Целых десять лет я прожил на Багнелл-террас и, как и все, кому посчастливилось обрести здесь пристанище, был убежден, что ни один из лондонских районов не сравнится с этим в плане комфорта, удобства и созерцательного умиротворения. На Багнелл-террас дома невелики; не нам, местным жителям, устраивать приемы, тем более с танцами; впрочем, у нас и желания такого не возникает. Вечерами нас не манят звуки шумных развлечений; не бурлит Багнелл-террас весельем и в дневное время. Собственно, все мы перебрались сюда именно с целью бросить якорь в тихой уютной гавани – и обрели таковую. Транспорт по Багнелл-террас не ездит, ибо наша улица по сути – cul-de-sac [11], и дорога упирается в высокую кирпичную стену, по которой летними ночами бесшумно перемещаются коты и кошки, нанося взаимные дружеские визиты. К слову, дух рассудительности и покоя влияет даже на этих зверей, ибо они не оглашают Багнелл-террас протяжными воплями, наводящими на мысли о предсмертной агонии (как свойственно их собратьям из других районов, где с благовоспитанностью дела обстоят хуже). Нет, здешние кошачьи подражают хозяевам домовладений, до которых снизошли, согласившись украсить их своим присутствием; точно так же, как люди, коты и кошки группируются в небольшие тихие компании.

Впрочем, хоть я и не пожелал бы себе жизни в другом районе, я не имел в собственности – и боялся уже, что никогда не буду иметь, – один конкретный дом, для меня привлекательный куда больше, чем все остальные. Дом этот располагался у той самой кирпичной стены, что перекрывает Багнелл-террас; среди однотипных домов его выделяла одна особенность. У нас тут, видите ли, каждый дом снабжен по фасаду квадратным газончиком, где весной распускаются луковичные цветы, что очень живописно; но газончики слишком малы, а Лондон в целом слишком сумрачен для успешного цветоводства. В доме же, на который я столь долго взирал с вожделением, такого газончика не было; им пожертвовали, чтобы выстроить просторную квадратную комнату (ибо пространство, недостаточное для полноценного цветника, почти избыточно для просторной комнаты). С домом эта постройка соединялась посредством крытого перехода. Вообще, в домах на Багнелл-террас комнаты, пусть светлые и радостные, очень невелики; мне всегда казалось, что каждому из здешних очаровательных жилищ не хватает последнего штриха в виде по-настоящему большой комнаты, чтобы считаться совершенством.

Обитатели дома, на который я положил глаз, в узком кружке ближайших соседей расценивались как субъекты загадочные. Правда, мы знали, что хозяин имеется (его время от времени видели либо входящим в дом, либо выходящим из него), но лично с ним знаком никто из нас не был. А странно вот что: хотя мы все (правда, нечасто) сталкивались с этим человеком на улице, впечатления наши от него отличались противоречивостью. Он всегда двигался легко и проворно, словно энергичность и не думала покидать его, и мне казался молодым; а вот Хью Эббот, чей дом был следующим в ряду, не сомневался, что этот человек не просто стар, а очень стар. Мы с Хью, оба убежденные холостяки и давние друзья, нередко обсуждали нашего соседа. Начиналось с того, что Хью упоминал о нем, раскуривши после ужина трубочку, или же первым заговаривал я сам, задумавшись над шахматной доской. Не зная имени этого человека и отталкиваясь от моего желания заполучить его дом, мы дали ему прозвище Навуфей [12]. Нам обоим казалось, будто есть в нем нечто странное, непостижимое, даже призрачное.

Как-то я провел два зимних месяца в Египте, а по возвращении, буквально назавтра, пригласил на ужин Хью. После трапезы я принялся демонстрировать свои трофеи, от покупки которых в Египте не дано удержаться даже самому стойкому путешественнику, когда в Долине Царей их предлагает экзотического вида проходимец в бурнусе. Были здесь бусины (далеко не столь густо-синие, какими они казались вблизи пирамид); была парочка скарабеев; а напоследок я приберег предмет своей особой гордости, а именно статуэтку из ляпис-лазури – кота всего в несколько дюймов высотой. Кот, сидящий с опорой на задние лапы, с поднятыми передними лапами, казался почему-то куда крупнее, чем был; наверное, причина крылась в отличном глазомере художника, столь точно передавшего пропорции кошачьего тела. Пока Хью держал статуэтку на ладони, она определенно производила впечатление миниатюрной; но стоило подумать о ней, не видя ее, как она рисовалась воображению весьма крупной.

– Странное дело, – заговорил я. – Определенно, это самый достойный из купленных мною сувениров, однако я, хоть убей, не помню, где приобрел его. Мне почему-то кажется, что я всегда владел этой вещицей.

Хью в это время пристально изучал синего кота. И вдруг он вскочил с места и поставил статуэтку на камин.

– Она мне не по душе, а почему – я и сам не понимаю, – признался Хью. – Нет, сработана она искусно; я говорю о другом. И ты не помнишь, где купил ее, так? Странный случай… А не сыграть ли нам в шахматы?

Мы сыграли пару партий, но ни должной сосредоточенности, ни азарта в нас не было. Не раз и не два я перехватывал взгляд Хью, устремленный на каминную полку, где стоял синий кот. Однако Хью больше о нем не заговаривал, а когда мы покончили с шахматами, выдал новость: оказывается, освободился один из домов на Багнелл-террас; правда, его уже купили.

– Случайно не дом нашего Навуфея? – уточнил я.

– Нет. Навуфей живет, где и жил. И сейчас менее всего похоже, что он расстанется со своим домом.

– То есть имеются новости?

– Если можно так сказать. В последнее время я часто сталкивался с Навуфеем, но мое о нем представление не сделалось яснее. К примеру, я встретил его три дня назад. Я как раз выходил за калитку, пристально взглянул на него и на миг согласился с тобой – помнишь, ты ведь утверждал, будто он молод? Однако в следующий миг он обернулся и уставился мне прямо в лицо. Это длилось всего секунду, но я решил, что никогда еще не встречал человека столь старого. Тем большую жуть навела на меня его энергичность, ибо он показался мне не просто старым, но древним, даже реликтовым.

– Что же было дальше?

– Он пошел своей дорогой, а я – как много раз прежде – обнаружил, что не могу вспомнить его лица. Стар он или молод? Этого я не знал. Какой у него нос, какой рот? Впрочем, именно вопрос возраста был самым обескураживающим.

Хью вытянул ноги к камину, откинулся в кресле и в очередной раз с неодобрением взглянул на синего кота.

– С другой стороны – что вообще есть возраст? – принялся он рассуждать. – Мы применяем к нему категорию времени, говорим «так много лет» и забываем, что находимся в вечности, в «здесь» и «сейчас». Точно так же мы говорим «я в комнате» и «я на Багнелл-террас», когда по-настоящему место нашего пребывания – бесконечная вселенная.

– И какое же отношение это имеет к Навуфею? – спросил я.

Прежде чем ответить, Хью постучал трубкой по каминной решетке, выколачивая недогоревший табак.

– Возможно, ты сочтешь мои слова выводами помешанного, – начал он, – если только в Египте, этом краю древних тайн, корка твоего материализма не умягчилась. Так вот: в тот день мне показалось, что наш Навуфей принадлежит вечности в куда большей мере, нежели мы. Мы, конечно, тоже принадлежим, желаем того или нет; но Навуфей почти не подвержен, по сравнению с нами, этой иллюзии насчет времени, этому заблуждению. Боже мой, теперь, когда я облек свою мысль в слова, она звучит дико.

Я рассмеялся.

– Боюсь, корка моего материализма еще слишком тверда. Из твоих слов следует, что ты причисляешь Навуфея к неким сущностям, к призракам, к духам умерших, которые являются в человечьем обличье, не будучи людьми!

Хью сел прямо, подобрал ноги.

– Ну да, пожалуй, это бред. Тем более что в последнее время Навуфей постоянно мелькал на улице, и не могут же все обитатели Багнелл-террас видеть призрака. Так не бывает. Да еще из его дома доносятся громкие и веселые звуки. Раньше я ничего такого не слышал. В комнате, на которую ты облизываешься, кто-то играет на флейте или чем-то подобном, а кто-то другой отбивает ритм на барабанах. Странная, нездешняя музыка; раздается она по ночам… Кстати, пора спать.

И снова Хью покосился на каминную полку и пробормотал:

– Гм, да ведь кот совсем маленький!

Меня его слова заинтриговали, ведь я ничего не говорил Хью про свои впечатления насчет размеров статуэтки.

– Кот такой же, как всегда, – сказал я.

– Естественно. Только мне он почему-то представлялся размером с настоящего живого кота, – отвечал Хью.

Вместе мы прошли к дверям и шагнули во тьму глубокой ночи. Стоило нам приблизиться к дому Хью, как я увидел большие пятна света на мостовой. Свет падал из окон квадратной комнаты. Внезапно Хью накрыл ладонью мое предплечье.

– Слышишь? Опять у Навуфея наяривают флейты и гудят барабаны.

Ночь была тишайшая, но, как я ни напрягал слух – уловил только гул автомобилей с соседней улицы.

– Нет, не слышу, – признался я.

Впрочем, не успел я договорить, как услышал и флейты, и барабаны – дикие шумы, которые живо перенесли меня обратно в Египет. Гудение автомобильных моторов стало барабанным боем, над ним взмыли визжащие звуки тростниковых свирелей, без которых немыслимы арабские пляски – лишенные музыкальной темы, лишенные ритма, древние, как храмы на Ниле.

– Очень похоже на арабскую музыку – ее всюду слышишь в Египте, – заметил я.

Пока мы так стояли, звуки замерли для нас обоих, причем столь же внезапно, как и начались; и сразу погасли огни в квадратной комнате. Мы подождали еще немного на тротуаре, напротив дома Хью, но из соседней двери не донеслось больше ни шороха, и ни единый отблеск не мелькнул в Навуфеевых окнах. Я собрался уходить: для человека, который только что приехал из южной страны, погода была куда как промозглая.

– Доброй ночи, Хью, – сказал я. – Завтра встретимся.

Дома я сразу лег в постель и заснул, но проснулся под впечатлением от очень яркого сна. В нем тоже была музыка – знакомая, арабская; а еще в нем незримо присутствовал котище огромных размеров. Я попытался вспомнить подробности, но сон померк, и пришлось мне списать его на мешанину событий предыдущего вечера. Затем я снова провалился в сон.

Вскоре жизнь моя вошла в привычную колею. Я имел работу – она меня занимала днем; я имел друзей – с ними я виделся по вечерам. Ежедневные мелочи, словно нити, шли на гобелен моего бытия. Однако некая новая нить отыскала место в этом гобелене, причем поначалу я даже не распознал ее. Я стал как должное принимать тот факт, что столь часто улавливаю обрывки нездешних ритмов из Навуфеева дома – равно как и тот факт, что ритмы стихают, едва я фиксирую на них внимание, словно я вовсе их не слышал, а только воображал. Привык я и к тому, что Навуфей беспрестанно то покидает свой дом, то входит в дверь. Но однажды при виде Навуфея я испытал нечто прежде незнакомое.

Тем утром я смотрел в окно гостиной. Рука моя сама собой взяла египетскую статуэтку, и синий кот оказался прямо в солнечном луче. Стараниями мастера твердый минерал создавал полное впечатление кошачьей шубки, и я любовался своим приобретением. Затем чисто случайно я поднял взгляд. За окном, в нескольких ярдах, опершись на ограду моего садика и таращась не на меня, а на статуэтку, стоял Навуфей. Глаза его, пожиравшие синего кота, при апрельском солнечном свете жмурились, и сам он только что не мурлыкал. Что же до возраста, Хью был прав: Навуфей казался не старым и не юным – он казался вечным.

Миг откровения прошел; догадка вспыхнула в моем разуме, как луч далекого маяка, и погасла. Поистине, это было просветление – но столь мимолетное, что мой разум принял его за галлюцинацию. Навуфей же, вдруг заметив, что на него смотрят, отвернулся и проворно стал удаляться по тротуару.

Я помню, как это потрясло меня. Но эффект скоро померк, и происшествие пополнило ряды прочих мелочей, которые сначала впечатляют, а потом забываются. Конечно, странный случай; однако стоило ли заострять на нем внимание? Не раз и не два я замечал, что за мною наблюдает один из местных загадочных котов, уже мною упомянутых; сидит на балкончике, глядит сквозь стеклянную дверь в гостиную, словно оценивает обстановку. Вот и Навуфею я придал не более значимости, чем этому коту. Я неровно дышу к котам; я и того кота приветил бы в доме, но стоило мне подняться, чтобы распахнуть для него дверь, как он спрыгивал на землю и словно испарялся.

Апрель кончился, наступил май. Однажды вечером, отужинав вне дома, я прослушал свой телефонный автоответчик и обнаружил послание Хью; он просил меня позвонить как можно скорее.

В трубке раздался взволнованный голос.

– Я решил, что это срочная информация, – сказал Хью. – Час назад на доме Навуфея появилось объявление о продаже. Агентство недвижимости называется «Мартин и Смит». Доброй ночи; я уже лег в постель.

– Ты настоящий друг, – ответил я.

Назавтра рано утром, естественно, я появился в «Мартин и Смит». Цена оказалась весьма скромная, условия получения права собственности мне подходили. Ключ я мог взять хоть сейчас, ведь дом был свободен; агент сообщил, что у меня есть пара дней для окончательного решения и в это время я имею преимущественное право на покупку при условии, что готов заплатить сразу всю сумму. Если же я пока только раздумываю, он, агент, очень сомневается, что собственник это одобрит… Разумеется, я тотчас бросился к вожделенному дому; ключ был у меня в кармане.

Дом действительно стоял свободный – не только от жильцов, но и от мебели и вообще всех предметов обстановки. Ни единой шторы, ни единого коврика, ни даже карниза для портьер не нашлось в этом пространстве – от мансарды до погреба. Тем лучше, подумал я; значит, не придется договариваться с прежними обитателями о вывозе имущества, назначать отдельный день. И лишняя уборка не нужна – никакой упаковочной соломы и оберточной бумаги; дом будто бы нарочно подготовили для нового владельца, и нет впечатления, что прежний только-только съехал. Всюду идеальный порядок – окна вымыты, полы подметены, краска свеженькая, полировка тоже. Словом, я очутился в этакой ракушке; чистенькая, глянцевитая, она как бы приглашала: вселяйся! Конечно, первым делом я осмотрел ту самую отдельную комнату, ведь я намеревался купить дом именно ради нее. Сердце мое так и подпрыгнуло; вот это простор! Ничего лишнего! По одной стене – открытый камин, по другой – спираль батареи центрального отопления; по третьей, между окон, ниша; наверное, здесь стояла статуя. Ну а теперь сюда отлично впишется мой бронзовый Персей – ему эта ниша как по мерке. Что до остальных комнат, в них ничего примечательного не нашлось. Планировка оказалась точно такая же, как в моем собственном доме. Подрядчик, приглашенный мной ближе к вечеру, заявил, что дом в превосходном состоянии.

– Его будто бы только что построили; непохоже, чтобы тут жили люди, – сказал подрядчик. – Покупайте – сделка выгодная.

Едва Хью вернулся из своей конторы, я потащил его осматривать дом. И его тоже потрясла нетронутость помещений.

– Поразительно: дом выглядит как новый, – сказал Хью. – А ведь Навуфей прожил здесь немало лет; да он был в этом доме не далее как неделю назад. И вот еще вопрос: когда он умудрился вывезти мебель? Никаких фургонов не подъезжало, а то я бы видел.

Однако сам я слишком ликовал, чтобы принимать во внимание разные странности, когда исполнилась моя давняя мечта.

– Стоит ли задумываться о таких пустяках? – сказал я. – Ты лучше взгляни, Хью, что за прекрасная у меня теперь будет комната. Вот сюда я поставлю пианино, по стене пойдут книжные шкафы, перед камином будет диван, в нише расположится Персей. Это пространство определенно создано специально для меня.

Через два заявленных дня дом стал моей собственностью, а через месяц, когда завершились клейка обоев и побелка потолков, когда строительная бригада разобралась с электропроводкой, навесила ставни и закрепила карнизы для штор, я принялся перевозить в новый дом свои вещи. Это заняло пару дней; к вечеру второго дня мой старый дом опустел. Мебель осталась только в спальне – я планировал забрать ее назавтра. Прислуга уже перебралась в новое жилище, а я сам, наскоро поужинав с Хью, вернулся к себе и еще два часа занимался тем, что перетаскивал свои книги в большую комнату и расставлял на полках, ведь прежде всего мне хотелось довести до ума именно это помещение. Была зябкая майская ночь, в камине горел огонь, и я, периодически отвлекаясь от книг, подбрасывал поленья. Наконец, когда два запланированные часа растянулись до трех, я решил, что на сегодня хватит. Усталый, но довольный плодами своих стараний, я сел передохнуть на диван. Тут-то мне и померещилось, будто в доме пахнет чем-то странным. Запах был душный, тяжелый; он наводил на мысли о египетских храмах, где висит дым от курящихся благовоний, но я все списал на книжную пыль и тлеющие поленья.

Назавтра переезд был завершен, а через неделю мне уже казалось, будто в доме с просторной комнатой я прожил целые годы. Май кончился, наступил июнь; мое довольство новым домом не меркло, возвращаться сюда было для меня наслаждением. А потом настал день, когда случилось нечто странное.

С утра моросило, но к вечеру дождь кончился; тротуары просохли быстро, чего не скажешь о мостовой. Я шел домой; я был уже близко, когда заметил, что впереди, в нескольких ярдах от меня, на тротуаре, формируется след ботинка, словно некто невидимый глазу ступил из лужи на сухое. Следы множились; невидимка быстрыми шагами направлялся к моему дому. На миг я окаменел, затем с бьющимся сердцем двинулся по следам. Они возникали передо мной вплоть до самого крыльца; один след, уже очень бледный, я разглядел на своем пороге.

Я вошел в дом и, должен сознаться, очень поспешно запер за собой дверь. И тотчас раздался грохот – что-то упало в квадратной комнате. Если можно так выразиться, этот новый страх спугнул страх прежний, вызванный следами невидимки; я метнулся в крытый переход и ворвался в комнату, где увидел бронзового Персея поверженным на пол. Необъяснимое шестое чувство подсказывало мне, что я здесь не один и что незваный гость имеет природу отнюдь не человеческую.

Страх – загадочное состояние; если он не завладевает вами полностью, то непременно вызывает собственные реакции. Ваша отвага, сколько бы ее ни было в сердце, восстает навстречу страху, а за нею идет гнев, причем обращен он на вас самих – как это вы допустили вторжение этого чужака? Таковы были мои тогдашние чувства; иными словами, я успешно сопротивлялся страху. На шум прибежал мой слуга. Вместе мы придали Персею вертикальное положение и выяснили причину его падения. Все ясно: рухнул кусок штукатурки и поверг Персея ниц; потолок ниши надо отремонтировать, прежде чем водворять туда статую. С этим открытием испарились как мой страх, так и ощущение потустороннего присутствия. Правда, я не мог объяснить, откуда взялись мокрые следы; но я сказал себе, что, если начну трепыхаться по поводу всех непонятных явлений, то навеки распрощаюсь с душевным покоем.

В тот вечер я ужинал с Хью. Всю прошедшую неделю он отсутствовал и только-только вернулся; он заглянул ко мне до этих чуточку тревожащих событий, чтобы сообщить о своем приезде и пригласить меня на ужин к себе домой. Я заметил, что, болтая со мной (а визит длился считаные минуты), Хью раза два потянул воздух носом. Однако он ничего не сказал, я же не стал спрашивать, чувствует ли он странный запах, который теперь то и дело заявлял о себе. В потайных закоулках моего разума сохранялась нервная дрожь, и я был очень рад, что Хью снова со мной. Я не сомневался, что меня постигло психическое расстройство – либо плод моего разума, либо результат внешнего воздействия. В любом случае присутствие Хью успокаивало, и не потому, что Хью принадлежал к непоколебимым материалистам, признающим только факты и презирающим таинственные силы, коими пронизано бытие. Напротив, Хью, не сомневаясь в наличии этих сил, имел твердое убеждение: не надо бояться их, пусть ужасных и грозных, когда они прорываются сквозь якобы охраняемые границы в нашу жизнь, ведь силы эти контролирует другая сила, куда более мощная, готовая помочь всем, кто верует в ее заботу и защиту. Однако я еще не решил, сообщу ли своему другу о том, что случилось нынче.

Речь о дневных событиях зашла у нас только после ужина. Правда, я все время чувствовал: Хью еле сдерживается, ему есть что рассказать.

– А как твой новый дом? – наконец заговорил Хью. – Все ли он таков, каким виделся тебе в мечтах?

– Хотел бы я знать, почему ты спрашиваешь, – произнес я.

Хью быстро взглянул мне в лицо и парировал:

– Разве я не могу поинтересоваться, благополучен ли мой друг?

Я уже понял, что последует некое откровение, если, конечно, я дам ему ход.

– По-моему, тебе этот дом с самого начала не нравился, – заговорил я. – Он вызывал у тебя подозрения – так мне кажется. Я и сам нахожу странным тот факт, что прежний владелец не оставил никаких следов своего присутствия.

– Факт более чем странный, – подхватил Хью. – Впрочем, пока дом занят лишь тем, что ты в него поместил, – всё в порядке.

Теперь мне хотелось добыть больше сведений.

– Я видел, как ты принюхивался, Хью, – сказал я. – Что ты учуял? Мне ведь тоже мерещится некий запах. Давай сопоставим наши впечатления.

– Запах какой-то нездешний, – отвечал Хью. – Вроде пахнет пылью и затхлостью, но в то же время и благовониями.

– Ты заметил что-нибудь еще?

Хью выдержал паузу.

– Пожалуй, надо тебе сказать, – произнес он. – Сегодня вечером я увидел в окно, как ты идешь к дому; и в тот же миг – по крайней мере, мне так показалось – мостовую пересек Навуфей и зашагал впереди тебя. Наверное, ты тоже его увидел, поскольку остановился как вкопанный, стоило ему шагнуть на тротуар, а затем последовал за ним.

Руки мои сделались ледяными, будто вдруг остыла теплая кровь моих жил.

– Нет, я не видел Навуфея; я видел только его следы.

– Как это?

– Очень просто. Я видел, как мокрые следы отпечатываются на тротуаре; прервались они у моего порога.

– Что было дальше?

– Я вошел в дом, и сразу раздался грохот. Мой бронзовый Персей рухнул на пол. В комнате ощущалось странное присутствие.

И тут мы услышали, как некто скребется в окно. Без лишних слов Хью подскочил к окну и отдернул штору. За стеклом, на подоконнике, щурился на свет огромный серый котище. Хью подался к нему – котище спрыгнул на землю. Мостовая была хорошо освещена, и на тротуаре мы увидели мужскую фигуру. Неизвестный обернулся, пронзил меня взглядом и направился к моему новому дому.

– Это он, – выдохнул Хью.

Затем открыл окно, высунулся и стал глядеть на мой дом. Человека уже не было, зато в моей комнате за шторами вспыхнул свет.

– Идем, Хью, – сказал я. – Проверим, что там такое, почему горит свет у меня в комнате.

Собственным ключом отомкнул я дверь собственного дома и быстро миновал короткий крытый переход. Хью следовал за мной. В квадратной комнате было темно, я щелкнул выключателем, и мы убедились, что посторонних нет. Тогда я позвонил, но никто не явился, что и понятно: давно настала ночь, слуги спали.

– Но ведь пару минут назад здесь горел свет – мы же видели! – недоумевал я. – И никто сюда не входил.

Хью стоял рядом со мной посреди комнаты. Вдруг, к моему недоумению, его рука взметнулась, как бы желая отстранить нечто.

– В чем дело? С чем ты сражаешься?

Хью только головой покачал.

– Сам не знаю. Мне привиделось… Я не уверен, но, похоже, мы влипнем в историю, если не уберемся отсюда. Нечто надвигается, хоть я и не пойму, что именно.

Свет стал меркнуть; по углам сгущались тени. Ночь была ясная, но воздух сделался тяжелым от влажных испарений – будто здесь, в этой комнате, курились благовония. А затем я различил, как в полной тишине нарастают барабанный бой и завывание свирелей. До сих пор у меня не было ощущения, что в комнате, кроме нас с Хью, присутствует кто-то еще, но теперь, когда мрак сделался почти непроницаемым, мне открылось: кто-то или что-то определенно приближается. Прямо передо мной была ниша – недавнее место бронзового Персея; я глядел в пустоту этой ниши и видел некое шевеление. Тень начала обретать форму; вспыхнули два зеленоватых огонька. Мгновение – и я понял, что на меня таращится древнее, даже вневременное, зло. И тут раздался хриплый шепот Хью.

– Видишь – оно близко! Оно сейчас явится! Боже! Оно идет к нам!

Оно и впрямь явилось – с внезапностью молнии, которая вырывается из самого сердца ночи. Только не световая вспышка сопровождала его – нет, оно обрушилось на меня, как удар слепящего мрака, вывело из строя не только зрение и другие чувства материальной природы, но самый мой дух, так что я весь скукожился, как бы упраздненный этим ужасом. Ужас сочили зеленоватые глаза; теперь я видел и всю фигуру в нише. Оно представляло собой мужчину – нагого, если не считать набедренной повязки; голова же его казалась то человечьей, то кошачьей, причем это было сущее чудовище, а не обыкновенный кот.

Я все смотрел, зная: если не справлюсь с собой, меня подхватит и унесет потоком зла, который льют зеленоватые глаза. Бессильный и недвижный, как в ночном кошмаре, я тщился отвести взгляд, но он был прикован к нише, обречен впитывать воплощенную ненависть. И снова я услышал шепот Хью.

– Борись! Не уступай ни дюйма!

В моем разуме уже роились адские видения. Я знал наверняка, как если бы жуткая сущность сказала мне об этом на человеческом языке: она призывает меня.

– Я должен идти, – пробормотал я. – Так велит мне оно.

Хью стиснул мое предплечье.

– Ни шагу! – скомандовал он. – Я сильнее его, и скоро оно в этом убедится. А ты молись – просто молись.

Хью выбросил руку вперед, указуя на нечто.

– Силою Господа заклинаю! – выкрикнул он. – Силою Господа!

Воцарилась мертвая тишина. Зеленоватые глаза померкли, а вскоре стал таять и мрак. Все в комнате вновь было спокойно, все в полном порядке; только ниша пустовала, а на диване, с лицом белым, как полотно, и мокрым от испарины, лежал мой друг.

– Оно убралось, – произнес Хью и тут же впал в глубокий сон.

С тех пор мы с Хью нередко обсуждали произошедшее. Свою версию событий я уже изложил, и всякий вправе принять ее – либо отвергнуть. Как и я, мой друг был уверен, что мы столкнулись с воплощением зла; по словам моего друга, все время, пока из ниши мерцали зеленоватые глаза, он, Хью, всеми силами укреплял себя в своей прежней вере – будто лишь одна сила этого мира является Всевластной. И в тот миг, когда Хью достиг необходимой степени твердости, сущность сгинула. Что это было такое, сказать трудно; не иначе, некая квинтэссенция, некий дух одного из таинственных египетских культов сумел сохраниться и обосновался в тиши и покое Багнелл-террас. Вполне возможно (учитывая прочие невероятности), что эта сила воплотилась в Навуфее, тем более что сам он с тех пор как в воду канул. Знатоки мифологии могут найти тут связь с почитанием кошек в Древнем Египте; я же добавлю важную, по моему мнению, деталь: наутро статуэтка из ляпис-лазури (она так и стояла себе на каминной полке) обнаружилась разбитой вдребезги. Склеивать ее было бессмысленно, да и вряд ли я бы решился на это.

Кстати, сейчас во всем Лондоне нет более умиротворяющей и приятной комнаты, чем та, которая пристроена к моему дому на Багнелл-террас.