Людовик Байрон и его сестра Сильвия взяли себе эти звучные, хоть и мало с ними самими сообразные имена потому, что имена настоящие, за которые несли ответственность их неразумные родные, а также крестные отец и мать, были при той же степени несообразности вдобавок еще и никуда не годны. Брат с сестрой чувствовали – и имели на то основания, – что духовная нагрузка, несомая именами Томас Кэррот и Каролина Кэррот, ущербна, и ее ущербность будет препятствием на земном их пути, расхолаживая, вместо того чтобы подогревать, веру тех вопрошающих, которые при ином раскладе буквально жаждали бы попасть к ним на спиритический сеанс.

Впрочем, отличаясь скрупулезностью абсолютно во всех делах, брат и сестра решились на замену лишь после тщательных размышлений. Не получится ли, что они «сотворят ложь», выдав себя за тех, кем не являются, и не замутит ли эта ложь их внутреннего зрения – вот какими вопросами задавались эти щепетильные молодые люди. Однако, к вящей своей радости, вскоре они обнаружили, что их духовные руководительницы и наставницы, Астерия и Виолетта, общаются с Байронами так же свободно, как и с Кэрротами, и с тех пор даже наедине использовали имена Людовик и Сильвия, притом почти без натяжек, словно почти забыли, что некогда звались по-другому, а не так, как ныне значилось в приглашениях на их сеансы (приглашения печатались в типографии и отличались сдержанностью стиля).

Даром что было бы скучновато описывать весь путь, проделанный Людовиком с той поры, когда он впервые открыл в себе редчайший дар медиума, и до поры нынешней, когда он почти достиг профессиональных вершин, мы все же сделаем остановку и объясним читателю, в чем конкретно проявлялась мощь Людовика как спирита. Едва собирались все приглашенные (оплатившие сеанс заранее), Людовик водружал себя на стул и словно бы впадал в этакое подобие транса; тут-то Астерия и завладевала его бренной оболочкой и через его уста начинала общение. В далеком прошлом, когда ее бытие имело место в материальном плане, Астерия числилась среди молодых афинянок и первых христианских мучениц – приняла смерть в Риме примерно в тот же период, что и святой Петр. Астерии было что рассказать о своей земной жизни; правда, рассказы не отличались точностью, что понятно и простительно, учитывая немалый временной отрезок. Мечтательно, а впрочем убедительно, вещала она о Парфеноне и Форуме, об Эгейском море (столь дивно голубом), о катакомбах (столь черных), о восхитительных итальянских и греческих закатах… Тем большее впечатление производили ее слова, что сам Людовик никогда не бывал за пределами страны, в которой появился на свет.

Однако откровения Астерии об ее теперешнем бытии гораздо больше занимали собравшихся на сеанс, ведь в конце концов любой из них мог запросто купить билет до Рима или Афин и собственными глазами увидеть и катакомбы, и закаты. О, там, куда перенеслась Астерия, принято было помогать новичкам, и все находились в состоянии упоительного восторга беспрестанной деятельности во имя духовного роста. Имелись в том мире источники подкрепления сил и средства для релаксации, как-то: великое множество прекрасных цветов и фруктов тонкого вкуса, реки с хрустальной водой и бирюзовые горы, воздушные одеяния и уютные жилища. Правда, это все было нематериально; о цветах или платьях «помышлялось» – и они возникали.

Астерия знала многих друзей и родственников, в разное время утраченных членами кружка, где главенствовал Людовик; через нее умершие посылали живущим любовные приветы и нежные думы. К примеру, был некто Джордж; кто-нибудь из присутствующих знавал Джорджа? Очень часто кто-нибудь его действительно знавал. Джордж оказывался либо покойным супругом, либо отцом, либо малюткой-сыном, почившим до срока; Джордж сообщал о том, как счастлив в своем новом бытии, и о том, сколько любви шлет оставшимся «в материальном плане». Разобравшись с Джорджем, Астерия говорила, что пообщаться с близкими хочет Джейн, а если никто в кружке не имел среди бесценных усопших никакой Джейн – очередь была за Мэри. Астерия вполне удовлетворительно объясняла, как так получается, что среди тысяч постоянно уходящих из этой жизни ее Астерию, духовную путеводительницу Людовика Байрона, выбирают для контактов именно родные и близкие тех дам и джентльменов, что приглашены на его сеанс. Оказывается, души приносит к ней, Астерии, потоками сострадания.

Далее, поскольку сеанс и так уже длился немало времени, Астерия заявляла, что силы ее слабеют, прощалась, и голос ее постепенно сходил на нет. Людовику тут следовало очнуться от транса и выслушать похвалы. Бывало, он вовсе не впадал в транс; на таких сеансах Астерия использовала его руку и его карандаш, выдавая целые страницы автоматического письма; язык был английский, но отличался затейливостью и имел оттенок иноземности, ведь там и сям Астерия вставляла словечки совсем другого, не поддающегося расшифровке алфавита; возможно, греческого. Это Джордж, Джейн и Мэри диктовали Астерии, а Людовик записывал с ее подачи. Иногда Джордж, Джейн и Мэри, расшалившись, подвергали критике либо женину шляпку, либо мужнин галстук; разумеется, с единственной целью – доказать, что они действительно здесь присутствуют. А еще каждый из членов кружка мог вопрошать Астерию, и она давала превосходные ответы.

Сильвия и Виолетта не достигли еще уровня Людовика с Астерией; лишь недавно Сильвия открыла у себя дар и вступила в контакт со своей духовной путеводительницей. Виолетта происходила из знатной флорентийской семьи. Родилась она (если говорить о материальном плане) в 1492 году; дата интересная, ибо означает, что Виолетта была современницей Савонаролы и Леонардо да Винчи. Действительно, она часто слушала проповеди первого, а второго видела за мольбертом. Приятно было узнать от нее, что Савонарола и в ином мире приводит паству в экстаз, а Леонардо пишет картины, многократно превосходящие созданное им на земле. Правда, это не материальные картины – это картины-мысли. Леонардо помышляет о них – и они появляются. Данная подробность, полностью совпадая с откровениями Астерии насчет цветов, считалась подкрепляющим доказательством.

Зима и весна, о которых пойдет речь, были для Людовика периодом напряженным. Миссис Сэпсон, которая не пропускала почти ни одного сеанса, даже решила подступить к Людовику с уговорами: мол, ему необходим отдых, пусть краткий. Людовик упирался. Он ежедневно давал по пять полноценных сеансов (один логически вытекал из другого), и мысль о прерывании, хоть и ненадолго, деятельности, которая столь просветляла такое множество людей, была ему противна. Однако миссис Сэпсон проявила смекалку, на очередном сеансе спросивши у Астерии, не следует ли Людовику отдохнуть, на что Астерия отвечала буквально следующее: «Мудрость советует осторожность; быть посему». Когда сеанс окончился, миссис Сэпсон, вооруженная потусторонней поддержкой, с удвоенной энергией стала перечислять аргументы в пользу отдыха. Вдова монументальных форм и решительного нрава, она без счету получала приветы от своего мужа Уильяма, который в материальном плане был вспыльчивым биржевым маклером, но, переместившись в план нематериальный, дивно умягчился и осознал, что зарабатывать деньги, теряя при этом самообладание, – занятие весьма пагубное.

– Дорогой мистер Людовик, – говорила миссис Сэпсон, – вам просто необходима передышка. Неужели вы проигнорируете совет милой Астерии? Вдобавок я уже все продумала. У меня есть очаровательный домик в Суссексе, неподалеку от городка под названием Рай; и сейчас он пустует. Прежний жилец… он… в общем, он внезапно отказался от аренды. Местечко прелестное, и оно словно бы ждет именно вас. Притом я не возьму арендной платы – вам нужно будет раскошеливаться только на питание; вы сможете играть в гольф и купаться в море. Поверьте, мой дом идеален для погружения в себя; и, как знать, вдруг вам явится некий чудесный гость – конечно, не из плоти и крови, ибо докучливых соседей там просто нет!

Столь сердечное предложение, разумеется, изменило настрой Людовика. Он вмиг почувствовал, что запросто может оставить свои духовные труды недельки на две, и ущерб от этого будет куда меньше, чем ему представлялось, пока он считал, что проживание за городом придется оплачивать. Он любезно поблагодарил миссис Сэпсон и пообещал спросить совета у Сильвии, которая в тот момент была занята с Виолеттой. Сильвия горячо поддержала идею, и дело решилось. Вечером накануне отъезда брат с сестрой вели оживленную беседу.

– Поразительно, как добра миссис Сэпсон, – произнес Людовик. – Я удивляюсь только, почему она раньше не предложила нам свой дом. Ведь она уже не первый месяц твердит о необходимости отдыха.

– Видимо, арендатор только что съехал, – рассудила Сильвия.

– Да, пожалуй. Просто не верится – деревня, морской воздух; что за прелесть. Впрочем, бездельничать я не намерен.

– Собираешься играть в гольф? – уточнила Сильвия. – Мне всегда казалось, что это слишком сложно.

Людовик взял со стола нечто квадратное, тщательно упакованное; это была посылка, ее доставили только что.

– Нет, я имел в виду не гольф; я займусь спиритической фотографией, – сказал Людовик. – На этом можно зарабо… в смысле, это очень поможет в наших сеансах. Я купил фотоаппарат и несколько мотков пленки, а также реагенты для проявки. Я все буду делать сам. В детстве я недурно фотографировал.

– Да ведь ты потратил кучу денег! – воскликнула Сильвия, наделенная даром бережливости.

– Десять фунтов, если быть точным; только не делай такое страдальческое лицо. Фотоаппарат того стоит. Вдобавок мы не платим за проживание. Только подумай: если у меня откроется дар к спиритической фотографии, это занятие станет для нас постоянным источником дохода.

– Объясни мне суть, сделай одолжение.

– Процесс таинственен, однако вот что несомненно: если медиум с соответствующими способностями делает снимок, на негативе иногда проступает нечто называемое сущностью. Иными словами, если я щелкну тебя, Сильвия, то заодно с твоим лицом и фигурой мы можем обнаружить и некий дух, связанный с тобой или, скажем, с местом, где шла съемка. Не исключено, что этот дух будет стоять рядом; или его лицо как бы зависнет в воздухе подле тебя. Спиритическая фотография станет дополнительным аспектом нашего бизнеса, привлечет новых клиентов. Да и старых удержит – иногда мне кажется, что им хочется чего-то свеженького. Неплохо бы преподнести миссис Сэпсон ее собственное изображение, обогащенное Уильямом, который парит над ее плечом; как ты думаешь? В любом случае попытка не пытка. Вот приедем в деревню – и займусь.

Людовик присовокупил посылку с принадлежностями для фотографии к остальным вещам, которые следовало упаковать, и удобно расположился в кресле.

– И ты поработаешь, Сильвия; это необходимо. Ты должна углублять взаимодействие с Виолеттой. Практика и еще раз практика! В нашем деле как в музыке: одного дарования недостаточно. Без постоянных упражнений пианистом не станешь; так и с нами, медиумами.

Брат и сестра были одни, полное доверие царило между ними. Они беседовали с откровенностью, которая, пожалуй, потрясла бы их клиентов.

– Иногда я сомневаюсь, что наделена способностями медиума, – вздохнула Сильвия. – При автоматическом письме я впадаю в сонное состояние, но не знаю, диктует ли мне Виолетта или, может, я только предаю бумаге собственные подсознательные мысли? Или вот: когда Астерия говорит твоими устами, я совсем не уверена, независимая ли она разумная сущность или часть твоего подсознания.

Людовика тем вечером тянуло на прямоту.

– Не знаю и знать не хочу, – заявил он. – И вообще, мое подсознание не могло бы выдать всего, о чем говорит Астерия, ведь эти вещи находятся вне границ моего земного опыта. Кроме того, Астерия касается подробностей земной жизни Джорджа, Джейн и прочих – я же о них никогда не слышал.

– Но ведь Джордж, и Джейн, и остальные являются родственниками наших клиентов; разве не мог ты посредством телепатии узнать о них некоторые факты?

– Если так, то я неправдоподобно умен, – заключил Людовик. – Нет, логичнее приписать все Астерии. Вдобавок тут есть противоречие. Если дело в моем подсознании, чем тогда объяснить, что сказанное и предложенное Астерией иногда не соответствует моим желаниям и намерениям? Вспомни хотя бы сегодняшнее «Мудрость советует осторожность; быть посему»; вспомни, как я противился предложениям миссис Сэпсон насчет отдыха. Они не вписывались в мои планы, о нет, не вписывались. Вот и получается, что Астерия – это внешняя сущность, которая контролирует меня.

– А вот и не убедил! На подсознательном уровне ты вполне мог жаждать отдыха, – вывернулась находчивая Сильвия.

– Ну, это ты уже за уши притягиваешь! Давай-ка держаться Астерии. И вообще, я искренне верю, что отдельные идеи приходят ко мне вовсе не из подсознания. Я даже не знаю – то есть знаю, но далеко не всегда, – о чем Астерия вещает, покуда я в трансе. Порой я бываю просто потрясен.

Людовик плеснул себе виски, щедро разбавив его содовой.

– Я мечтаю о передышке, Сильвия, – продолжал он, – я и впрямь устал и теперь, когда все решено, скажу начистоту: Астерия в последнее время какая-то вялая. Мало того, мне кажется, это заметила и миссис Сэпсон. По-моему, миссис Сэпсон воображает, будто уже слышала все, что Астерия имела сообщить; а лишиться такой клиентки, как она, было бы крайне нежелательно. Вот почему я жажду погружения в таинства спиритической фотографии: снимки с сущностями могли бы обогатить… наш с тобой арсенал.

Назавтра брат и сестра, взявши единственную прислугу – мрачную женщину по фамилии Грамсби, – тронулись в путь и еще до наступления вечера были на месте. Домик миссис Сэпсон весьма романтично располагался среди высоких песчаных дюн, что тянулись вдоль побережья. Прогулка к морю занимала считаные минуты. Как и говорила миссис Сэпсон, дом был уединенный; в полумиле находилась крошечная деревушка с парой лавчонок да рыбацкими лачугами; в отдалении при послеполуденном свете смутно виднелся городок Рай. В сторону от моря лежала Ромни-марш – пустынная заболоченная равнина. Дом заворожил брата и сестру. Деревянный, нарочито грубо оштукатуренный, с просторной верандой, что глядела на юг, с веселеньким цветником по фасаду; на первом этаже кухня и столовая, а также большая гостиная с выходом на веранду. Мебель добротная и простая, открытый дровяной камин с внушительным дымоходом – и дрова уже принесены, и вообще впечатление такое, будто совсем недавно здесь жили люди. На втором этаже оказались солнечные спальни окнами на юг, то есть на дюны и море; вид тех и другого успокаивал. Поистине, идеальный приют для переутомленного медиума; где еще, в каком другом доме будет царить столь всепоглощающее умиротворение?

Наскоро выпив чаю, брат и сестра поспешили провести предвечерние часы за любованием дюнами и прогулкой по пляжу; они вернулись уже в сумерках. Хотя день выдался теплый, вечер дышал холодком, и Сильвия чуточку озябла.

С веранды они вошли прямо в гостиную.

– Что-то меня потряхивает, – сказала Сильвия. – Разожгу огонь в камине.

Людовика тоже знобило.

– Прекрасная мысль, – похвалил он. – А еще мы сейчас задернем шторы, и будет у нас уютно. Что за прелестная комната! Завтра же займусь съемкой интерьеров – тут, как мне объясняли, понадобится длительная выдержка.

Ужин скоро был готов; насытившись, брат и сестра вернулись в гостиную и занялись пасьянсом. Но обоих охватила странная рассеянность, и ни тот, ни другая почему-то в упор не видели самых выгодных позиций для размещения королей.

– Не могу сконцентрироваться, – пожаловался Людовик. – Мне кажется, что некто пытается отвлечь мое внимание на себя. Неужели это Астерия?

Сильвия подняла взгляд.

– Как странно, что ты упомянул об этом, – заметила она. – У меня ровно такое же чувство: будто хочет говорить Виолетта. Правда, она ведет себя несколько непривычно.

Людовик стал нервно озираться.

– Поразительно, – сказал он. – Мне кажется, что здесь присутствует нечто – только это не Астерия. Впрочем, это может быть и она. Если так, это неделикатно; ей ли не знать, что я в отпуске, раз она сама меня спровадила из Лондона? Возьму-ка я бумагу и карандаш – вдруг Астерия что-нибудь скажет?

И Людовик уселся в кресло, поместив себе на колено письменные принадлежности.

– Сильвия, когда я впаду в транс, задай ей пару вопросов, – сказал он.

Сильвия дождалась, пока веки Людовика, чуть потрепетав, сомкнутся, и произнесла:

– Ты ли это, Астерия?

Рука Людовика дрогнула и затряслась. Затем карандаш вывел «Конечно нет» крупными, четкими буквами, совсем не похожими на изящный почерк Астерии. Сильвия спросила, не с Виолеттой ли они имеют дело; ответ был решительно отрицательный.

– Кто же ты в таком случае? – воскликнула Сильвия.

Тут случилось нечто абсурдное: карандаш вывел имя: «Томас Спинетч». Примерно секунду Сильвия пребывала в замешательстве, затем все поняла и рассмеялась.

– Проснись, милый брат! – сказала она Людовику. – Сущность назвала себя Томасом Спинетчем. Это твое подсознание не может вспомнить слово «морковка» [9].

Однако Людовик не шелохнулся, а карандаш, к изумлению Сильвии, снова начал писать.

«Не знаю, кто вы такие, – выводил он, контролируемый неведомой сущностью, – а я – Спинетч, точнее, молодой Спинетч. И… – Последовала затяжная пауза. – Я прошу вашей помощи. Я не могу вспомнить… я так несчастен».

Покуда Сильвия следила за появлением букв, раздался стук в стену прямо у нее над головой. Конечно, она испугалась; ведь, если «Спинетч» был лишь попыткой Людовикова подсознания вывести на бумаге «Кэррот», зачем тогда подсознанию дополнительно объявлять о своем присутствии? Сильвия вскочила, схватила брата за плечо и отчаянно затрясла.

– Да просыпайся же, Людовик! Здесь какая-то чуждая сущность, и она мне не нравится. Просыпайся!

Не без труда Людовик разлепил веки.

– Привет! Что-нибудь происходит? Это была Астерия? – спросил он, и тут взгляд его упал на бумагу. – Что это значит? Томас Спинетч? Да ведь это же я. Если верить подсознанию, я и Аспарагусом [10] когда-то звался.

– Ты лучше прочти, что он тут дальше пишет, – выдохнула Сильвия.

Людовик прочел.

– Поразительно. Тогда это точно не я. «Так несчастен» – это не про меня. И мне не нужна моя собственная помощь. И я знаю, кто я есть.

На этих словах Людовик вскочил.

– Но какое открытие, Сильвия! Похоже, здесь и впрямь новая сущность. Этот молодой Спинетч, должно быть, обладает огромной мощью – недаром же он прорвался с первой попытки. Мы раскопаем это дело, сестричка. Новая сущность очень пригодится нам для будущих сеансов.

– Только давай начнем завтра, Людовик, – взмолилась Сильвия. – Если ты возьмешься прямо сейчас, мне ни за что не уснуть. Вдобавок этот новый, кажется, из буйных. Как он стучал – я никогда такого грохота не слыхала.

– Стучал, говоришь? Наверное, я был слишком глубоко погружен в транс, а то бы тоже слышал. Ничего, завтра мы попытается зафиксировать этого Спинетча на фотоснимке.

Утро настало ясное и солнечное, и сразу после завтрака Людовик принялся фотографировать. Первые три-четыре мотка пленки не явили ничего, кроме непроницаемого мрака; сверившись с инструкцией, Людовик понял, что просто передержал негативы в растворе. Дальше он действовал осторожнее, и после нескольких промахов противоположного характера сумел получить негатив, на котором четко видна была Сильвия, сидящая у длинного окна, что глядело на веранду. Хотя снимок и не содержал никаких сущностей, Людовик, вдохновленный успехом, сделал еще с полдюжины кадров и удалился в темный чуланчик под лестницей, где стояли ванночки с раствором. Вскоре Сильвия услышала, как брат зовет ее по имени тоном, полным ликования, и бегом бросилась к чуланчику.

– Только не открывай дверь, не то все испортишь, – предупредил изнутри Людовик. – У меня получилось! Я заснял тебя в компании превосходной сущности – в воздухе над твоим плечом висит лицо!

– Какая прелесть! – восхитилась Сильвия. – Не тяни с проявкой, прошу тебя!

Сомневаться не приходилось. Она, Сильвия, сидела у окна, а рядом с нею парило в воздухе неизвестное, непонятно откуда взявшееся лицо. Эту картину явил негатив; когда же снимок был отпечатан, проступили детали. Оказалось, что лицо принадлежит юноше; красивые, правильные его черты искажала отчаянная мольба.

– Бедный мальчик! – растрогалась Сильвия. – Притом так хорош собой; но почему-то он вызывает у меня подозрения. – И тут ее осенила блестящая мысль. – Ах, Людовик! Что, если это и есть молодой Спинетч?

Людовик отнял у сестры снимок.

– Его еще надо выдержать в растворе, а не то изображение пропадет. Конечно, это молодой Спинетч; кому же и быть, как не ему? Нынче вечером мы узнаем о нем больше подробностей. Нет, ты только подумай: я сфотографировал призрака уже в первое утро!

День они провели на пляже с целью достичь возвышенного состояния душ посредством созерцания природных красот, а после легкого ужина стали готовиться к двойному сеансу. Для Спинетча, фигурально выражаясь, были припасены сразу два крючка с наживкой, ибо одно кресло заняла Сильвия, вооруженная карандашом и бумагой, настроенная записать каждое слово, а в другом кресле обосновался Людовик, экипированный аналогичным образом. Брат и сестра ввели себя в бездумную полудрему – именно когда человек в полудреме, к нему стучатся невидимые обитатели параллельного мира; но прошло немало времени, а ни у Людовика, ни у Сильвии не клюнуло. Затем Людовик услышал, как шуршит по бумаге сестрин карандаш; Сильвия вдруг начала торопливо писать, и в Людовике шевельнулось неприятное чувство зависти и ревности, ибо сущность избрала его сестру, а не его самого.

Сия чуждая гармонии эмоция изрядно нарушила созерцательный покой – необходимое условие, когда настраиваешься на контакт с потусторонним. Поэтому Людовик поднялся и стал читать выводимое на бумаге Сильвией. Возможно, думал он, сестра записывает за своей Виолеттой какую-нибудь слащавую чушь насчет проповедей Савонаролы. Впрочем, одного взгляда на бумагу хватило Людовику, чтобы затрепетать всем телом.

«Да, я – Томас Спинетч, – читал он, – и я очень несчастен. Сегодня утром я специально явился и встал рядом с тобой, когда тебя фотографировали. Я хочу, чтобы ты мне помогла. Пожалуйста, помоги! Я забыл нечто крайне важное. Ты должна все осмотреть в доме и в саду; тебе может попасться нечто необычное; оно где-то здесь – по крайней мере, должно быть здесь, ведь я его здесь оставил, но открывать тебе, что оно такое, я воздержусь, потому что это ужасно…»

Карандаш замер. Людовика потряхивало от возбуждения; зависть к сестре была почти позабыта. В конце концов, именно он сфотографировал Спинетча… Рука Сильвии не шевелилась так долго, что Людовик, желая вернуть ей активность, принялся задавать вопросы.

– Ты умер, Спинетч? – спросил он.

Рука задвигалась торопливо и раздраженно.

«Конечно, я умер, – написала Сильвия. – Иначе я бы знал, где оставил ЭТО».

– А жил ты в этом доме? – продолжал Людовик. – Когда ты умер?

«Да, я жил здесь, – последовал ответ. – Я умер неделю назад. Внезапно. Той ночью была гроза; я только-только покончил со своим делом и вышел в сад, чтобы остыть, как вдруг меня поразила молния, а когда я очнулся – уже в другом мире, разумеется, – я не смог вспомнить, где его оставил».

– Что именно ты оставил? – спросил Людовик. – Ты говоришь о деле, которое закончил? Что это было за дело?

Раздался громкий скрип, как будто Сильвия писала грифельным карандашом. Буквы пошли вкривь и вкось.

«Вон оно – возвращается. Я не могу продолжать. Это ужасно. Я охвачен страхом. Пожалуйста, найди его».

Совсем как накануне, в стену громко стукнули, причем рядом с Людовиком. Он в страхе отскочил и разбудил Сильвию. Кем бы ни была неведомая сущность, она ничего общего не имела с кроткой и дружелюбной Астерией, ведь Астерия, даже когда ей случалось стукнуть в стену, делала это самым деликатным образом.

Сильвия зевнула и потянулась.

– Это Спинетч? – сонно спросила она. – Был здесь Спинетч или нет?

– Его было даже слишком много, – заверил Людовик.

– И что он говорил? Ах, я так глубоко погрузилась в транс – я даже не представляю, что здесь происходило. Куда там Виолетте до этого Спинетча; по сравнению с ним она просто рохля! Какое странное ощущение! Неужели это все записала я?

– Да, в ответ на вопросы, весьма ловко составленные и заданные мной, – подтвердил Людовик. – Поистине, это удивительно. Мы идем по следу молодого Спинетча; или, точнее, он идет по нашему следу.

Сильвия между тем читала записи.

– «Я умер неделю назад», – произнесла она вслух. – «Той ночью была гроза…» А ведь и правда, Людовик, гроза была! Ты-то все проспал, а я бодрствовала; потом еще в газете писали, что особенно пострадали от непогоды Рай и окрестности. Как это странно!

Людовик хрустнул пальцами.

– Вот что я сделаю, Сильвия. Я отправлю телеграмму миссис Сэпсон. Дай-ка сюда лист бумаги. Миссис Сэпсон намекала ведь о вероятных гостях не из плоти и крови!

Сильвия мигом поняла мысль брата.

– Ну конечно! – воскликнула она. – Ты сообщишь ей, что с нами вступил в контакт ее покойный арендатор, молодой Томас Спинетч, убитый на прошлой неделе молнией. Это ее проймет, если она, как ты подозреваешь, подустала от Астерии. Не удивлюсь, если выяснится, что миссис Сэпсон и дом свой нам предоставила, чтобы нас испытать, чтобы проверить, и вправду ли мы получаем послания из иного мира. Ах, какая удача!

И Сильвия принялась строчить в блокноте, на пальцах ведя счет словам. Ее разум, настроенный на экономию, сумел уложиться всего в двенадцать слов.

– Готово! – торжествуя, воскликнула Сильвия. – Слушай! «Сэпсон, Бромптон авеню 29, Лондон. Арендатор Спинетч убитый прошлой неделе молнией вышел контакт». Ровно дюжина. И подписываться необязательно, ведь на телеграмме будет местный почтовый штемпель.

– Милая моя, – терпеливо заговорил Людовик, – сейчас не время для мелочной экономии. Лучше мы потратим лишние несколько пенсов, но зато произведем впечатление, отправив исполненную смысла, внятную телеграмму. Дай мне лист бумаги, как я уже просил. Нужно так составить наше послание, чтобы было ясно: оно вдохновлено отнюдь не сплетнями местных кумушек, которые мы слышали краем уха. Заодно я упомяну и о фотографии.

И прежде чем брат с сестрой улеглись спать, Людовик составил телеграмму куда как исчерпывающую, и уже назавтра утром получил от миссис Сэпсон полный энтузиазма ответ.

«Все идет правильно и складывается наилучшим образом [писала миссис Сэпсон]. Рада что вы установили контакт. Узнайте больше спросите его о дяде. Телеграфируйте если будет свежая информация».

С целью оградить себя от вероятных вмешательств Сильвия дала служанке Грамсби выходной с обеда до вечера, предложив посвятить это время развлечениям, которыми мог похвалиться Рай. Едва за Грамсби закрылась дверь, как два медиума стали готовиться к сеансу. Поскольку Спинетч, похоже, проникся симпатией к Сильвии, она ввергла себя в состояние транса, заранее взявши бумагу и карандаш, а Людовик настроился задавать вопросы. Очень скоро глаза Сильвии закрылись, голова поникла, а карандаш в ее руке задрожал, как дрожит автомобиль перед тем, как рвануться с места.

– Ты – Спинетч? – вопросил Людовик, наблюдавший эти приметы вселения в сестру иной сущности. И тотчас карандаш пустился писать.

«Да. Вы его нашли?»

– Мы не знаем, что это, – сказал Людовик и, вспомнив телеграмму миссис Сэпсон, уточнил: – Это связано с твоим дядюшкой?

Повисла долгая пауза. Наконец карандаш вновь пришел в движение.

«Пожалуйста, найдите его».

– Как же мы найдем твоего дядю? – возразил Людовик. – Нам неизвестно, ни где искать, ни каков он с виду. Скажи хотя бы, где вести поиски.

Карандаш стал двигаться в ускоренном, нервном темпе.

«Я не знаю. Если бы я знал, я бы сказал вам. Оно здесь, рядом. Я оставил его где-то, а потом сверкнула молния и убила меня, и я ничего не помню. Память пропала, как после… после сотрясения мозга».

Людовику сделалось не по себе. Почему молодой Спинетч говорит про своего дядюшку в среднем роде?

– Выходит, твой дядя мертв? – спросил Людовик. – И под словом «оно» ты разумеешь его тело?

Пальцы Сильвии скрючило, как в предсмертной судороге, после чего карандаш вывел слово «да».

Людовик, даром что почти сроднился с призраками, испытал приступ леденящего озноба. Однако он молча ждал, ибо положение карандаша намекало ему, что сказано еще не все. И вот – святые небеса! – карандаш зашуршал по бумаге.

«Я все расскажу. Я убил дядю, но не помню, где оставил труп».

Людовик содрогнулся – столь сильно было его праведное негодование.

– Ты совершил очень дурной поступок, – резонно заметил он. – Впрочем, мы постараемся помочь тебе, если ты будешь с нами откровенен. Не таись, ведь ты уже умер. Повешение тебе не грозит.

Как ни был Людовик потрясен, как ни смущала его мысль о соседстве не только с призраком убийцы, но и с трупом Спинетча-старшего, собственный профессиональный интерес представлялся ему совершенно естественным. Откровения, конечно, не замедлят последовать. Какая подвижка в его карьере – получить из первых рук отчет о нераскрытом преступлении, виновник которого сам перешел в иной мир, и подтвердить этот отчет обнаружением мертвого тела! Правда, они с сестрой в отпуске; но он, Людовик, уже сейчас чувствует себя отдохнувшим – и все благодаря уникальному шансу провести столь необычное расследование; поистине, лучшей рекламы и не вообразишь! А миссис Сэпсон, чья вера в спиритический дар Людовика словно разбавлена водицей? Будет ей теперь подтверждение, да какое! Благодаря миссис Сэпсон новость облетит весь Лондон, и сеансы сделаются популярнее, чем когда-либо. Вдобавок Людовику дана возможность узнать о настроениях, превалирующих в потустороннем мире, – похоже, они имеют куда как чувственную природу, это вам не цветики измышлять или воздушные одеяния, это не какая-то всеобъемлющая любовь и взаимопомощь – это действительно впечатляет… Короче, Людовик с напряженнейшим нетерпением ждал исповеди Спинетча.

Наконец Спинетч заговорил, причем не было нужды в расспросах, ибо слова и фразы буквально выплескивались. Лист за листом заполняли целые параграфы откровений. Людовик уже дважды точил карандаш Сильвии, ведь графит стирался, и на бумаге возникали нечитабельные царапины. Так продолжалось целых полчаса; затем из-под графита вылезла крупная загогулина, а рука Сильвии бессильно повисла. Сильвия потянулась, зевнула и пришла в себя.

Следующий час оказался самым хлопотным во всей карьере Людовика. Брат с сестрой вместе прочли отчет о преступлении. Дядя, Александр Спинетч, был злой, совершенно несносный старик; жизнь племянника он превратил в тяжкое бремя. Молодой Спинетч, сирота, однажды подделал на чеке дядюшкину подпись, а Спинетч-старший об этом узнал. С тех пор над племянником, будто дамоклов меч, висела угроза ареста; бедняга целыми сутками гнул спину – рыбачил и выполнял все необходимые работы на ферме, а также в доме, не получая ни гроша, в то время как старый шантажист проводил дни у камина в компании бутылки.

Мрачные мысли о несправедливости судьбы и ничтожности своего существования не давали покоя молодому Спинетчу, и он решился убить мерзавца-дядю (и был все еще уверен в своей правоте); он весьма ловко сдобрил дядюшкино виски ядовитой травой. Наутро, как всегда, молодой Спинетч вышел из дому, чтобы приняться за работу; тело он запер в доме на ключ, а нескольким встречным этак небрежно сообщил, что дядюшка уехал в Лондон и, наверное, задержится там. Вечером Спинетч где-то спрятал тело, намереваясь позднее зарыть его в саду, а могилу засеять какими-нибудь полезными овощами. Однако, едва он устроил дядюшкин труп в его временном пристанище, как началась гроза – та самая, что на прошлой неделе посетила окрестности Рая, – и Спинетч был насмерть поражен молнией. Когда он очнулся в ином, духовном плане, он не сумел вспомнить, где спрятал труп.

До этого места история казалась почти обычной, если, конечно, не учитывать способ ее изложения; но теперь началась та ее часть, от которой двое ретивых спиритов предвкушали себе огромную выгоду. Ибо молодой Спинетч, очнувшись в потустороннем мире, обнаружил, что его преследует не дядюшкин дух, но его телесная оболочка. Совсем как в материальном плане убийцам являются души их жертв (объяснял Байронам молодой Спинетч), так здесь, в его мире, убийца-призрак бывает преследуем телом жертвы, что вполне логично. Ему некуда скрыться от физического, ощутимого на материальном уровне присутствия дядюшки; даже когда он пытается собирать благоуханные измышленные цветы или сладкие плоды, кошмарное тело оказывается тут как тут. Если он просыпается среди ночи, тело таращится на его постель, если он купается в хрустальной реке, тело плывет рядом… Короче, он уже понял: не найти ему покоя до тех пор, пока тело должным образом не предадут земле. Уж наверное (продолжал Спинетч), Людовику известно про скелеты убиенных, вмурованные в стены потайных комнат; призраки этих бедняг бродят по дому и утихомириваются не раньше, чем будут обнаружены и захоронены их останки. Здесь ситуация зеркальная: покуда труп не похоронен в материальном мире, тело будет изводить убийцу-призрака.

И отсюда все проблемы; молнией ему, Спинетчу, отшибло память о последних часах перед смертью, и он, как ни тужится, не может вспомнить, куда девал труп… После этих слов Спинетч снова разразился душераздирающими мольбами. «Помогите, помогите мне, добрые медиумы! – написал он. – Труп где-то близко; найдите его и предайте земле. Мой дядя был сущим чудовищем, я просто не в силах описать, как терзает меня мертвое тело этого негодяя. Отыщите его и похороните, избавьте меня от его кошмарных преследований».

Сей уникальный документ Людовик и Сильвия читали при угасающем свете; у обоих профессиональный интерес достиг пика, и все-таки то один, то другая периодически судорожно озирались, как бы ожидая любой пакости. Во время сеанса поднялся ветер; теперь он уже стонал, обдувая дом со всех сторон, и сумерки быстро сгущались, и были все причины думать, что ночью разыграется настоящая буря. Вот сквозняком надуло шторы, вот из дымохода послышался гул неведомых голосов; Сильвия прижалась к брату.

– Не нравится мне все это, – всхлипнула она. – Что за неприятный дух этот Спинетч; Виолетта и Астерия куда милее. Да еще и «оно», причем совсем рядом; да оно где угодно может оказаться.

Людовик предпринял попытку сострить.

– Как ты правильно заметила, оно может быть где угодно; однако в действительности оно находится в некоем определенном месте. И мы его найдем, милая сестра. Кстати, надо найти его, пока еще не совсем стемнело. А ты лучше представь, какую сенсацию произведет опубликованный нами отчет о том, как, отвечая на мольбу кающегося призрака…

– Вовсе он и не думает каяться, – перебила Сильвия. – В его словах ни намека на раскаяние, а только страх перед преследованием. И ты забываешь, что прямо в доме находится не только мертвое тело, но и дух нераскаявшегося убийцы. Это гадко. Лучше бы я поселилась в дорогом отеле, чем здесь.

– Не говори чепухи, – сказал Людовик. – К тому же молодой Спинетч к нам дружелюбен. На нас вся его надежда. А если мы отыщем тело, он преисполнится благодарности. Не удивлюсь, если Спинетч разразится новыми откровениями. Но даже при теперешнем раскладе все крайне интересно! Никому до сих пор и не снилось, что в мире духов иногда встречаются телесные призраки. Однако к делу, Сильвия. Мы должны отыскать Александра. Сконцентрируйся на том, как щедро окупятся наши старания. Откуда же нам начать? Труп либо в доме, либо в саду…

– Ах, я надеюсь, что он в саду, – сказала Сильвия. – Правда, шансов на это нет, ведь Спинетч как раз и хотел отнести тело в сад.

– Ты права. Значит, начнем с дома. Убийцам свойственно прятать трупы в кухне под полом, посыпать негашеной известью и заливать цементом.

– У Спинетча не было на это времени, – возразила Сильвия. – Вдобавок он сам говорил, что спрятал труп с целью затем перепрятать.

– Возможно, он его расчленил, и куски будут нам попадаться в разных местах, – выдвинул версию Людовик.

И поиски начались. В густеющих сумерках, под завывание ветра, который превратился уже в ураган, брат и сестра, собравши все свое мужество, приступили к мрачному делу. Они обследовали угольный чулан, заглянули в каждый шкаф, где прислуга оставляет ночные вазы, после чего, даром что сердца у обоих трепетали, подобно листочкам, обшарили дровяной сарай. Здесь налицо были признаки недавней суеты, и Сильвия едва не лишилась чувств, заметив, что из-под поленьев торчит мыс старого сапога. Людовик же притащил лестницу, приставил ее к резервуару для воды и исследовал его содержимое (даром что они с Сильвией уже брали отсюда воду для питья). Однако все было напрасно – никаких следов трупа обнаружить не удалось. Усилия длились уже целый час и немало потрепали нервы нашим медиумам, когда Людовику пришла пренеприятная мысль.

– Уж не глумится ли над нами молодой Спинетч? Если так, то розыгрыш получился самого низкого сорта. Святые небеса, а это еще что? – вскричал Людовик, ибо в парадную дверь громко постучали. Сильвия приникла лицом к его плечу.

– Это Спинетч, – выдохнула она. – Ужасный, гадкий Спинетч!

На ватных ногах брат с сестрой приблизились к двери и отворили ее. На пороге стоял некто назвавшийся посыльным из Рая; он принес записку для мисс Байрон.

– Через полчаса мне надобно восвояси идти, мисс, – сказал он. – Это на случай, ежели вы ответ дадите. Насчет коробки, мисс.

Записка оказалась от Грамсби; сожалея, что «огорчает» своих хозяев, Грамсби наотрез отказывалась возвращаться в съемный дом. Об нем слухи дурные; вот причина. И она, Грамсби, будет оченно признательная господам, ежели они соберут ее добро, сложат в коробку и отправят ей с посыльным.

– Трусиха! – вскричала Сильвия, вся дрожа от негодования. – Еще и коробку ей отправлять! Нет, пускай сама приходит и забирает.

Они с Людовиком вернулись в гостиную, разожгли огонь в камине и затеплили множество свечей, желая вернуть себе спокойствие. Увы, подхватываемое вихреобразными сквозняками, пламя зловеще трепетало, так что пришлось нашим медиумам поближе придвинуться к камину. Теперь уже за окнами бушевала полноценная буря, дом сотрясали порывы ураганного ветра, двери скрипели, шторы перешептывались, в оконные стекла хлестал ливень, а из дымохода слышались шумы вроде бормотания и шороха.

– Вот только согреюсь – и сразу продолжу поиски, – сказал Людовик. – Мне секунды покоя не будет, пока не найдется тело.

– А мне не будет секунды покоя, когда ты его найдешь! – простонала Сильвия.

Озябшие, они практически залезли в камин; тут-то внимание Людовика и привлекло нечто.

– Что это? – спросил он и поднес свечу к жерлу дымохода. – Веревка! Она перекинута через скобу внутри трубы.

Брат и сестра переглянулись, и каждый прочел в глазах другого чудовищную разгадку.

– Отойди-ка, Сильвия, – скомандовал Людовик. – Я тут сам разберусь.

В словах не было надобности, ведь Сильвия и так уже ретировалась в самый дальний угол. Людовик потянул за веревку, она размоталась, и с глухим скрежетом, с утробным стуком, поднявши тучу пепла, который разлетелся во все стороны, «оно» рухнуло прямо на уголья.

Людовик и Сильвия выскочили вон из дому; посыльный как раз подходил к калитке.

– Отвезите нас в Рай! – взмолился Людовик. – В местный полицейский участок! Здесь совершено убийство!

Все спиритические издания, да и многие обычные газеты, каждая в свое время, опубликовали отчет об этих потрясающих событиях. На сеансы к Байронам выстроилась длинная очередь из жаждущих получить свежие откровения от молодого Спинетча. Впрочем, под влиянием Астерии с Виолеттой и он мало-помалу сделался сущностью вполне заурядной и повествовал исключительно об измышленных цветах да белых одеяниях.