Мы с Филипом Стюартом, оба люди солидные, ничем и никем не связанные, в последние лет пять пристрастились к совместному проведению отпуска. На месяц-полтора мы арендовали меблированный дом в одном из сравнительно глухих уголков Великобритании. Мы старались выбрать такое место, куда по причине отсутствия традиционных летних развлечений не ездят общительные отдыхающие. Вот почему, едва приближается время покинуть Лондон, мы с Филипом штудируем колонки объявлений об аренде на август. Каждый арендодатель выпячивает прелести своей локации и упирает на дешевизну. Однако, едва прочитав о теннисном клубе, просторной прогулочной зоне или восхитительном поле для гольфа, что находятся буквально в двух шагах от двери потенциального летнего жилья, мы с Филипом проникаемся гадливостью, и наши презрительные взоры устремляются к следующему объявлению.

Ибо мы убеждены (и пусть это наша собственная, сугубо личная ересь) в следующем: смысл отдыха не в том, чтобы всечасно развлекаться среди жизнелюбов, но в том, чтобы бездельничать, не сталкиваясь с искушениями, способными вовлечь джентльмена в какое-нибудь безрассудство. Занятий и развлечений хватает и в Лондоне; нам же надо от них отрешиться. Однако отрешаться желательно на побережье, ведь у моря куда легче ничего не делать, нежели в любом другом месте, и вдобавок купание и принятие солнечных ванн суть не развлечения, но апофеоз праздности. Желателен также сад, ибо цветы и деревья под боком нейтрализуют суетные мысли о прогулках.

Итак, следуя сему верному курсу, этим летом мы арендовали дом на юге Корнуолла, у моря, ибо тамошний климат располагает к лени. Ехать туда заранее, чтобы произвести осмотр, было бы слишком неудобно – расстояние нешуточное; подкупленные лаконичным стилем объявления, мы согласились арендовать дом вслепую. Находился он почти у самого моря, зато в отдалении от безвестной, по нашему мнению, деревушки Полвити; при доме имелся садик, а в стоимость входили услуги экономки, которая была заодно и кухаркой – что весьма облегчало вожделенную праздность. Упоминания о полях для гольфа или популярных морских курортах не оскверняли сих строгих строк, что же до теннисного корта, таковой имелся в саду, но условия аренды отнюдь не обязывали нас им пользоваться. Владелицей дома была некая миссис Хёрн, жившая за границей, нам же следовало связаться с ее агентом в Фалмуте.

Для нашего удобства Филип отправил в дом горничную, а я – прислугу на все руки; эти женщины поехали в Корнуолл днем раньше нас, чтобы успеть все подготовить к нашему появлению. Назавтра покинули Лондон и мы. От станции пришлось тащиться целых шесть миль, и все по предгорьям. Но вот дорога забрала вниз, начался долгий, хотя и плавный, спуск. Мы въезжали в узкую долину, и с каждым ярдом все роскошнее становилась растительность на холмах, эту долину образующих. Вдоль дороги стояли скромные коттеджики, возле каждого росла ампельная фуксия, и ее яркие соцветия свешивались с тростниковой крыши. Тут же, за коттеджиками, журчал в зеленых дебрях ручей. Наконец мы очутились в деревне. Была там от силы дюжина домов, все из местного серого камня, а на возвышении, как бы над деревней, стояла церквушка и при ней пасторский дом. Над нашими головами склоны полыхали дроком. Мы достигли дальнего, узкого конца долины, и воздух, теплый, свежий, солоноватый, постоянно обновляемый морским бризом, уже щекотал нам ноздри. Дорога сделала резкий поворот, и мы поехали вдоль кирпичной стены. Остановились мы возле железной калитки; над ней была арка, увитая плетистой розой с некрупными, зато многочисленными цветками.

Мы глазам не верили: неужели скупое на слова объявление скрывало всю эту роскошь? Лично я полагал, что увижу нечто вроде виллы – лаконичное строение, быть может, из желтого кирпича, крытое бордовым шифером; как войдешь – на одну сторону гостиная, на другую столовая, холл вымощен плиткой, сосновая лестница. А вместо этого нам предстала истинная жемчужина, особняк в раннегеоргианском стиле, без выкрутасов, полный изящного достоинства, с многостворчатыми окнами и крышей из крупных каменных пластин. Перед домом была терраса, выложенная плиткой, с живым бордюром понизу – травы переплетались с пышностью, характерной скорее для тропиков, и ни дюйма голой земли не проглядывало сквозь них. Планировка и убранство комнат были под стать благородству фасада. Широкая лестница с резными перилами брала начало в холле, который в объявлении фигурировал под одиозным названием «салон». Воображение рисовало мне его этаким вместилищем кожаных диванов и сувениров из Варанаси [17], на деле же «салон» оказался просторной и прохладной комнатой. Стены здесь были обшиты панелями, а дверь, расположенная напротив той, в которую мы вошли, открывалась прямо на лужайку. Был там и заявленный ни к чему не обязывающий теннисный корт; он находился как бы на площадке, над обрывом, и окаймлялся липами – некогда их подстригали, но уже давно их развитие было пущено на самотек. Толстые сучья начинались на высоте в четырнадцать-пятнадцать футов, переплетались, формируя длинную беседку-коридор. Повыше сих аркад, там, где Природе дозволили самой хозяйничать, рвались к небу ветви, благоухающие медом. Дальше был разбит плодовый садик, а уж за ним склон, забравший сильно вверх, устилала густая коротенькая травка. Там же золотился дрок – знаменитый корнуоллский дрок, что цветет круглый год, что распространяет по холмам свет с января по декабрь.

Перед ужином у нас было время обойти эту идеальную обитель и переговорить с экономкой, женщиной спокойной, явно знавшей свое дело, но несколько надменной с незнакомцами и чужеземцами (в Корнуолле к последним причисляют англичан). Впрочем, вышеназванная черта характерна для всех уроженцев Корнуолла. Зато во время трапезы мы поняли, что не ошиблись насчет умений экономки. Вечер был жаркий и безветренный, и мы, насытившись, вынесли кресла на террасу – ту, что шла по фасаду.

– Никогда еще нам не попадался такой чудесный дом, – заметил Филип. – И почему это раньше мы знать не знали про Полвити?

– Потому что про эту деревню, хвала небесам, вообще никто знать не знает, – отвечал я.

– Короче, отныне я – полвитянин. Во всяком случае, по духу. Но какова миссис… миссис Кридл! Вселила-таки в меня чувство, что полвитянином я не являюсь!

Филип был врачом, специализировался на малоизученных нервных болезнях; профессия сделала его почти сверхъестественно чутким к чужим ощущениям, но в то же время о своих ощущениях заставляла говорить весьма туманно. Загадочное высказывание Филипа заинтриговало меня; я разделял его чувства, но не мог их проанализировать.

– Опиши симптомы, – сказал я.

– Изволь. Когда миссис Кридл заговорила с нами, выразила надежду, что нам здесь будет удобно, заверила, что расстарается для нас, – это были общие фразы, пусть даже она имела в виду то, что выразила словами. Слова не от сердца шли, вот в чем дело. Впрочем, едва ли стоит докапываться до сути.

– В смысле ты уже докопался?

– Нет; в смысле я предпринял тщетную попытку. Миссис Кридл ясно дала мне понять, что ей известно нечто неизвестное нам; что она пребывает на уровне, который мы и представить себе не можем. Я постоянно сталкиваюсь с такими людьми; они – не редкость. Не скажу, что в них есть чертовщинка или что они хоть как-то связаны со сверхъестественным. Просто они стоят особняком, и понять их не легче, чем собаку или кошку. Миссис Кридл тоже сочла бы нас с тобой странными и чуждыми, если бы занялась анализом своих ощущений. Но как женщина здравомыслящая она едва ли испытывает к нам хоть толику интереса. Она здесь затем, чтобы печь пироги и варить супы, мы – затем, чтобы поглощать первые и по достоинству оценивать вторые.

Мы вроде бы закрыли тему; мы продолжали сидеть в сумерках, которые быстро превращались в ночной мрак. Сидели мы спинами к распахнутой двери, в холле горела лампа, и на террасе лежал прямоугольник света. Кругом роились ночные мотыльки; невидимые, они заявляли о своем существовании, стоило им впорхнуть в этот прямоугольник, но через мгновение их снова растворяла тьма. Вот только что мотылек, трепетное, полное жизни создание, был здесь – и вот его нет. Необъяснимый факт, если не знать по опыту, что материальные объекты становятся видимыми лишь при свете определенного сорта и определенной мощности.

Так рассуждал я, а Филипу, наверное, думалось о том же, ибо он вдруг заговорил, причем продолжил мою смутную мысль.

– Взгляни на этого мотылька, – сказал Филип. – На твоих глазах он исчезнет подобно призраку – да ведь подобно призраку он и возник. Видимым его сделал свет. А есть и другие категории света; есть внутренний свет, свет души, и он-то выявляет сущности, которые теснятся во тьме людской слепоты.

Едва раздался голос Филипа, как мне послышался телефонный звонок. Был он очень тихий, я даже не мог бы сказать с уверенностью, что действительно его уловил: этакая дробная, рассыпчатая трель – и снова тишина.

– Не знаешь, Филип, есть в доме телефон? Я что-то не заметил.

– Есть. Он у двери, которая ведет в заднюю часть сада. Тебе нужно позвонить?

– Не нужно. Просто я как будто бы слышал телефонный звонок. А ты разве не слышал?

Филип покачал головой, затем улыбнулся и сказал:

– Вот что это был за звон.

Действительно, звякнуло стекло (звуки очень напоминали трель телефонного звонка), и из столовой на террасу вышла горничная. В руках она держала поднос с сифоном и графином, и мой рациональный ум вполне удовлетворился этим весьма правдоподобным объяснением. Однако некий упрямец, крошечный обитатель моего подсознания, удовлетвориться не пожелал, все нашептывал: дескать, почудившийся тебе звук сродни этим вот мотылькам, что выпархивают из тьмы и во тьму возвращаются…

Окна моей спальни глядели на теннисный корт; вскоре я отправился отдыхать. Взошла луна, корт был залит светом и лишь по дальнему краю четко отграничен темной тенью, за которой угадывались липы. Где-то среди холмов охотилась сова; я уловил приглушенное «угу!», а в следующую секунду ее силуэт, белый в лунном свете, перечеркнул прямоугольник теннисного корта. Ни один из звуков столь исчерпывающе не характеризует сельскую местность, как уханье совы; вдобавок лично я неизменно слышу в нем некий сигнал. Впрочем, на это конкретное «угу!» никакой видимой реакции не последовало, а скоро я, утомленный долгим путешествием по жаре и убаюканный глубоким покоем этого дома, уже спал. Однако в ту ночь я то и дело просыпался – не то чтобы окончательно, да и ненадолго. Мое полусонное сознание просто напоминало мне, где я нахожусь. Но вот что странно: всякий раз мне чудилась тихая трель телефонного звонка и казалось, что она-то меня и разбудила. Звонок не повторялся, я засыпал опять, и опять, со смутной тревогой, уже готовый к звонку, вздрагивал, и опять не было повтора.

Дневной свет рассеял ночные галлюцинации, но, хоть я и проспал немало часов (пробуждения были кратки и неполны), в теле чувствовалась усталость, даже вялость. Я словно дал отдых организму на физическом уровне, но некая часть меня провела ночь в напряжении и тревоге. Впрочем, я все списал на игру воображения, а к вечеру и совсем позабыл об этом необъяснимом дискомфорте. Почти сразу после завтрака мы с Филипом отправились на пляж, и короткая прогулка вдоль галечной полосы привела нас на песчаный мыс в обрамлении скал; мыс этот далеко вдавался в море. Даже самый привередливый из адептов морского купания не вообразил бы себе места, лучше подходящего для сей процедуры: на горячем песке можно было загорать, со скал можно было нырять, вода изумляла прозрачностью, небо – безоблачностью – словом, полное, абсолютное совершенство, без единого дефекта. Мы провели на пляже все утро, плавали, нежились на солнце; после обеда нас ждал тенистый сад, позднее – прогулка к саду фруктовому и далее по склонам, где пышно цвел дрок. Возвращались мы другой дорогой, мимо церкви; нам вздумалось пройти через кладбище, где Филип привлек мое внимание к надгробию – совсем новому, очень заметному среди прочих, древних и замшелых. Ни намека на ханжескую сентиментальность, ни библейских цитат не было на этом надгробии, а только скупые даты рождения и смерти Джорджа Хёрна, причем смерть произошла почти два года назад – иными словами, до поминального дня оставалась ровно неделя. На прочих надгробиях также стояла фамилия Хёрн, но эти Хёрны жили и умерли пару столетий назад и даже ранее.

– Семейство, значит, из местных, – протянул я.

Мы дошли до калитки арендованного дома, но она, встроенная в кирпичную стену, сама открылась перед нами, выпустив проворного человечка средних лет, судя по платью, викария. Со всей учтивостью он нам представился.

– Я прослышал, что особняк миссис Хёрн арендован и что жильцы уже прибыли, – сказал викарий, – вот и дерзнул оставить свою визитку.

Мы представились столь же церемонно и, удовлетворяя его интерес, сообщили, что очень довольны и домом, и локацией.

– Я рад это слышать, – сказал мистер Стивенс. – Надеюсь, и далее ваш отпуск будет приятен, джентльмены. Сам я уроженец Корнуолла и, как все представители моей нации, считаю Корнуолл лучшим местом в мире!

Филип поднял трость и указал в сторону кладбища.

– Мы заметили, что и Хёрны – здешние уроженцы, – произнес он.

И тотчас до меня дошло, что Филип имел в виду, говоря об отчужденной враждебности местных, ибо лицо мистера Стивенса сделалось подозрительным и замкнутым.

– Да, это старинный род, – сказал он. – Хёрны были крупными землевладельцами, пока один дальний родственник… Как бы то ни было, миссис Хёрн имеет пожизненные права на владение домом.

Тут он осекся, чем и укрепил меня в моем впечатлении. Давно известно: стоит только человеку дать хотя бы намек на нежелание говорить, как любопытство пробуждается даже в самых безразличных собеседниках; потому-то Филип и задал прямой вопрос.

– Правильно ли я понимаю: Джордж Хёрн, умерший два года назад, был мужем миссис Хёрн, у которой мы арендуем дом?

– Да; его похоронили на кладбище при церкви, – поспешно ответил мистер Стивенс и сразу добавил, хотя причин для этого не было: – Естественно, его похоронили на кладбище при нашей церкви.

Впечатление у меня возникло такое, будто мистер Стивенс ляпнул что-то не подумавши и решил исправить ситуацию, повторив сказанное.

Он пошел домой, но не прежде, чем выразил любезное желание быть нам полезным, то есть снабжать новостями, мы же шагнули в калитку. Как раз перед нашим приходом принесли почту. Для Филипа была лондонская утренняя газета, а еще письмо; это последнее он прочел дважды, а затем сложил и спрятал в карман. Однако комментариев не последовало, а поскольку близилось время ужина, я оставил Филипа и поднялся к себе, чтобы переодеться. По той причине, что долина была глубока и вдобавок защищена с запада горой, сумерки над нашим жилищем уже сгустились, и теннисный корт лежал, подобный чистому водоему, явно с омутом. Причесываясь у зеркала, я бросил случайный взгляд в окно (шторы еще не были задернуты) и увидел, что на другом «берегу» этой мнимой водной глади, там, где рядами стоят подстриженные липы, валяется лестница. Подозрительно? Разве что на йоту; притом есть и объяснение: не иначе, лестницу оставил садовник, ведь его труды в саду еще не окончены и продолжатся завтра. Вот и вся странность; стоило чуть напрячь воображение, и все сделалось яснее ясного.

Я двинулся по коридору, намереваясь спуститься в столовую; проходя мимо спальни Филипа, я услыхал плеск воды, говорящий о том, что мой друг еще не готов к трапезе. Тогда я, напустив на себя вид самый беззаботный, вышел из дому и завернул за угол. Кухонное окно, которое глядело на теннисный корт, было открыто, оттуда плыл аппетитный запах – это я запомнил. По-прежнему не держа в уме лестницу, только что мною виденную, я поднялся по травянистому склону и очутился на корте. Липы окаймляли его – но лестницы не было. Конечно, пока я шел из своей спальни, да пока спускался, садовник ее убрал. Ничего особенного; непонятно, почему такая мелочь вообще меня интригует. Однако по неведомой причине неожиданно для себя самого я произнес вслух:

– Но я же видел эту лестницу, и буквально только что.

В доме позвонили. То была не телефонная трель, но желанный звук для всякого, кто нагулял аппетит, – звон гонга, зовущий к ужину. Я повернул к дому и шагнул на террасу, как раз когда Филип спустился со второго этажа. За ужином наша беседа вертелась вокруг дневных событий и планов на завтра; в свое время добрались мы и до мистера Стивенса и сошлись на том, что персонаж он весьма скрытный.

– Хотел бы я знать, почему он столь поспешно сообщил о том, что этот Джордж Хёрн похоронен на кладбище, да еще и добавил, что это естественно? – произнес Филип.

– Потому что людей обычно хоронят на кладбищах, – сказал я.

– То-то и оно. Незачем отдельно упоминать данный факт.

У меня возникло ощущение, пусть секундное, пусть смутное, что мой разум сопоставляет разрозненные детали головоломки. Первая деталь – телефонный звонок, который примерещился мне вчера; вторая – отдельное упоминание о том, что Джордж Хёрн похоронен на кладбище; третья, еще более непонятная – лестница под липами. Рациональная часть моего сознания отмахивалась от скрытого смысла этих эпизодов, я отнюдь не был склонен к тому, чтобы выстраивать на них – без сомнения, случайных – некую теорию. Тогда уж надо приплюсовать сюда и утреннее купание, и цветущий дрок – разве нет? И все-таки, хотя мой разум был занят игрой в пикет, да и вообще меня одолевала сонливость после многих часов на пляже, я не мог отделаться от ощущения, будто в самой глубине сознания неутомимо трудится крот – роет ходы, соединяет коридоры.

Следующие пять дней прошли бессобытийно: никаких лестниц, никаких фантомных телефонных звонков, и уж точно никакого мистера Стивенса. Раз или два мы натыкались на него в деревне, и он приветствовал нас с лаконичностью, максимально возможной, когда не хочешь выйти за рамки учтивости. Что-то ему известно, заключили мы по ленивом размышлении, и с тех пор мистер Стивенс стал для нас объектом всяческих спекуляций. Помню, я сделал его героем романтической истории – якобы Джордж Хёрн вовсе не умер, а мистер Стивенс убил некоего шантажиста и его-то и похоронил в пределах ограды церковного кладбища. Моя история не выдержала Филиповой критики, и возникла другая: мистер Стивенс и есть Джордж Хёрн, он скрылся от правосудия и инсценировал свою смерть. А может, Джордж Хёрн прячется под именем миссис Хёрн, а наша замечательная экономка – на самом деле миссис Хёрн? По этим теориям читатель может делать выводы о степени нашей одурманенности солнечным светом и морскими купаниями.

Впрочем, торопливому заверению в том, что Джордж Хёрн похоронен на кладбище, было одно объяснение, только оно-то с наших уст и не срывалось – именно потому, что мы оба считали его истинным. И мы знали, что уже заражены этой тайной, как лихорадкой или чумой. А потом мы завязали с безумными теориями, ибо поняли: приближается Истина. Слабые намеки на нее, вроде отдаленных зарниц, были и раньше; теперь загрохотал самый настоящий гром.

Настала душная жара, небо затянули тучи. С утра мы купались, в дневные часы бездельничали, а после чая Филип отказался идти на нашу обычную прогулку, и я пошел один. Еще утром миссис Кридл весьма безапелляционно заявила мне, что комната окнами на улицу будет для меня предпочтительнее, ибо в ее окна дует морской бриз. Я пытался возражать: мол, заодно с бризом в окна льет свет и солнце, ведь дом развернут фасадом к югу. Но миссис Кридл, похоже, твердо решилась переместить меня из спальни с видом на теннисный корт и липы, и сопротивляться женщине столь почтительной и вместе с тем столь непреклонной не было никакой возможности.

К тому времени, как я отправился на прогулку, перемена уже была произведена; я брел, а подсознание мое пыталось учуять истинные мотивы миссис Кридл, ибо те, о которых она заявила вслух, всякий уважающий себя мозг отказался бы принять. Увы, жара наводила дремоту, и соображал я туго, так что к моему возвращению вопрос трансформировался в дурацкую загадку без ответа. А возвращался я через кладбище и отметил, что до годовщины смерти Джорджа Хёрна остается пара дней.

Филип на террасе не обнаружился. Я вошел через холл, ожидая увидеть своего друга либо в холле, либо в саду за домом. Едва я переступил порог, как глаза сказали мне: да вот же Филип, стоит против стеклянной двери в дальнем конце холла; дверь открыта, через нее можно выйти в сад. Я вошел отнюдь не бесшумно, однако Филип не обернулся, наоборот – шагнул к дальней двери, оставаясь силуэтом в ее освещенном прямоугольнике. Я окинул взглядом стол, заметил письма для себя и для Филипа и снова поднял глаза. Никого не было.

Филип ускорил шаги, решил я. И тут же подумал: как странно, что он не забрал свои письма – ведь он же был в холле; странно также, что он не обернулся, когда я вошел. В любом случае он сейчас только-только сворачивает за угол дома, так что я его найду. И вот с письмами в руке я поспешил к дальней двери. Как только я приблизился, меня обдало струей холодного воздуха – откуда было взяться холоду в такой душный день, успел я задаться вопросом и вышел вон. Филип сидел на скамье на краю теннисного корта. Я направился к нему.

– Только что видел тебя в холле, – произнесли мои губы, но сам я уже знал, что это не соответствует действительности.

Филип поднял взгляд.

– Ты вернулся только что, да?

– Да, только что. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что полчаса назад я заходил в холл посмотреть, принесли уже почту или нет, и мне показалось, что я видел тебя в холле.

– И что же я делал?

– Ты вышел на террасу. Я поспешил следом, но тебя уже не было.

Ненадолго повисла пауза – Филип вскрывал свои письма.

– Чертовски интересно, – заметил он. – Оказывается, здесь есть кто-то третий – не ты и не я.

– Ты видел что-то еще?

Филип рассмеялся и указал на липы.

– Да, но это так глупо, что я и слов не подберу. Только что мне примерещилось, будто с толстой ветки вон той липы свисает веревка. Я видел ее отчетливо. А теперь ее нет, словно никогда и не бывало.

Философы переломали немало копий, споря, какая человеческая эмоция имеет наибольшую силу. Одни считают, что это любовь, другие – что ненависть, третьи – что страх. Я склонен поместить любопытство как минимум на один уровень с этими августейшими особами из мира чувств; да-да, простое, обычное любопытство. В ту секунду оно побороло мой страх – ибо страх успел зародиться во мне. Филип еще не закончил речь, когда в сад с телеграммой в руке вышла горничная. Филип молча нацарапал несколько слов на оплаченном бланке-ответе и подал его горничной.

– Вот еще морока, – сказал он. – Да ничего не поделаешь. Несколько дней назад я получил письмо, из которого понял, что, вероятнее всего, придется ехать в Лондон, и теперь мои опасения подтверждены телеграммой. Одному из моих пациентов, кажется, не обойтись без операции, которой я надеялся избегнуть. Доктор, оставшийся мне на замену, не берет на себя ответственность, так что окончательное решение за мной.

Филип взглянул на часы.

– Успею на вечерний поезд, – сказал он. – И должен бы успеть завтра на вечерний поезд из города. Таким образом, я вернусь послезавтра утром. Никак нельзя остаться. Кстати, вот когда пригодится этот твой телефон-призрак. Сейчас вызову такси из Фалмута, что даст мне время поужинать.

Филип прошел в дом, и я услышал, как он крутит диск телефона. Затем он позвал миссис Кридл и вышел ко мне.

– Телефон не работает, – сообщил он. – От услуг телефонной компании хозяйка отказалась год назад, но сам аппарат так и не убрали. Миссис Кридл говорит, что в деревне можно нанять двуколку; она уже распорядилась. Если я поеду прямо сейчас, то легко успею на поезд. Спайсер укладывает мои вещи, а на дорожку я прихвачу сэндвич.

Он сверкнул глазами в сторону подстриженных лип.

– Да, она там была. Я четко видел; так же четко, как сейчас вижу, что ее там нет. А тебе вот мерещился телефонный звонок.

Тогда я рассказал про лестницу – ведь она валялась как раз под той липой, с которой в Филиповом видении свешивалась веревка.

– Презанятно, – протянул Филип. – Потому что нелепо и неожиданно. Жаль, что я должен уехать немедленно, ибо выглядит все, как если бы… как если бы из мрака в полосу света выступило нечто. Надеюсь, что вернусь через тридцать шесть часов, а ты будь бдителен и смотри не выстраивай теорий. Знаешь, что пишет Дарвин в одном из своих трудов, не помню, в котором? Он пишет: без теории невозможно наблюдение, но выстраивание теорий чревато опасностью для наблюдателя. Теория, хочешь ты того или нет, влияет на твое воображение, навевает картины или звуки, которые хорошо в нее укладываются. Поэтому – наблюдай, и больше ничего; превратись на время в механический прибор, фонограф или фотоаппарат.

Подкатила двуколка, и я пошел проводить Филипа до калитки.

– Что бы сюда ни вознамерилось вторгнуться, – продолжал Филип, – оно вторгается по частям. Ты слышал телефонный звонок; я видел веревку. Мы оба видели человеческую фигуру, но не одновременно и не в одном и том же месте. Ох, как бы мне хотелось остаться!

После ужина, мысленным взором обозрев долгий одинокий вечер, отягощенный «наблюдательством», я обнаружил, что вполне разделяю это желание – чтобы Филип остался. Не научный азарт вызвал это чувство, не стремление сопоставить затем независимые наблюдения; нет, мною владел страх. Что явится из тьмы, которая окаймляет человеческий опыт? Я теперь без колебаний соотносил друг с другом воображаемый телефонный звонок, веревку и лестницу, ибо в этой цепочке отныне было связующее звено – фигура, которую мы с Филипом видели оба. Мой разум уже бурлил – в нем «варилась» теория; но я не давал ферментам вырваться на поверхность моего сознания. Моей задачей было не подстегивать, а, наоборот, усмирять воображение.

Вот я и уселся на террасе со всеми атрибутами одинокого человека; правда, скоро пришлось уйти в дом, потому что упали первые капли дождя. Ничто не нарушало внешней безмятежности, однако сама тишина как бы отказывалась своим усыпляющим воздействием умерить кипение моего страха и любопытства. Я слышал, как горничные прошли по черной лестнице в свои спальни, и решил последовать их примеру. Однако я забыл про свой «переезд» и дернул дверную ручку своей прежней комнаты. Дверь оказалась заперта.

А вот это уже результат человеческой деятельности, подумал я и решил во что бы то ни стало войти в комнату. Мне было видно, что ключа в скважине нет – значит, дверь заперли снаружи. Я пошарил на притолоке, нашел ключ и переступил порог.

Комната была пуста, шторы не задернуты; я наскоро огляделся и шагнул к окну. Луна стояла высоко и, даром что ее заволакивали облака, проливала достаточно света, так что предметы я видел вполне четко. За теннисным кортом я различил ряд подстриженных лип, и вдруг дыхание у меня перехватило, ибо под одной из ветвей, в паре футов от нее, белел, чуть покачиваясь, как если бы он находился в подвешенном состоянии, некий овал. Темнота не давала мне разглядеть детали, но догадка прямо-таки вломилась в мое сознание. И почти сразу, на моих глазах, овал исчез; осталась только густая тень да плотный ряд деревьев, недвижных в безветренном воздухе. И тотчас я понял: я в комнате не один.

Я резко обернулся, и хотя глаза мои не дали никакого подтверждения этой уверенности, не удалось им и убедить меня в обратном, ведь сущность, которая находилась рядом со мной, в свидетельствах органов чувств не нуждалась. Ее незримое присутствие не вызывало сомнений. Лоб мой покрыла испарина. Я знал: здесь, рядом – он, тот, кого мы с Филипом видели в холле; а что он теперь невидимка, так это обстоятельство лишь делает его бесконечно кошмарнее. Не воспринимаемый обычным зрением, невидимка стал мне понятнее, я как бы проник в его суть и открыл, что здесь пахнет трагедией, пороком и отчаянием. Столбняк, что одолевал меня в течение нескольких минут, а может и нескольких секунд, ослабил хватку, на нетвердых ногах я вышел вон и запер за собой дверь, впрочем, усмехаясь сам с собой над бесполезностью этой меры. Стоило мне покинуть комнату, как пропал и страх; я прошел коридором в новую свою спальню, лег в постель и вскоре уснул. Я больше не задавался вопросом, почему миссис Кридл переселила меня. Она знала: приближается годовщина смерти Джорджа Хёрна, похороненного на церковном кладбище, – то есть другой гость займет спальню с видом на липы.

Ночь прошла спокойно, день наступил душный, знойный, неестественно безветренный. Даже морская вода утратила прохладу, а волны лишились задора, и я вернулся после купания усталый и вымотанный, а не освеженный. Ни малейшего шевеления в воздухе; деревья замерли, как отлитые из железа, а небо от края и до края затянули пухлые облака, которые только сильнее увеличивались в объеме. Затишье это было чревато, гроза стягивала войска, и целый день я чувствовал тяжесть – не естественную, природную, но такую, которая предваряет некое неизбежное явление с той, другой стороны.

В доме ощущение усилилось; угнетенный страхом, я решил после ужина отправиться к викарию (зря, что ли, он столь великодушно пригласил меня?) и хотя бы пару часов побыть не наедине с самим собой. Но я все тянул, упустил время, приличное для неформального визита; в десять часов я еще сидел на террасе перед домом. Мои нервы были на пределе, любой шорох, шум шагов в доме заставляли меня резко оборачиваться в готовности увидеть сам не знаю что. Затем мало-помалу я успокоился. В холле за моей спиной горела лампа, рядом с ней стояла свеча – мне следовало освещать ею путь в спальню.

Я вошел в дом с намерением отправиться прямо в постель, но внезапно, как бы устыдившись трусливой своей глупости, вздумал обойти комнаты и убедиться, что вокруг царят безмятежность и покой, а значит, мой страх – безымянное, не объяснимое словами бремя, давящее на мой дух – рожден безветренным зноем и близостью грозы. Напряжение не продлится долго, шторм разразится, и мне полегчает, думал я; однако важно увериться, что дело лишь в погоде. Словом, я опять вышел на террасу и по ней обогнул дом. Мне открылся теннисный корт.

Луна еще не поднялась. Тьма была такая, что я едва различал очертания дома да липовой аллеи, но сквозь французские окна, которые вели отсюда в холл, видел горящую лампу. Кругом царило спокойствие; почти уверенный в беспочвенности своих страхов, я пересек теннисный корт и повернул обратно. И только я оказался напротив освещенной двери, как услыхал совсем рядом, возле лип, глухой звук, будто рухнуло на траву нечто увесистое. Стук сопровождался скрипом ветки, прогнувшейся под неожиданной тяжестью. Объяснение обрушилось с неправдоподобной мощью, даром что во тьме я не видел и не мог видеть ровно ничего. Но стоило раздаться этим двум звукам, мною овладел ужас, какого я никогда раньше не испытывал. К психике ужас не имел отношения – он хлынул из потаенных глубин моей души.

Небеса разверзлись, сверкнула ослепительная молния – и я увидел все, и это «все» имело место буквально в нескольких ярдах от меня. Стук был вызван падением лестницы, а на липовой ветке повис человек – лицо белело во мраке, тело покачивалось, медленно вертелось на веревке. И тотчас тишина была разорвана на атомы громовым раскатом, и ливень хлынул, как из шланга. Эхо первого раската еще не замерло, когда тучи вспорола молния, и мои глаза, которые я не успел отвести от призрачного удавленника, увидели только темный ряд лип, только пригибаемые ливнем их верхние ветви. Гроза бушевала всю ночь, спать было невозможно, и минимум в течение часа среди громовых раскатов я слышал, как дребезжит телефон.

Утром вернулся Филип. Я рассказал ему все так, как изложено на этих страницах. Мы были бдительны, но, сколько ни напрягали зрение и слух, не увидели и не услышали ничего могущего заинтриговать оккультиста. Мы прожили в Полвити еще три недели; один приятный, беззаботный день сменялся другим, точь-в-точь таким же. Мы купались, гуляли, по вечерам играли в пикет и как-то неожиданно подружились с викарием. Интереснейший оказался персонаж, большой знаток местных легенд и суеверий; однажды вечером (наши отношения дозрели уже до того, что мы пригласили мистера Стивенса на ужин) он напрямик спросил Филипа, не столкнулся ли кто-нибудь из нас с необычными явлениями.

Филип кивнул в мою сторону.

– Необычное наблюдал в основном мой друг.

– Не сообщите ли мне, что именно? – оживился викарий.

После моего рассказа он некоторое время сидел молча.

– По-моему, вы имеете право получить… получить объяснение, – наконец произнес он. – Я дам его, если вам угодно, джентльмены.

По нашему молчанию он понял: да, нам угодно.

– Я хорошо помню, как встретил вас назавтра после приезда в Полвити, – заговорил мистер Стивенс. – Вы тогда интересовались надгробием Джорджа Хёрна, которое видели на церковном кладбище, мне же не хотелось излагать вам детали, а почему – сейчас поймете. Я тогда сказал – пожалуй, слишком поспешно – что на кладбище покоится супруг миссис Хёрн. Полагаю, вы уже догадались, что это была не вся правда. Полагаю также, что догадка посетила вас прямо в тот день.

Викарий не стал дожидаться, пока мы подтвердим или опровергнем его слова. Почти скрытый густыми сумерками (беседа имела место на террасе), он говорил, как бы ни к кому не обращаясь. Он стал голосом без чувств и эмоций – так мог бы вещать летописец, чье имя затерялось в глуби веков.

– Джордж Хёрн унаследовал в этих краях землю всего за два года до смерти; это важная подробность. Вскоре после вступления в права наследства он женился. Если брать общепринятые критерии, его жизнь, что до женитьбы, что после, была порочна. По-моему – да простит меня Господь, если я оговариваю Хёрна, – он возвел порок в кредо; он любил порок ради порока. И вдруг в его грязной душе, в самой топкой трясине, расцвел цветок – любовь к жене, преданность ей. И Джордж Хёрн познал, что такое стыд.

– За две недели до его… его смерти жена получила сведения о том, какую жизнь он вел, какой он человек. Излишне будет сообщать вам, как именно это вышло; достаточно сказать, что сведения стали для миссис Хёрн ударом. Она тогда жила здесь; мистер Хёрн должен был тем вечером вернуться из Лондона. Войдя в дом, он обнаружил записку: жена сообщала, что оставляет его навсегда. Также мистеру Хёрну следовало дать ей развод – если он не сделает этого по-хорошему, она откроет обществу факты его биографии.

– Мы с Джорджем Хёрном поддерживали приятельские отношения, и в тот же вечер он явился ко мне с запиской, признал, что жена его права, и стал умолять, чтобы я повлиял на нее. По его словам, одна миссис Хёрн могла спасти его душу от дальнейшего падения; думаю, он не преувеличивал. Однако я как священник не назвал бы его раскаявшимся, ведь он возненавидел не грехи свои, а только их последствия. Впрочем, мне подумалось, что Хёрн не безнадежен – шанс на спасение души ему даст миссис Хёрн, – и назавтра отправился к ней. Увы, мои доводы ни на атом не поколебали ее непреклонности, мои усилия были тщетны, я вернулся и поведал Джорджу Хёрну о том, что не выполнил миссию.

– Моя личная точка зрения такова: если человек осознанно предпочитает зло добродетели, выбирает зло ради самого зла – такой человек болен душевно. Отказ миссис Хёрн иметь с мужем хоть что-то общее, я считаю, окончательно разбалансировал душу Джорджа Хёрна. Преданность жене могла еще укрепить его, но жена отказалась возвращаться – и ее отказ вполне понятен. Если бы вам, джентльмены, было известно о Хёрне то, что известно мне, вы тоже не осудили бы миссис Хёрн. Однако эффект оказался несоразмерным и катастрофичным, и через три дня я прямо написал миссис Хёрн: мол, вам придется держать ответ за погибель души вашего супруга, если только вы не отринете личные чувства и не вернетесь. Она получила письмо на следующий вечер – слишком поздно.

– В тот день, два года назад, пятнадцатого августа, в здешней бухте нашли мертвое тело, а той ночью Джордж Хёрн взял лестницу, что была прислонена к стене, отделяющей сад от огорода, и повесился. Он взобрался на липу, привязал к ветке веревку, сделал удавку – и ногой отбросил лестницу.

– На тот момент письмо было уже получено его женой. Часа два она боролась со своим отвращением, наконец решилась ехать к мужу. Она позвонила ему сюда, в этот дом, но экономка, миссис Кридл, могла только сообщить ей, что мистер Хёрн после ужина куда-то ушел. Миссис Хёрн продолжала звонить в течение двух часов, но всякий раз получала тот же ответ.

– В конце концов она поняла, что медлить больше нельзя, и на автомобиле покинула дом своей матушки – это на севере графства. Ко времени ее приезда взошла луна, и миссис Хёрн, выглянув в окно мужниной спальни, ясно увидела Джорджа Хёрна. – Викарий сделал паузу. – Потом было расследование. Я честно заявил, что считаю Хёрна безумцем. Комиссия вынесла вердикт о временном помешательстве, в ходе которого Джордж Хёрн покончил с собой. Поэтому его разрешили похоронить в пределах церковного кладбища. Веревку сожгли, лестницу тоже.

Вошла горничная, держа в руках поднос с напитками. Пока она не удалилась, мы не произнесли ни слова.

– Так почему же мой друг слышал, как трезвонит телефон? – спросил Филип.

Викарий с минуту подумал.

– Вам не кажется, что сильные эмоции – вроде тех, которые испытывала миссис Хёрн, – могут, как бы это выразиться, записываться на материальных носителях? Когда игла чуткой души входит в контакт с такими эмоциями, получается некий повтор – вы так не считаете? То же самое с беднягой удавленником. В голове не укладывается, что его душа обречена вновь в вновь год за годом посещать место его прегрешений и преступлений.

– Год за годом? – переспросил я.

– Вот именно. Я сам видел его в прошлом году, и миссис Кридл видела. – Викарий поднялся. – Это трудно объяснить, – добавил он. – Возможно, тут речь об искуплении – кто знает?