тысяч фунтов. Словом, Хэтчерд решил предпринять последнюю попытку – а вдруг исполнится его мечта?

И он направился прямо в вожделенному дому. На звонок вышла горничная, Хэтчерд вручил ей свою визитку, спросил, может ли он видеть мистера Прингла – и тут отворилась дверь, ведшая из сада прямо в небольшой холл, и некто готовый шагнуть через порог замер, увидев посетителя. Мужчина высокого роста, он сильно сутулился и опирался на трость, ибо хромал. У него были усы и седая, коротко подстриженная бородка; глаза как бы утопали под нависшими бровями.

Хэтчерду хватило одного взгляда, чтобы случилась удивительная вещь. Озарение было мгновенным; Хэтчерд понял, кто перед ним; прояснились обстоятельства, столь долго ускользавшие от него. Хэтчерд вспомнил все: вот при появлении присяжных осунувшееся лицо миссис Прингл покрывает смертельная бледность, ибо присяжные возвращаются с трехчасового совещания и готовы огласить вердикт: Томас Рэкстон виновен. Томас Рэкстон – ее супруг; и судьба его решена. Еще через мгновение Хэтчерд узнал в этом согбенном человеке жалкое подобие того, кто семь лет назад сидел на скамье подсудимых. Впрочем, если бы не его жена, узнавания бы не произошло, настолько чудовищно изменился Рэкстон. Сразу было видно, что он очень болен, а пунцовый румянец указывал скорее на проблемы с сердцем, нежели на хорошее кровообращение.

Хэтчерд обернулся к Рэкстону. Нет, он не задействует самое смертоносное оружие из своего арсенала, пока в том не будет необходимости – так он подумал. Но понял и другое, о чем и сказал себе, а именно: «Телфорд-хаус будет моим».

– Надеюсь, мистер Прингл, – начал Хэтчерд, – вы извините меня за столь бесцеремонное вторжение. Мое имя Хэтчерд; Ральф Хэтчерд. Я буду вам очень признателен, если вы уделите мне несколько минут.

Прингл сделал шаг вперед. «Меня не узнали, – подумал он, – что ж, неудивительно». Однако потрясение от этой встречи вызвало в нем дрожь.

– Конечно, – произнес он. – Пожалуйте сюда.

Они прошли в небольшую гостиную с видом на улицу.

– Я не отниму у вас много времени, – заговорил Хэтчерд. – Я присматриваю постоянное жилье в этом городе, и ваш дом нравится мне куда больше прочих; я давно положил на него глаз. Я готов заплатить вам шесть тысяч фунтов. Кроме того, здесь же, в Скарлинге, сейчас выставлен на продажу совершенно очаровательный домик всего за три тысячи фунтов. У меня имеется право первого выбора, которое я с удовольствием уступлю вам.

Прингл покачал головой.

– Я не собираюсь расставаться с этим домом, – сказал он.

– Если дело в деньгах, – живо отреагировал Хэтчерд, – то я могу добавить еще пятьсот фунтов.

– Дело не в деньгах, – отвечал Прингл. – Дом нравится моей жене и мне самому; мы не продадим его.

Хэтчерд выдержал минутную паузу. Этот человек был его клиентом – весьма неблагодарным и вдобавок виновным.

– Я намерен во что бы то ни стало получить этот дом, мистер Прингл. Вы останетесь в большом выигрыше, если согласитесь на предлагаемую мной цену, а если вам хочется и дальше жить в Скарлинге, вы купите себе весьма комфортное жилище.

– Мой дом не продается, – повторил Прингл.

Хэтчерд пристально взглянул на него.

– В другом доме вам будет удобнее, – процедил он. – Я гарантирую вам мир и покой и надеюсь, что в Скарлинге вы проведете еще немало приятных лет как мистер Прингл, вернувшийся из Индии. Это предпочтительнее, нежели быть известным в этих краях как мистер Томас Рэкстон, недавний заключенный тюрьмы Его Величества.

Прингл обмяк в кресле, будто его истерзанное тело вдруг перестало принимать сигналы мозга. Затем он вытер ладонью лоб.

– То есть вы меня знаете? – уточнил он.

– Да. И смею заметить, досконально, – заверил Хэтчерд.

Через пять минут он покинул Телфорд-хаус. В кармане у него лежало письменное согласие мистера Прингла продать дом за шесть с половиной тысяч фунтов стерлингов с правом покупателя вступить в права владения через один месяц. Той же ночью из Телфорд-хауса срочно послали за доктором, профессионализм которого оказался бессилен против сердечного приступа, сам же приступ – фатален для пациента.

Теплым майским вечером Ральф Хэтчерд посиживал на террасе с видом на сад своего новоприобретенного дома. Утро он провел в гольф-клубе с братом, Фрэнсисом; послеобеденное время посвятил прополке и посадке цветов и теперь был рад, развалившись в плетеном кресле, пробежать глазами газету, ибо до сих пор не выбрал для этого минутки. Вот уже целый месяц, как он обосновался в Телфорд-хаусе; то и дело вспоминая свою жизнь, полную довольства и приятных хлопот, он не мог отыскать в ней периода, когда того и другого было бы больше, нежели теперь. По слухам, стоит только человеку уйти на покой, как он начинает деградировать и разумом, и телом, жиреет, разленивается и теряет кураж – тот самый кураж, который держит дряхлость на расстоянии. Хэтчерд знал теперь, насколько несправедливо такое мнение; опыт последнего месяца говорил ему об обратном. Действительно, в гольф и бридж он играет с прежним азартом, да еще находит время для чтения серьезных книг. В саду он возится, если можно так выразиться, с ненасытным упоением; по утрам просыпается свежий и бодрый, готовый провести день в трудах; по вечерам с удовольствием ложится в постель, засыпает сразу и спит глубоко, без сновидений.

И вот он расслабился; некоторое время он побудет один, спокойно ознакомится с последними новостями. Впрочем, новости не слишком его интересуют – взгляд отвлекается, скользит по лужайке, по клумбам, которые столь долго не ведали должного ухода, а ныне их с садовником совместными усилиями приведены в полный порядок. Завтра будет подстрижена лужайка, высажены кусты поздних роз… На мысли о розах Хэтчерд, наверное, задремал, ибо, очнувшись, услышал шаги где-то у себя за спиной, а вскоре и постукивание трости по плиткам террасы. Хэтчерд не стал оглядываться. Это Фрэнсис вернулся; кому же еще и быть? Брат отлучался за покупками, у него ревматизм, и он прихрамывает; правда, до сего дня Хэтчерд не замечал, что хромота столь сильная.

– Что, Фрэнсис, ревматизм дает о себе знать? – произнес Хэтчерд, по-прежнему сидя спиной к террасе.

Ответа не последовало, и тогда он повернул голову. Терраса была пуста; ни брата, ни кого другого Хэтчерд не увидел.

Его постигло мгновенное изумление; затем он догадался, что попросту спал – вон и газета соскользнула с колен. Разумеется, звуки навеяны сном. Подтверждение явилось тотчас: кто-то шел по улице, постукивая тростью, – Хэтчерд отчетливо это слышал. Он больше не сомневался: эти-то шаги и этот стук, наложившись на его сновидение, и стали причиной странного эффекта при пробуждении. А снился ему – теперь он припомнил – снился ему бедняга Рэкстон. Он злился, он бушевал, совсем как после приговора, – но было что-то еще, и вот эту малость Хэтчерд уловить никак не мог.

Солнце село, и вечерний воздух, неожиданно зябкий, вызвал у Хэтчерда мурашки по коже. Хэтчерд поднялся и шагнул на мощеную дорожку, которая огибала лужайку. Он шел, с хозяйским удовлетворением взирая на результаты дневных трудов. К примеру, вот эта клумба: еще неделю назад она была вся в сорняках, а теперь здесь ни травинки… Ах нет, одна ниточка мокричника все-таки сумела затаиться. Хэтчерд склонился над клумбой – и в этот миг снова услыхал прихрамывающие шаги, и отнюдь не с улицы, а рядом, на террасе. Затем скрипнуло плетеное кресло, будто бы кто-то в него уселся. Хэтчерд поднял глаза: никогошеньки ни на террасе, ни в кресле.

Вообще странно для человека, столь здравомыслящего и практичного, как он, Ральф Хэтчерд, дергаться от разных звуков вроде эха от брошенного камня или непроизвольного скрипа; иными словами, Хэтчерд без труда отмахнулся от наваждения. Занятий у него хватало, и все же раз или два на следующей неделе его посещали впечатления, которые он живо заталкивал в чулан разума заодно с прочей чепухой. Например, однажды утром, когда садовник пошел перекусить, Хэтчерду почудилось, будто он прячется за тутовым деревом, наполовину скрытый листвой. Хэтчерд не поленился даже обойти дерево, но не нашел ни садовника, ни кого-то другого. Тогда он вернулся на прежнюю позицию и с тайным облегчением понял, что шутки с ним шутит солнце и что человеческая фигура создана игрою света в листве. Хэтчерд по-прежнему был бодр по утрам, но у него возникли проблемы с засыпанием. Во сне его, словно дичь, преследовали кошмары, и просыпался он в безотчетном ужасе.

Никогда Хэтчерд не мог вспомнить своих снов в подробностях, знал только, что за ним гналось нечто невидимое и полное ярости, что являлось оно из сада, что шустро хромало по лестнице на второй этаж и далее до последней двери в коридоре, за которой была его спальня. И неизменно он, Хэтчерд, едва-едва успевал захлопнуть за собой эту дверь, и неизменно пробуждался от грохота, который имел место вовсе не наяву. Тогда он включал свет и невольно глядел из постели на дверь и на фрамужное окно над нею, назначением которого было освещать темный конец коридора. Хэтчерд, таращась на это окно, словно бы хотел убедиться, что на него самого никто и ничто не таращится с той, другой стороны. Однажды он, выбранив себя за трусость, даже встал, дошел до двери, распахнул ее и включил свет в коридоре. Там было пусто.

Отныне в дневное время Ральф Хэтчерд был сам себе хозяин, хоть и понимал: самоконтроль дается ему все труднее. Часто, очень часто слышал он шаги хромого невидимки – то по террасе, то по мощеной дорожке; и вместо того чтобы привыкнуть к этой безобидной галлюцинации, которая до сих пор не разворачивалась во что-то большее, начинал страшиться ее. Впрочем, до определенного дня галлюцинация посещала Хэтчерда лишь в саду…

Минула уже половина июля, когда удушливым поздним утром с юга пригнало грозу. Час или два слышались отдаленные громовые раскаты, но Хэтчерд продолжал возиться с клумбами. Предупреждением ему стали несколько тяжелых прохладных капель; сейчас будет ливень, понял он и поспешил к дому. Едва он достиг двери в холл, как отворились небесные шлюзы, и разразилась буря поистине тропического масштаба, и пар поднялся над террасой. И вот Хэтчерд, стоявший в дверном проеме, услышал шаги невидимого хромонога. Медленно шел хромоног сквозь ливень, без спешки поднялся он на террасу и приблизился к двери. Однако не остановился, о нет; Хэтчерду почудилось, будто нечто прошелестело мимо него, переступило порог и зашаркало через холл в ту самую гостиную, где в одно мартовское утро под его надзором дрожащая Рэкстонова рука поставила вожделенную подпись. Дверь распахнулась и снова закрылась.

Ральф Хэтчерд окаменел; больших усилий стоило ему держать себя в руках.

– Стало быть, оно теперь в доме, – произнес он про себя и добавил: – Стало быть, оно явилось – ха! – из дождя.

И он уже знал – знал с той самой секунды, когда мимо него прошла невидимая сущность, – что сокровеннейшие клетки его тела отныне заражены истинным ужасом. На время ужас оставит его в покое; он, Ральф Хэтчерд, сможет даже вернуть себе самообладание и внешнюю невозмутимость. Но невидимая сущность обосновалась в стенах Телфорд-хауса, а значит, ужас отыскал-таки доступ к его душе.

Дождь зарядил на целый день; ни о гольфе, ни о возне в саду нечего было и думать, но к вечеру Хэтчерд решился дойти до клуба ради партии в роббер. Нужно, нужно чем-нибудь заняться, думал он; любое дело полезно, в особенности для тех, в чьем разуме имеется запретная зона, куда лучше не соваться. Нечто невидимое и гневное проникло в дом; он, Ральф Хэтчерд, уморит назойливую сущность, не даст ей пищи, и она растает. Да, именно так: нельзя принимать бой, нужно действовать иначе, тоньше и с меньшим риском, а именно отрицать само наличие сущности, игнорировать ее. Ибо душа человеческая есть тайный сад, и ничто не вступит туда без приглашения, без разрешения. Хэтчерд не вспомнит о невидимке до тех пор, пока не поймет, что может высмеять самый факт его наличия… Вдобавок, внушал он себе, и восприятие-то невидимки сугубо субъективно; невидимка живет только в его, Ральфа Хэтчерда, сознании, а брат его, к примеру, да и прислуга тоже, никаких шагов не слышат. Фантом лишь продукт некоего нарушения в органах чувств, результат нервного расстройства. И Хэтчерд, собравшись в клуб, нарочно прошел холлом в гостиную, туда, куда прошаркали шаги невидимки. Разумеется, никого он не обнаружил, и все в этой небольшой комнате было в прежнем виде.

Партия в бридж взбодрила Хэтчерда; играл он в своей обычной сдержанной, подобающей юристу манере. Сумерки сгустились раньше обыкновенного (конечно, из-за дождевых туч), так что домой Хэтчерд вернулся почти в полной темноте. Он вошел через другую гостиную, ту, где стены были обшиты панелями, ту, что смотрела на сад, – и застал там Фрэнсиса в самом веселом расположении духа. Горели лампы, но штор еще не задергивали, жалюзи не закрывали – поэтому снаружи, на террасе, лежал световой квадрат окна.

– Ну как игра? – спросил Фрэнсис.

– Недурно, – отвечал Ральф. – А ты весь день провел взаперти?

– Да. Какой смысл мокнуть, когда есть теплый и сухой дом? Кстати, ты не столкнулся с этим своим посетителем?

Сердце Ральфа екнуло и не сразу вошло в ритм. Неужели то, что невидимо для него, стало видимым для других?.. Однако он взял себя в руки; в конце концов, разве к нему не мог явиться посетитель?

– Нет, не столкнулся. А кто это?

Фрэнсис принялся выколачивать трубку о каминную решетку.

– Понятия не имею. Минут десять назад я вошел в холл, смотрю – какой-то человек сидит на стуле. Я спросил, что ему угодно, он ответил, что дожидается тебя. Я подумал, что у вас с ним назначена встреча, сказал, что ты вот-вот вернешься, и предложил ему расположиться в гостиной – там ведь удобнее, чем в холле. Туда я его и проводил, и дверь за ним закрыл.

Ральф позвонил в колокольчик.

Вошла горничная, и он спросил:

– Что за человек меня дожидается?

– Разве кто-то пришел, сэр? – удивилась горничная. – Я никого не впускала!

– И тем не менее в доме посторонний, дожидается меня в малой гостиной окнами на улицу. Пойдите узнайте, кто он и по какому вопросу явился.

Так велел Ральф Хэтчерд, но в следующий миг призвал на помощь все свое мужество и отменил распоряжение.

– Нет, я сам схожу, – бросил он горничной.

Еще через минуту он вернулся.

– Кто бы это ни был, его уже нет. Наверное, ему ждать надоело. Скажи, Фрэнсис, каков он с виду?

– Я его толком не разглядел – в холле было сумрачно. Точно помню седую бородку; а еще он хромает.

Ральф шагнул к окну, чтобы закрыть жалюзи. В то же мгновение он услышал, как шаркают по террасе шаги – и вот в световом квадрате возникла мужская фигура. Незнакомец тяжело опирался на трость; он двигался прямо на Ральфа, в глазах его пылала дьявольская ярость, а губы шевелились, бормотали что-то в седую бороду… Затем жалюзи опустились, и звякнули карнизные кольца задергиваемых штор.

Вечер прошел достаточно спокойно; братья вместе поужинали, сыграли несколько партий в пикет, а прежде чем идти спать, выглянули в окно – что-то сулит погода на завтра? Оказалось, дождь не закончился, в воздухе удушливая сырость, а с западной стороны еще помигивают молнии. При такой-то вспышке Фрэнсис указал Ральфу на тутовое дерево.

– Кто это там прячется?

– Я никого не вижу, – отвечал Ральф.

Сверкнула очередная молния, и Фрэнсис рассмеялся.

– Теперь понятно. Это всего лишь древесный ствол да лоскут серого неба в сетке листвы. А ведь я поклясться был готов, что за деревом кто-то стоит. Вот тебе и пример, готовая история о призраках. Не сверкни сейчас молния, мы бы с тобой бросились прочесывать сад, никого бы не нашли, и я бы уверился, что видел привидение!

– Очень убедительно, – пробормотал Ральф.

Той ночью он долго не мог уснуть. Он прислушивался к шороху дождя по оконному стеклу – и к шаркающим шагам…

В последующие несколько дней сущность ничем не подтверждала свое наличие в доме, словно и не входила в эти стены. Однако отсутствие шумов не ослабило давления мрачной силы, что угнездилась в мозгу Ральфа Хэтчерда. Когда он бывал вне дома – на поле для гольфа или в клубе, – наступала небольшая передышка, но стоило ему переступить порог, как ужас стискивал пальцы. И неважно, что Ральф не видел и не слышал ничего, не могущего быть объясненным логически. Сущность не отставала от него, шла за ним след в след, караулила у постели, вселяла страх. Он признался брату, что изнурен и подавлен, и после уговоров согласился показаться доктору. Прием назначили назавтра.

– Вот и молодец, – похвалил Фрэнсис. – Медицина – это сила. Я вот всегда, стоит мне захандрить, иду к врачу, и он мне объясняет, что причин для беспокойства нет. Сразу легче становится, можешь поверить. Что? Ты уже на боковую? Я лягу через полчаса, вот только дочитаю эту презанятную повестюшку.

– Тогда сам свет погаси, а я скажу слугам, чтобы шли спать, – попросил Ральф.

Полчаса растянулись в полноценный час, так что дело шло к полуночи, когда Фрэнсис покончил с «презанятной повестюшкой». Один выключатель находился в холле, другой – на середине лестницы. Коснувшись этого второго выключателя, Фрэнсис поднял взгляд и увидел, что коридор по-прежнему залит светом, а наверху, на лестнице, опершись на перила, стоит какой-то человек. Поскольку свет на самой лестнице уже был погашен, Фрэнсис мог различить только силуэт, черный на фоне яркого прямоугольника – прохода с лестничной площадки в коридор. Секунду ему казалось, что это стоит его брат, но затем мужчина обернулся. Мелькнула седая бородка, и мужчина, прихрамывая, шагнул в коридор.

– Кто там? – рявкнул Фрэнсис. – Какого дьявола?

Ответом ему было молчание. Фигура двинулась по коридору, в дальнем конце которого располагалась спальня Ральфа. Фрэнсис бросился в погоню, но прежде, чем он достиг середины коридора, хромой бородач успел добраться до Ральфовой двери и скрыться за нею. Потрясенный, вне себя от тревоги, Фрэнсис сделал рывок, стал колотить в дверь, звать брата по имени, дергать дверную ручку. Дверь не поддавалась. «Ральф! Ральф!» – выкрикивал Фрэнсис; никто не отзывался. Из фрамужного окна обычно проникал свет; теперь оно было черно – значит, и в самой спальне царила тьма. Вдруг фрамужное окно начало светиться, и одновременно изнутри, из спальни, донесся дикий вопль – так кричит человеческое существо в предсмертной агонии.

– О боже, боже, боже! – провыл Ральф.

Вопль повторился, а затем Фрэнсис услыхал другой голос – приглушенный, полный ярости…

– Нет, нет! – вне себя от ужаса молил Ральф.

Фрэнсис навалился на дверь плечом – напрасно. Дверь словно стала частью прочнейшей стены. Еще один вопль ужаса – и драма, имевшая место в спальне, завершилась, и наступила мертвая тишина. Дверь, которая противостояла отчаянным усилиям Фрэнсиса, вдруг открылась, и он вошел.

Брат его сидел в постели, подтянув ноги к груди; руки его, помещенные на колени, словно тщились отбиться от чужака. Спиной он вжался в стену, на лице застыла гримаса ужаса и мольбы – мольбы, которая не была удовлетворена. Глаза уже остекленели, как у мертвеца, и, прежде чем Фрэнсис шагнул к кровати, Ральф опрокинулся навзничь и замер, бездыханный. А из коридора тем временем слышались шаги – это уходил восвояси невидимый хромоног.