День выдался катастрофический: с низкого серого неба изливались целые ручьи, состояние шоссе было просто неописуемо. Местами – сплошные острые камни, по которым еще не успели проложить асфальт, местами – колеи и вымоины; словом, ехать даже с умеренной скоростью не представлялось возможным. Дважды случился прокол шин моего автомобиля, а когда надвинулись сумерки, ранние из-за непогоды, отказал двигатель, и машина, кое-как протянув сотню ярдов, окончательно заглохла. Шофер заглянул под капот и сообщил мне, что работы здесь на полчаса; затем, если повезет, мы все же поедем, но только очень медленно, и, даст бог, дотащимся-таки до Кроуторпа, куда нам и нужно.

А находились мы как раз на перекрестке. Сквозь неумолимый ливень я различил справа внушительную церковь, впереди – скопление домов. Если верить карте, деревня носила название Риддингтон; в Риддингтоне имеется гостиница, дополнил сию информацию путеводитель, а дорожный указатель подтвердил те и другие сведения. Шоссе делало поворот направо; в пятнадцати милях от того места, где мы застряли, как раз и лежал Кроуторп. Зато гостиница была не более чем в полумиле от нас. Принять решение не составило труда. Ни единой причины, рассудил я, рваться в Кроуторп; ничего не изменится, если я появлюсь там не нынче вечером, а завтра, ведь мой друг, с которым у меня назначена встреча, все равно приедет лишь завтра после обеда. Определенно, лучше пусть издыхающий автомобиль дотащит нас до риддингтонской гостиницы; незачем пытаться преодолеть целых пятнадцать миль, когда бушует гроза, да еще и в сумерках.

– Переночуем в Риддингтоне, – сказал я шоферу. – Дорога здесь идет под уклон, до гостиницы всего полмили. Думаю, мы покроем это расстояние вовсе без мотора. Попробовать, по крайней мере, стоит.

Мы дали гудок, пересекли шоссе и начали медленный спуск по узкой улице. Я не мог толком ее разглядеть; я лишь видел, что здешние дома невелики. В одних свет пробивался в щели меж занавесок, в других занавески еще не задернули; мимоходом я отметил, что внутри, за окнами, довольно уютно. Затем спуск стал круче; мне явилась водная гладь и мачты – целый их ряд, непрерывная последовательность, пророс сквозь сумеречную завесу ливня прямо передо мной.

Значит, Риддингтон стоит прямо на море, решил я, недоумевая, однако, почему лодки здесь швартуют у причальной стенки со стороны открытой воды. Впрочем, возможно, там есть дамба – невидимая в темноте, она защищает мелкие суденышки. Перед резким поворотом налево мой шофер завел-таки двигатель, и мы проехали под длинным рядом окон, которые заливали светом весьма узкую дорогу. Справа слышался плеск волн. Еще один левый поворот, хруст гравия под колесами – и мы почти уперлись в гостиничную дверь. Номер нашелся и для меня, и для моего шофера, в гараже оказалось место для автомобиля, и ужин не заставил себя ждать.

Любое путешествие богато на маленькие радости и сюрпризы, но нет ничего более захватывающего, чем прогулка в совершенно новом месте, куда прибываешь накануне поздно вечером. Ибо в сумерках мозг получает лишь отдельные штрихи, лишь смутные впечатления; затем, во время ночного сна, играет ими, будто жонглер, выстраивает в некое подобие последовательности – а утром настает пора для проверки. Обычно глаз видит больше, чем отмечает сознание, а мозг совмещает кадры, как детали головоломки, и выдает собственное представление об особенностях местности. Утро встретило меня сияющими, ослепительными небесами; ни завывания ветра, ни грохота волн морских я не слышал, однако не спешил выглянуть в окно. Довольно долго я лежал, разбирая в уме картинку, что составил накануне вечером. Под моим окном, думалось мне, будет узкая дорога, с одной стороны ограниченная причальной стенкой; будет пирс, формирующий гавань для лодок, что стоят там на якоре. А дальше, до самого горизонта, в тихом мерцании, конечно же, простирается море… Эти детали я прокрутил в голове; мне казалось, что иначе и быть не может, судя по обрывочным картинам вчерашнего вечера. Наконец, абсолютно уверенный в своих выводах, я встал с постели и подошел к окну.

Никогда еще я не испытывал узумления столь полного. Никакой гавани не было; не было и пирса, да и самого моря тоже. Очень узкий канал, на три четверти задушенный песчаными отмелями, где валялись лодки, мачты которых я видел вчера вечером, шел параллельно дороге, сворачивал направо и терялся вдали. Кроме этого канала, никаких других водных пространств я не увидел; справа, слева и впереди тянулась равнина, поросшая глянцевитой травой, с островками кустарников и большими участками лилового кермека. За равниной лежали рыжеватые песчаные отмели, дальше – полоса гальки, за ней щетина жестких трав, совсем далеко – дюны. А море, которое по моим вчерашним впечатлениям должно было заполнять все видимое пространство до самого горизонта, – море исчезло.

Справившись с первым потрясением от сего колоссального колдовского трюка, я поспешил одеться, с тем чтобы скорее узнать у почтенных местных жителей о его механизме. Если только мои органы восприятия не отравлены галлюцинацией, должно быть объяснение пропаже моря и земли. Действительно, разгадка оказалась проста. Полоса гальки, щетинистой травы и песчаных дюн на горизонте, объяснили мне, есть полуостров; его длина – четыре-пять миль, тянется он параллельно Большой земле, представляет собой отличный пляж и естественную границу илистых и песчаных отмелей, а также низменности, поросшей кермеком. Во время прилива пространство покрывает вода, ибо это эстуарий. При отливе остается только ручей, который течет по многочисленным канавам к устью (оно расположено в двух милях отсюда, если забирать налево); ручей этот мелкий, его можно перейти вброд, разувшись и снявши чулки, и очутиться на дальних дюнах и пляжах – то место зовется Риддингтон-Пойнт. Зато уж во время прилива туда не попадешь иначе как на лодке; верно-верно, из этой самой гавани надо отчаливать, вон она, прямо перед гостиницей.

До прилива оставалось не менее пяти-шести часов, и я решил провести утро на пляже или, взяв перекус, пройтись до Риддингтон-Пойнт и вернуться прежде, чем вода отрежет мне пеший путь в деревню. Мне сказали, что купание здесь – сущее блаженство, а на берегу гнездится целая колония крачек.

Я еще доедал свой завтрак у окна с видом на травянистую равнину, когда меня захватила волшебная притягательность этих мест. Какие огромные, какие безлюдные пространства – вроде пустыни, только без несносной пустынной монотонности, ведь над этими низменностями и дюнами кружат крикливые чайки, здесь я могу услышать посвист красноножки [13] и бормотание кроншнепа. Правда, сегодня я встречаюсь в Кроуторпе с Джеком Грандером… Но уже сейчас понятно: надо залучить Джека сюда, в Риддингтон. Насколько я его знаю, он будет очарован здешней природой не меньше меня самого. Убедившись, что в гостинице найдется для Джека отдельный номер, я черкнул ему записку: мол, обнаружено самое восхитительное место на свете; и велел шоферу ехать в Кроуторп, встретить дневной поезд и привезти сюда моего друга. Затем с чистой совестью, полотенцем и упакованным ланчем в кармане я отправился изучать это притягательное, лиловое от кермека, наполненное щебетом птиц-невидимок бескрайнее пространство.

Никакой определенной цели у меня не было. Я просто брел песчаной отмелью, которая закрывала от приливов осушенные системой каналов пастбища, что лежали по правую ее сторону, пока не добрался до устья эстуария. Принесенные морем деревяшки, жухлые травы и клочья водорослей, а также выбеленные панцири мелких крабов явили мне ту черту, до которой доходит прилив; в ее пределах растительность все еще была мокрая. Затем последовал илистый, каменистый участок, далее – тот самый ручей, впадающий в море. Я шагнул в воду и двинулся вброд, любуясь рифлеными песчаными отмелями (песок нанесли приливы). Так я достиг широких зеленых равнин, за которыми, отграниченное полосой гальки, лежало море.

Здесь я остановился, чтобы обуться. Нигде не было даже следов человеческого присутствия, и никогда еще я не оказывался в столь пьянящем уединении. Справа и слева лиловел кермек с периодическими вкраплениями пунцовых армерий и кустистыми зарослями содника. Там и сям в естественных углублениях стояла морская вода, а из заплаток гладкого черного ила, подобно стрелочкам молочно-зеленой спаржи, пробивалась саликорния, она же морская фасоль. И все эти цветки, листочки, стебельки – истинные земноводные растительного мира – в равной степени благоденствовали что под солнцем, что под дождем, что под покровом соленых приливов. Над моей головой был огромный небесный купол, по диагонали пересекаемый стаей уток – вытягивая шеи, они куда-то спешили. А вот появилась черноспинная чайка и направила неуклюжий полет в сторону моря. Бормотали что-то свое кроншнепы, посвистывали красноножка и ржанка, а я уже штурмовал каменистый откос, за которым внизу лежала не равнина, а море. Лазурное, тишайшее, сонное, разметалось оно, отграниченное полосой песка, вдали увенчанное миражной дымкой. И от края до края, насколько видит глаз, – ни малейшего намека на то, что здесь появляются люди.

Я выкупался, повалялся на горячем песке, прошел с полмили, поднялся по каменистому склону и снова очутился на равнине. Тут-то разочарование меня и кольнуло, ведь я увидел первое свидетельство того, что человек таки вторгся в эту райскую глушь. Ибо из почвы, подобно гигантскому ребру, выступал, чтобы протянуться через заливные луга, каменистый пласт, и на нем был выстроен из кирпича квадратный домишко, при котором вдобавок имелся высокий флагшток. Да ведь это вторжение, ничем не оправданное вторжение в пределы безлюдности, подумал я и подивился, как не заметил домишки раньше. Впрочем, может, не все так серьезно, как представляется (было моей второй мыслью), ведь от дома неуловимо веет заброшенностью, словно некто пытался там обжиться, но не сумел. Впечатление необитаемости усиливалось по мере того, как я подходил ближе: из трубы не струился дымок, стекла закрытых окон потускнели под слоем соли, приносимой морским ветром, на замшелом пороге под запертой дверью разрослась тощая трава. Дважды я обошел вокруг дома, уверился, что он необитаем, и уселся под стеной на солнышке, где и съел свой ланч.

Знойное мерцание дюн и небес достигло пика. Пригревшийся, хорошо размявший мускулы, освеженный купанием, я чувствовал себя на вершине физического здоровья. Мой разум, свободный ото всего, кроме дивных впечатлений, взял пример с моего тела – иными словами, нежился в благодати. И, должно быть, из чувства противоречия лукрецианской [14] неге этого полудня мой разум принялся рисовать иные картины – конечно, с целью полнее донести до меня степень моего теперешнего блаженства. Я вообразил, во что превратится это залитое солнцем пространство, эта восхитительная безлюдность, когда настанет ноябрь, когда начнет смеркаться, а с серого неба целыми горстями посыплется ледяная крупа. Уединение тогда превратится в мутное одиночество, и, если кого-нибудь по необъяснимой причине занесет в эти места, если этому бедолаге придется здесь заночевать, как же взалкает он хоть чьего-нибудь общества, как зловеще будут звучать для него птичьи крики, а ветер, со свистом дующий из-за углов этого пустого жилья, несчастный путник уж, наверное, отнесет к явлениям потусторонним. Или все будет наоборот? Путнику захочется просто убедиться, что безлюдье здесь истинное и что никакие злонамеренные невидимки не крадутся к нему под покровом мрака? Его ужаснет мысль о том, что с воем ветра сплетаются вопли бестелесных сущностей и что отнюдь не кроншнепы издают этот меланхоличный свист? Скоро я уже ни одну мысль не мог додумать до конца и, обескураженный непоследовательностью визуальных образов, уснул.

Я проснулся внезапно; причиной был собственно сон, который, впрочем, сразу испарился из моего сознания. Зато я чувствовал – нет, знал наверняка, – что разбудил меня некий звук, раздавшийся совсем рядом. Вот он опять – это шаги. Кто-то бродит в заброшенном доме, причем прямо под стеной, к которой я прислонился. Туда-сюда, туда-сюда; вот шаги замерли, вот возобновились, будто человек ждет кого-то с нетерпением, будто о встрече заранее договорено. Я отметил также, что шаги неритмичные – такие характерны для хромых. Прошла минута, от силы две – и все стихло.

Мне сделалось не по себе, ведь я был уверен, что дом необитаем. Обернувшись, я увидел прямо над головой окно, и мысль, иррациональная, ничем не подкрепленная, – будто через него за мною следил неизвестный хромоног – проникла в мое сознание. Едва это случилось, сидеть под стеной стало невозможно. Я вскочил, запихнул в рюкзак полотенце вместе с остатками перекуса и прошел немного по каменной косе, которая углублялась в травянистую равнину. Удалившись от дома, я оглянулся – и вновь впечатление было такое, будто дом необитаем. Однако, рассудил я, не мое это дело, и пошел своей дорогой, намереваясь этак небрежно спросить в гостинице, что за человек отшельничает среди равнины. Ну а пока я гуляю, надо выбросить это происшествие из головы, вообще о нем не думать.

Часа через три, после долгих блужданий, я снова увидел дом прямо перед собой. Мне надо было сделать совсем небольшой крюк, чтобы пройти в непосредственной близости от него, и вдобавок таинственные шаги взбудоражили мое любопытство. И тут, не тронувшись еще с места, я увидел человека в дверном проеме; откуда он взялся, я не мог понять, ведь секунду назад его не было. Наверное, он вышел из дома. Приставив к глазам козырек ладони, человек глядел на тропу, что вела через равнину; потом ступил с порога на землю и сделал пару шагов. Он действительно сильно хромал – волочил левую ногу. Значит, и по дому тоже ходил он, а что до таинственности – она просто плод моего воображения. И все-таки я предпочел не делать крюк, добрался до гостиницы короткой дорогой и обнаружил, что Джек Грандер только что приехал.

Мы вместе вышли гулять в сиянии заката; на наших глазах были затоплены приливом каналы, то есть свершилось колдовство – на месте равнины с лиловыми полянами разлилась вода. За этой мерцающей гладью стоял дом, под стеной которого я перекусывал; мы собрались уходить, когда Джек указал вдаль и произнес:

– Странное место для дома. Вряд ли там кто-нибудь живет.

– А вот и живет, – возразил я. – Я видел там сегодня хромого человека и обязательно спрошу портье, кто он такой.

Результаты моих расспросов оказались неожиданными.

– Что вы! – сказал портье. – Вот уже несколько лет, как дом стоит заброшенный. Раньше там размещалась береговая охрана, сотрудники сигнализировали, если судно терпело бедствие, а уж отсюда отправлялась на помощь спасательная шлюпка. Но теперь и шлюпка, и парни из береговой охраны базируются в Риддингтон-Пойнт.

– Кто же тогда хромой человек? Я сам видел его, а чуть раньше слышал его шаги в доме, – спросил я.

Портье взглянул на меня, как мне показалось, с подозрением.

– Даже не представляю, – произнес он. – Насколько мне известно, здесь хромых нет.

Эффект, который произвели на Джека солнце, море и восхитительное безлюдье травянистых низменностей, оказался именно таким, как я и ожидал. Джек заявил, что всякий день, проведенный где угодно, но только не на этих пляжах и не среди этих зарослей кермека, должен считаться днем потерянным. Мы с ним, вообще-то, держали путь в Норфолк, на тамошние поля для гольфа, но Джек сам предложил с гольфом повременить. Более всего на пустынном песчаном мысу его зачаровали птицы.

– В конце концов, в гольф можно играть где угодно, – рассуждал Джек. – Кстати, слышишь, как брюзжит кулик-сорока? И вообще, это дурацкое занятие – гонять белый мячик… ой, ржанка включилась; а это еще чей голосок? Гонять мячик, говорю я, вместо того чтобы проводить время так, как мы его проводим здесь, просто глупо! Только давай погодим с купанием – я хочу обойти эту низменность по краю… Гляди, целая стая камнешарок! Ну что за милашки; и какое у них красивое оперение на спинках – яркий каштановый оттенок! Это они так кричат – будто по стеклу скрежещут. Вперед! Будем держаться этого края низменности и выйдем прямо к дому, где обитает твой хромоног.

И мы двинулись по более длинной тропе, выбрать которую я не рискнул накануне вечером. Я нарочно не пересказал Джеку то, что услышал от портье – будто дом пустует; Джек знал только, что вчера я видел хромого человека, определенно живущего в странном доме. Сразу исповедуюсь: я решил помалкивать, ибо уже почти верил, что ни шаги за стеной, ни хромоног в дверном проеме не согласуются со словами портье, и хотел посмотреть, ощутит ли Джек, подобно мне самому, признаки присутствия в заброшенном жилище. И тут случилась престранная вещь.

Всю дорогу к дому внимание Джека занимали птицы, главным образом – монотонное пиликанье, которого он не мог опознать. Напрасно Джек озирался – неизвестная птица была для него невидима, а что до меня – я даже не слышал ее голоса, как ни напрягал уши.

– Не представляю, кто это пищит, – сказал Джек. – Совершенно незнакомый голос, и вообще, мне кажется, что принадлежит он вовсе даже и не птице. Больше похоже на человеческий свист. Вот опять! Неужели ты не слышишь?

Дом был уже совсем близко.

– Наверное, там в доме кто-то есть; он и свистит, – произнес Джек. – Не иначе, это твой хромоног… Боже! Свист и впрямь доносится из дома. Ну, теперь все ясно; а жаль – я-то надеялся, что встречу новый вид пернатых. Почему ты не слышишь – вот вопрос?

– Бывают люди, которые не улавливают писк летучих мышей, – парировал я.

Объяснение удовлетворило Джека, и он потерял интерес к свисту. Мы поднялись на каменистый хребет, спустились по другую сторону, искупались и перекусили, после чего решили пройти весь дюнный мыс до самой оконечности. Так мы и сделали. Пронежившись среди дюн часа два, напитавшись солнечным маревом, мы с неохотой двинулись в обратный путь, чтобы поспеть до прилива. Между тем на западе сгущались тучи; мы едва добрались до каменистого «ребра», на котором стоял дом, как над низкими холмами за эстуарием небеса рассек зазубренный меч молнии, и на камни упало несколько крупных дождевых капель.

– Этак мы насквозь промокнем, – сказал Джек. – Слушай, а давай попросимся к твоему хромоногу! Побежали!

Крупные капли стали чаще и гуще; мы живо преодолели сотню ярдов до дома и вспрыгнули на крыльцо как раз в то мгновение, когда небесные шлюзы раскрылись во всю ширину. Джек стал отчаянно стучаться, но ответа не последовало. Он подергал дверную ручку, но дверь не поддалась. Наконец Джека осенило – он пошарил на притолоке и обнаружил ключ, который сразу подошел к замку, – и вот мы оказались внутри.

Коридорчик, в который мы попали, упирался в лестницу, ведшую на второй этаж, а на первом этаже по одну сторону была кухня, по другую – гостиная. Обе комнаты стояли совершенно пустые. На стенах пузырились выцветшие обои, окна густо заплела паутина, воздух был сырой и тяжелый из-за давнего отсутствия вентиляции.

– Да он настоящий спартанец, этот твой хромоног, – протянул Джек. – Ему, похоже, не только роскоши не надо, но и самых необходимых вещей.

Мы прошли в кухню. Клокотание дождя переросло в рев, и мутное окно вдруг вспыхнуло – это сверкнула молния. Сразу же грохотнул гром, затем вдруг стало тихо, и совсем рядом, за стеной, слышимый теперь даже мне, раздался пронзительный свист. В ту же секунду кто-то с яростью хлопнул дверью – и я вспомнил, что мы не заперли ее, когда вошли.

Наши с Джеком взгляды встретились.

– Ветра вроде не было, – сказал я. – Почему дверь так громыхнула?

– Не было и птицы, которая издавала бы этот свист, – добавил Джек.

С крыльца донеслось шарканье, как будто кто-то шел, приволакивая ногу. Затем неверные шаги переместились в коридорчик с дощатым полом.

– Он вошел в дом, – выдохнул Джек.

И впрямь он вошел; но кем он был? Не страх, но ужас обрушился на меня – а это совершенно разные вещи. Страх в моем представлении есть эмоция; хоть и неприятная, она не лишает рассудка. Под действием страха можно отскочить в сторону, завопить, позвать на помощь; и вообще, при страхе остаешься повелителем собственных мускулов. Однако теперь, стоило мне услыхать, как шаркает таинственный хромоног, лапища ночного кошмара схватила меня, стиснула, парализовала не только тело, но и мысль. Застывший, онемелый, я ждал неотвратимого.

Шаги замерли ровно напротив открытой двери в кухню. И вдруг, беззвучная, невидимая, прямо к нам с Джеком вошла сущность, которая только что заявила о себе свистом, грохотом и шарканьем. И тотчас я услышал клекот у Джека в горле.

– О мой бог! – прохрипел Джек.

Его левая рука взметнулась к лицу, как бы для защиты, а правая задергалась, точно отбиваясь от врага, которого я не мог видеть. Пальцы скрючились – Джек, похоже, хватал кого-то, кому все время удавалось ускользнуть. Что до тела, оно выгнулось назад, словно под тяжестью нападающего, затем рванулось вперед, и я услышал хруст суставов и увидел на горле Джека тень, будто его держала в тисках чья-то пятерня. В этот момент ко мне отчасти вернулась способность двигаться; я помню, как яростно набросился на пустоту между мною и Джеком, как ощутил под ладонью округлость плеча и услышал, как скрежещет нога, скользя на дощатом полу. Мне под руку попадалось то плечо, то предплечье – ни того ни другого я не видел; до моего слуха доносилось пыхтение – не мое и не Джеково; временами я обонял жаркое зловонное дыхание, и лицо мое обдавало могильным смрадом. Физически контактируя с нашим врагом, мы не осязали его; не существо из плоти и крови напало на нас, но некий кошмарный дух. А потом…

Потом все исчезло. Призрак отстал так же внезапно, как атаковал; совсем рядом я видел лицо Джека, мокрое от испарины. Уронив руки, стояли мы друг против друга в пустой кухне; по крыше барабанили капли, булькала вода в водостоке. Ни слова не было произнесено между нами, но уже через миг мы оба оказались под ливнем; не чуя ног, мы мчались к броду. Моя душа ликовала под небесными потоками, ибо они смывали ужас мрака и зловоние тленья, осквернившее нас с Джеком.

Что до внятного объяснения происшествию, которое я кратко изложил на этих страницах, – у меня его нет, и за читателем остается право связать (ну или не связывать) мой опыт с историей, услышанной мною по возвращении в Лондон, пару недель спустя.

Итак, я ужинал в компании одного приятеля у себя дома; наша беседа вертелась вокруг судебного процесса над убийцей, весьма полно освещенного в газетах.

– Впечатляет всегда жестокость, и ничего больше, – сказал мой приятель. – Да еще, пожалуй, место преступления. Если убийство совершено в Брайтоне, или Маргите, или Рамсгите – словом, в любом городе, который у людей ассоциируется с приятностями путешествий, – оно непременно вызовет общественный интерес, ведь каждый знает эти курорты и легко нарисует себе сцену преступления. Но, если убийство случается в какой-нибудь глуши, в городишке, о котором публика и слыхом не слыхивала, можно ли ожидать, что оно заденет людей за живое? К примеру, прошлой весной убили человека в одной деревушке на побережье, в графстве Норфолк. Странно, что я не помню ее названия, ведь как раз в то время я был в Норидже [15] и присутствовал на суде. История преступления оказалась одной из самых чудовищных из когда-либо слышанных мною; не менее отвратительной и потенциально сенсационной, чем вот эта, недавняя, – но ни малейшего резонанса не вызвала. Нет, поистине странно, почему я забыл название деревни, ведь все остальные детали я вижу как наяву!

– Расскажи, пожалуйста, – попросил я. – Никогда не слышал об этом.

– Есть некая деревушка, а чуть поодаль – ферма. Владельца звали Джоном Бёрдслеем. Жил он со своей единственной дочерью, незамужней, лет под тридцать, пригожей и вполне здравомыслящей; про такую никогда не подумаешь, что она способна на безрассудство. Поденщиком на ферме был молодой парень Альфред Малдон; его-то и судили. Ну и физиономия у этого Малдона, доложу я тебе! Отродясь не видел я столь мерзкой рожи – лоб низкий, какой-то кошачий, нос короткий, приплюснутый, губы толстенные, красные, похотливые – и вечная ухмылка. Этому Малдону, кажется, льстило находиться в центре внимания, нравилось, что на него глядят все эти деревенские бабы, которые заполонили зал суда. Едва он прохромал к свидетельской трибуне…

– Прохромал? – переспросил я.

– Ну да, он был хромой, сильно волочил левую ногу. Так вот, едва он прохромал к свидетельской трибуне, как закивал и заулыбался судье, адвоката своего хлопнул по плечу, а в зал, на зрительниц, принялся бросать сальные взгляды. Как я уже сказал, он был поденщиком на ферме и чем только ни занимался – выполнял работу по дому, таскал уголь и прочее, потому что Джон Бёрдслей, хоть и зажиточный человек, другой прислуги не держал, а хозяйство вела Алиса – так звали его дочь. И угораздило же ее воспылать страстью – ни больше ни меньше – к этому чудовищу, притом увечному! Однажды под вечер Бёрдслей вернулся раньше обычного и застукал их в гостиной за любовными утехами. Малдона он без лишних церемоний выгнал, правда, выплатив ему недельное жалованье, и пригрозил: застукаю возле фермы – пеняй на себя. Дочери он запретил даже говорить с Малдоном, а для надзора над нею нанял деревенскую женщину – той следовало весь день торчать в доме, пока он, Бёрдслей, занят в поле.

– Альфред Малдон, лишенный работы, пытался найти себе место в деревне, но никто не хотел его нанимать: все знали, что он чрезвычайно вспыльчив, из-за любой ерунды лезет в драку – а драться с ним опасно, ведь он наделен огромной мускульной силой, которой и хромота не помеха. Несколько недель он болтался без дела, перебиваясь случайными заработками, а что до Алисы Бёрдслей, она, разумеется, ухитрялась с ним видеться. Дело в том, что деревня – как же досадно, что я не помню ее названия! – находится на морском берегу. Во время прилива это эстуарий немалой глубины, во время отлива – окраина низменности с песчаными и илистыми отмелями, которые опоясаны каменистой грядой – она-то и есть граница эстуария. На гряде, в паре миль от деревни, есть заброшенный дом – раньше там помещался пункт береговой охраны, а теперь это безлюдное место, настоящая глушь, какой не сыщешь во всей Англии. При отливе к дому можно пройти вброд, через отмели, где полно моллюсков. И вот Малдон, не сумевший найти постоянную работу, взялся этих моллюсков собирать, Алиса же целое лето в часы отлива ходила бродом на пляж купаться; она и раньше любила морские купания. Путь ее лежал через песчаные отмели, где собиратели моллюсков, Малдон в их числе, были заняты своим делом. Малдон тихонько свистел – так они с Алисой условились; незаметно покидал товарищей и спешил в заброшенный дом.

– Шли недели, и старый Бёрдслей заметил изменения во внешности Алисы. Догадываясь о причине, он стал среди дня бросать работу, чтобы следить за дочерью; его скрывали песчаные дюны. Однажды он увидел, как Алиса перешла ручей вброд, а через короткое время этот же путь проделал Малдон; тут ошибки быть не могло, Бёрдслей еще издали узнал своего бывшего поденщика по характерной походке. Малдон поднялся на откос и скрылся в заброшенном доме. Тогда Джон Бёрдслей тоже пересек ручей и спрятался в кустах возле дома. Ждал он недолго – скоро вернулась после купания его дочь. Дом стоял поодаль от основной тропы, ведшей к броду, но Алиса явно сделала крюк. Дверь открылась для нее и за нею закрылась. Бёрдслей рассвирепел, ворвался в дом и бросился на Малдона. Началась борьба, Малдон одержал верх и на глазах Алисы задушил ее отца.

– Алиса повредилась рассудком; сейчас она содержится в норвичском приюте для умалишенных, целыми днями сидит у окна и свистит. Малдона повесили.

– Слушай, а не Риддингтон ли название этой деревушки? – спросил я.

– Ну конечно! Именно Риддингтон, – отвечал мой приятель. – Не представляю, как я мог забыть.