Сидя у открытого окна знойным июньским днем, Эстер Уорд вела серьезный внутренний диалог. Она решила развеять тучу дурных предчувствий, что с самого утра висела над нею, и потому принялась мысленно перечислять причины для счастья и довольства жизнью – коих было множество. Прежде всего молодость; затем необычайная внешняя привлекательность; далее финансовое благополучие и завидное здоровье; наконец, прекрасный муж и двое малышей, милых до невозможности. Ни одной трещинки не намечалось в этом колесе процветания. Если бы добрая фея вручила сейчас Эстер колпак желаний, она не торопилась бы надевать его, ибо, поистине, ей не о чем было просить фортуну – ничто в ее жизни не давало поводов для депрессии, которую она чувствовала. Мало того, Эстер не могла бы и упрекнуть себя в том, что не ценит свое счастье; она его ценила, да еще как высоко; она его смаковала, она искренне желала такого же счастья всем, кто тем или иным образом обеспечил счастье ей самой.

Итак, Эстер тщательно перебрала в уме все обстоятельства, ибо тревога ее была сильнее, чем она признавалась в том даже себе. Она хотела отыскать вещественное оправдание этому отвратительному ощущению, что грядет катастрофа. Возможно, дело в погоде: всю последнюю неделю Лондон очень напоминал адское пекло; но, если причиной жара, почему дурные предчувствия охватили Эстер только сейчас? Не иначе, удушливый зной имеет накопительный эффект. Да, пожалуй, вот и объяснение; а впрочем, оно притянуто за уши, ведь Эстер, говоря по правде, всегда любила летнее тепло. Жару терпеть не мог Дик; его вечная шутка – как он, ненавидящий зной, умудрился влюбиться в саламандру?

Эстер переменила положение, села очень прямо в низком эркере, поскольку решила призвать на помощь все свое мужество. На самом деле, едва пробудившись нынче утром, она уже знала, в чем причина тяжести на сердце; теперь, проделав изрядную работу по смещению причин депрессии на любой другой предмет, Эстер хотела взглянуть проблеме прямо в лицо. Ей было неловко, ибо свинцовый ужас, что держал ее в тисках, происходил от события тривиального, имевшего прямое отношение к миру фантазии – иными словами, пустячного. «И впрямь глупо; ничего глупее и представить нельзя, – сказала себе Эстер. – И довольно мне прятаться – рассмотрю все трезво и пойму, какая это чушь».

Она стиснула пальцы, собираясь с духом, и подбодрила себя фразой: «Теперь пора».

Этой ночью Эстер видела сон, который в детстве буквально преследовал ее. Сам по себе сон был нестрашный. Но тогда, много лет назад, стоило Эстер его увидеть, как она уже знала: назавтра ей приснится другой сон, и вот он-то будет источником глубинного страха – Эстер предстоит просыпаться с криком и барахтаться в душном мешке кошмара. Около десяти лет прошло с той ночи, когда в последний раз она видела этот сон, и хотя он помнился Эстер во всех деталях, но само впечатление успело поблекнуть, затуманиться, отдаленное изрядным временным отрезком. Однако нынче ночью сон-предвестник вновь посетил Эстер, стало быть, теперь сон-последователь, этот самый кошмар, был неминуем, а все многочисленные приятности в кладовой памяти, сколь ни были ярки, успели померкнуть перед тем, что надвигалось с такой неумолимостью.

Этот сон-предупреждение, этот занавес, отдернутый навстречу следующей ночи, открывший путь видению, которого так страшилась Эстер, сам по себе был прост и безобиден. Эстер будто бы брела по высокой песчаной дюне, скудно опушенной тонкими травами. Ярдах в двадцати слева был гребень дюны; он круто обрывался прямо в море. Тропа, неуклонно забирая вверх, вела Эстер к полям с низкими живыми изгородями. По деревянным перелазам Эстер успевала перебраться через полдюжины изгородей; кругом паслись овцы, но не было ни единого человеческого существа. И всегда прогулка имела место в сумерках, как будто близился вечер, и Эстер следовало спешить, потому что ее ждал кто-то неизвестный, причем ждал не в течение минут, но уже давно, целые годы. Наконец, оказавшись на вершине дюны, Эстер видела впереди довольно чахлую рощицу – деревья росли кривыми, ведь их стволы гнуло морским ветром. Тогда-то при появлении этой рощицы Эстер во сне понимала, что путь ее почти завершен, что некто безымянный, тот, кому пришлось прождать ее много лет, уже совсем рядом. Тропа вела сквозь рощицу; корявые ветви, как бы зачесанные ветром набок, образовывали подобие крыши – Эстер двигалась словно в туннеле. Скоро деревья начинали редеть, и вдали маячила серая колокольня одинокой церкви. Сама церковь стояла посреди кладбища, явно заброшенного; стены ее давно превратились в руины, с одной стороны была колокольня, с другой – обрыв, а под ним море. Крыша отсутствовала, слепые окна густо заросли плющом.

На этой фазе сон-предвестник всегда обрывался. Пропитанный тревогой – вероятно, из-за вечных сумерек и незнакомца, который ждал Эстер так долго, – он все же не мог считаться страшным. Не исключено, что тревогу как таковую вызывало подсознание Эстер, ведь за годы повторений она привыкла к тому, что за первым, смущающим душу сном обязательно последует полноценный ночной кошмар. И вот сон-предвестник вернулся во всех подробностях – кроме одной. Ибо этой ночью Эстер показалось, будто церковь и кладбище постигли изменения. Край обрыва как бы подвинулся к колокольне – от пропасти ее отделяло теперь не более двух ярдов; от церкви же и вовсе ничего не осталось, если не считать последнюю разрушенную арку. Все эти десять лет море наступало, пожирая сушу и подмывая берег.

Эстер отлично понимала: день ее омрачен не чем иным, как этим сном, точнее, кошмаром, который за ним последует, то есть всегда следовал в прежние времена. Будучи женщиной здравомыслящей, она, раз взглянув проблеме в лицо, замкнула разум для дальнейших умозаключений. Если сейчас она в них углубится, с огромной долей вероятности они-то и вызовут возвращение кошмара – их может оказаться вполне достаточно. Нет, Эстер это ни к чему; она этого не допустит. Кошмар ведь не обычный; это не банальная мешанина лиц и событий; это сюжет, построенный на ожидании ее, Эстер, прихода тем неизвестным человеком… Не думать о нем; не думать, ни в коем случае не думать; слава богу, в помощь решимости Эстер звякнул ключ парадной двери, и Дик позвал ее по имени. Эстер вышла в небольшую квадратную переднюю, и ей предстал муж – сильный, статный, восхитительно посюсторонний.

– Треклятая жара! Это просто безобразие какое-то! Скоро здесь будет мерзость запустения! – загремел Дик, энергично гримасничая. – Чем, хотел бы я знать, мы прогневили Провидение, раз оно шлепнуло нас на эту раскаленную сковородку? Давай расстроим его дьявольские планы, Эстер, – давай сбежим из этого ада и поужинаем в… назову местечко шепотом, а то еще Провидение расслышит, – в Хэмптон-корт [6]!

Эстер рассмеялась: план был превосходный. Они с Диком ненадолго сменят обстановку, вернутся поздно; ужин вне дома сулит удовольствия чувственного характера и притупление тревоги.

– Ты отлично придумал, – сказала Эстер. – Я уверена, что Провидение тебя не расслышало. Прямо сейчас и поедем!

– Конечно. Были для меня письма?

Дик прошел к столу, на котором лежало несколько запечатанных, скучных на вид конвертов с марками ценой в полпенса.

– Так, посмотрим. Счет… Напоминание заплатившему о его же глупости. Рекламный проспект… советуют инвестировать в немецкие марки – словно я прошу советов! Далее циркулярное письмо. Нет, ты послушай, как они начинают: «Милостивый государь или государыня»! Что за дерзость требовать пожертвований, не выяснив прежде пол адресата… А вот это интересно: закрытый просмотр, портреты в «Уолтон-гэлери». У меня пойти не получится – деловая встреча как раз в этот день. А ты бы заглянула туда, Эстер; говорят, там будет несколько шедевров Ван Дейка [7]. Ну вот и всё; можно ехать.

Воздействие ужина в Хэмптон-корт оказалось весьма благотворным. Правда, Эстер так и подмывало пересказать Дику свой сон (разумеется, исключительно с целью услышать, как расхохочется муж, как назовет ее глупышкой), но она сдержалась, ибо все утешительные фразы не были бы и вполовину столь эффективны для врачевания потусторонних страхов, сколь эффективно было неизменное жизнелюбивое здравомыслие Дика. Вдобавок пришлось бы признаться, что она, Эстер, не на шутку встревожена, открыть, что некогда сон посещал ее регулярно, да еще и сообщить о неизбежном кошмаре. Эстер не хотела даже думать о продолжении, не то что говорить о нем; она поступит куда мудрее, если вся окунется в фирменный рационализм мужа, закутается в его любовь… Они ужинали на свежем воздухе, в ресторане у самой реки; затем прогулялись; словом, дело шло к полуночи, когда Эстер, успокоенная прохладой и загородной свежестью, а также ободренная нежным вниманием Дика, вступила в свой дом, в то время как муж ставил машину в гараж. Теперь она только дивилась, как могла целый день поддаваться дурным мыслям – настолько далекими, нереальными они казались. Эстер чувствовала себя так, как если бы во сне пережила кораблекрушение и проснулась в уединенном, защищенном от бурь саду, где нет ни намека на штормовые ветра и бурные волны. Однако стоп: разве не доносится и в этот сад, пусть едва слышно, почти неуловимо, грохот валов морских?

Дик лег в гардеробной, смежной со спальней жены, дверь в которую не закрывали ради движения воздуха; сама Эстер уснула, едва погасила свет, даром что у Дика он еще горел. И сразу же, с первых секунд начался ее кошмар.

Она стояла на морском берегу; был отлив, мокрый песок замусоренной отмели мерцал в сумерках, что плавно переходили в ночную тьму. Хотя Эстер никогда не бывала в этих местах, все здесь казалось пугающе знакомым. Пляж упирался в крутую песчаную дюну, на самой верхушке ее лепилась колокольня из серого камня. Вероятно, море успело подмыть берег и поглотить саму церковь, ибо останки ее лежали у подножия дюны, неподалеку от Эстер, и там же она видела вывороченные надгробия, в то время как часть их все еще оставалась на месте, возле колокольни – силуэты четко вырисовывались на фоне неба. Справа от колокольни была роща, как бы зачесанная ветрами на косой пробор, в сторону суши. Эстер знала: если подняться на дюну и пройти вдоль ее хребта несколько ярдов прочь от моря, то очутишься на тропе, которая бежит из полей с живыми изгородями, снабженными деревянными перелазами, ныряет под сень изувеченных деревьев и выводит к церковному кладбищу. Всю эту картину живо охватил ее взор; она ждала, не отводя глаз от дюны, увенчанной колокольней, ибо именно там таился ужас, готовый явить себя. Эстер уже было известно, что представляет собой этот ужас; как и много раз прежде, она пыталась убежать, но каталепсия, вечная спутница ночных кошмаров, уже завладела ею. Напрасно она рвалась прочь – ноги будто приклеились к песку, а взгляд был прикован к дюнам, и отвести его Эстер не могла, хотя и знала: сейчас, вот сейчас незримое станет куда как зримым.

И это произошло. Сначала возник овал бледного света размером с человеческое лицо; он завис прямо перед Эстер, несколькими дюймами выше уровня ее глаз. Далее овал стал обретать подробности: Эстер увидела, что надо лбом довольно низко начинается линия коротко стриженных рыжеватых волос, что глаза имеют серый оттенок, посажены очень близко и буквально сверлят ее. Уши были оттопыренные, линии скул сходились в небольшой острый подбородок. Нос был прямой и довольно длинный, усы отсутствовали; наконец, в последнюю очередь оформился рот – и в нем-то скрывалось самое ужасное. Одна сторона этого рта, мягко и красиво очерченная, дрогнула в улыбке, а другая, с неестественно толстыми, как бы деформированными губами, плотоядно усмехнулась.

Все лицо, сначала расплывчатое, постепенно сделалось четким; теперь было ясно, что принадлежит оно, бледное и худощавое, молодому мужчине. А затем нижняя губа чуть оттопырилась, блеснули зубы и послышались слова:

– Теперь уже скоро; я приду за тобой совсем скоро, – произнесло лицо, придвинулось чуть ближе к Эстер и осклабилось.

Тут-то ужас сделался всепоглощающим и душным. Эстер вновь попыталась убежать или закричать; жаркое дыхание этого кошмарного рта обжигало ее. И тогда с болью, которая, должно быть, сопровождает разлучение души и тела, Эстер смогла разбить чары; она услышала собственный вопль и почувствовала, как нащупывает выключатель. Но в комнате и так было светло – свет лился из гардеробной, где ночевал Дик. В следующую секунду он полностью одетый оказался подле Эстер.

– Что с тобой, милая? Что случилось?

Эстер еще во власти кошмара приникла к нему.

– Он вернулся, – всхлипывала она. – Он говорит, что теперь уже совсем скоро придет за мной. Защити меня, Дик, спаси меня.

На мгновение страх жены передался мужу, и он стал нервно озираться.

– О ком ты, родная? Здесь никого не было.

Эстер, прятавшая лицо на плече мужа, подняла взгляд.

– Мне приснился сон; давний, очень давний кошмар; вот почему я так боюсь. А ты до сих пор одет? Который час?

– Еще и десяти минут не прошло, как ты легла в постель, дорогая, – отвечал Дик. – Не успела ты погасить свет, как я услышал твои крики.

Эстер поежилась.

– Это ужасно. И ведь он вернется, вернется…

Дик присел к ней на постель.

– А теперь давай-ка рассказывай по порядку, Эстер.

Она помотала головой.

– Нет, говорить о таком не надо – сон только станет реальнее. А что наши дети – они в порядке?

– В полнейшем. Я заглянул в детскую, прежде чем подняться в спальню.

– Это хорошо. Мне уже легче, Дик. Сны – они ведь ничего общего с жизнью не имеют, правда? Незачем искать в них смысл, верно?

На этот счет у Дика сомнений не было; он отвечал куда как убедительно, и Эстер вскоре успокоилась. Прежде чем лечь, Дик еще раз взглянул на жену – она мирно спала.

Назавтра, когда Дик уехал в контору, Эстер провела сама с собой серьезнейший разговор. Она сказала себе, что страшит ее исключительно собственный страх. Сколько раз она видела это зловещее лицо – и что, разве хоть в чем-нибудь проявилась его власть над нею? Ничего подобного; единственное, на что лицо способно, – пугать ее. У Эстер нет причин для страха: она под надежной защитой, имеет кров и средства; подумаешь, вернулся детский ночной кошмар! Он для нее безвреден сейчас так же, как был безвреден много лет назад – ни одно из давних явлений не омрачило по-настоящему ее детства, – значит, кошмар не оставит следа и в ее ранней зрелости… И все же, несмотря на эти уговоры, Эстер снова и снова прокручивала в уме свой сон. О, как зловеще его полное сходство с тем, давним! Позвольте: полное ли? Сердце сжалось, ибо Эстер внезапно вспомнила: тогда, в детстве, этот жуткий рот говорил другое. Он говорил: «Я приду за тобой, когда ты повзрослеешь», а нынче сказал: «Теперь уже скоро; я приду за тобой совсем скоро». Это воспоминание потянуло за собой новое, из сна-предвестника: вчера Эстер приснилось, что море сожрало часть берега и почти уничтожило заброшенную церковь. Эти два различия в остальном одинаковых сновидений по прошествии целого десятилетия казались более чем логичными. За десять лет море расширило свои владения и обрушило церковь, о чем свидетельствовал сон-предвестник, а в кошмаре лицо говорило о том, что близок роковой час…

Никакого смысла не было бранить либо упрекать себя, ведь тогда разум Эстер вернулся бы к толкованию кошмара – иными словами, она опять оказалась бы скована страхом. Куда мудрее будет отвлечься, и пускай страх умрет с голоду без подпитки в виде затравленных мыслей. И Эстер занялась домашними делами, затем сводила детей на прогулку в парк, а после, вооружившись приглашением на закрытый просмотр в «Уолтон-гэлери», вышла из дому; ни единой минуты она не проведет в праздности; о нет, ни единой! Теперь ее день наполнен до отказа: после выставки она пообедает где-нибудь в городе и посетит дневной спектакль, а вечером, когда вернется Дик, они на весь уик-энд уедут в Суссекс, в городок Рай, где у них есть дом. Целую субботу и целое воскресенье Эстер будет играть в гольф; уж, конечно, свежий воздух и физические нагрузки изгонят из ее сознания бесов ночной небывальщины.

Галерея оказалась полна народу; Эстер встретила приятелей, и осмотр экспозиции сдобрила оживленная беседа. Имелись два-три рембрандтовских шедевра и парочка работ сэра Джошуа Рейнольдса; но жемчужинами, насколько поняла Эстер, были три картины Ван Дейка, что висели отдельно, в небольшом зальчике. Эстер направилась прямо туда; первым, если верить каталогу, она должна была увидеть портрет сэра Роджера Уайбёрна. Не прерывая болтовни с подругой, она подняла взгляд…

Сердце забилось где-то в горле, а потом словно бы вовсе замерло. Недоумение, какому подвержены люди, страдающие умственными расстройствами, охватило Эстер, ибо перед нею был тот, кто грозил прийти и забрать ее к себе. Те же рыжеватые волосы, оттопыренные уши, жадные, близко посаженные глаза, рот, улыбающийся с одной стороны и плотоядно ухмыляющийся с другой. Казалось, Ван Дейку позировало кошмарное видение Эстер, а не живой человек.

– Портрет отъявленного негодяя, – прощебетала подруга. – Взгляни, Эстер, ведь это просто потрясающе, не так ли?

С усилием Эстер взяла себя в руки. Дать волю всепоглощающему страху означало впустить ночной кошмар еще и в дневную жизнь – а отсюда недалеко и до безумия. Эстер заставила себя снова посмотреть на портрет. Так и есть: те же пронизывающие, жадные глаза буравят ее, а губы, кажется, сейчас шевельнутся. Эстер слышала оживленный гул голосов, но ей казалось, что ее оставили наедине с Роджером Уайбёрном.

Впрочем, у нее хватило самообладания урезонить себя, успокоить; если на портрете изображен Роджер Уайбёрн – в чем нет сомнения, – значит, он уж лет двести как мертв; ну и чем он может повредить ей? Наверное, она случайно видела этот портрет, будучи ребенком; он ее напугал; затем другие впечатления задвинули Роджера Уайбёрна в таинственное подсознание, которое подобно темной подземной реке, вечно движущейся под спудом жизни человеческой; там-то, в подсознании, Роджер Уайбёрн и обосновался. Психологи учат, что детские впечатления воздействуют на мозг аналогично скрытому воспалительному процессу или яду. Этим и объясняется ужас Эстер перед поджидающим ее человеком, который отныне обрел имя.

Той же ночью в городке Рай ее посетил сон-предвестник, а прямо за ним и собственно кошмар, и она, в страхе прижимаясь к Дику, изложила все, что намеревалась сохранить в тайне. Ей стало легче – рассказ звучал фантастично до нелепости; сыграло свою роль и непотопляемое здравомыслие мужа. Однако по возвращении в Лондон кошмар стал повторяться, и Дик, невзирая на возражения Эстер, отвез ее к врачу.

– Расскажи ему все как есть, дорогая, – настаивал он. – А не то я сам это сделаю. Я не допущу, чтобы ты волновалась. Твои страхи – просто нонсенс; а доктора знают, как противостоять нонсенсу.

Эстер взглянула на мужа и выдохнула:

– А ведь тебе, Дик, и самому страшно.

Он рассмеялся.

– Ничего подобного. Просто надоело просыпаться от твоих криков. Не так я представляю себе ночной отдых. Ну вот мы и на месте.

От заключения врача веяло иронией и категоричностью. Волноваться совершенно не о чем, душой и телом Эстер пребывает в полнейшем здравии, просто она переутомилась. Тревожащие сны, по всей вероятности, являются симптомом, а не причиной переутомления. Короче, доктор Бэринг настоятельно рекомендовал отдых на курорте. Лучше всего, сказал он, для Эстер будет покинуть городское пекло и пожить в каком-нибудь тихом местечке, в идеале – совершенно для нее новом. Полная смена обстановки; да, именно так. И по этой же причине мужу не следует сопровождать жену. Пусть отправит ее, скажем, на восточное побережье. Морской воздух, прохлада, полное бездействие. Никаких долгих прогулок; никаких заплывов; разок окунуться – и отдыхать в шезлонге на берегу. Полусонная нега среди дюн. Что, если рассмотреть Раштон? Лично он, доктор Бэринг, уверен: в Раштоне к пациентке вернутся силы и спокойствие. Через недельку, пожалуй, можно будет наведаться к ней и супругу. А до тех пор – сон, несмотря на кошмары, и максимальные объемы свежего воздуха.

К некоторому удивлению Дика, Эстер ухватилась за эту идею, и вечер следующего дня встретила уже в тишине и уединении морского курорта. Отдыхающих пока было немного, ведь высокий сезон не начался, и гостиница стояла полупустая. Целые дни Эстер проводила на пляже; тон ее настроению задавала одна мысль: что битва закончилась. Эстер не надо больше противостоять страху, да и сам он вроде ослабил тиски; по крайней мере, так она смутно чувствовала. Возможно, она ему угодила тем, что сдалась, – кто знает? Как бы то ни было, кошмары ей не снились; ей вообще ничего не снилось, а спала она подолгу и пробуждалась навстречу новому бездеятельному дню. Каждое утро Эстер получала письмецо от мужа – неизменно с хорошими вестями о нем и детях; но и сам Дик и их малыши поблекли в сознании Эстер – так бывает с воспоминаниями о событиях далекого прошлого. Нечто встало между нею и ее семьей: Эстер видела мужа и детей как бы сквозь стекло. Однако ровно тот же трюк проделала ее память и с лицом Роджера Уайбёрна – наблюдаемое на холсте великого мастера или над крошащимся обрывом, оно было нечетко, расплывчато, да и ночные страхи оставили Эстер в покое. Эмоциональное затишье влияло не только на разум Эстер, не только убаюкивало ее ощущением безопасности; нет, оно отразилось и на физических силах. Эстер начала уставать от безделья.

Деревня находилась на оконечности песчаной косы, отвоеванной у моря. К северу лежали низменности, затянутые пастельно-голубой дымкой кермека [8], и до самого горизонта не за что было здесь зацепиться взгляду. Зато с южной стороны к морю круто спускалась дюна, опушенная лесом. По мере того как медленно, но верно возвращались физические силы, Эстер все чаще гадала, что за земля находится за этим лесистым гребнем, и даже досадовала: зачем он закрывает от нее пространство? И вот однажды после обеда она предприняла прогулку – поднялась по склону. День был теплый и душный; куда-то делся живительный морской бриз, который до сих пор неизменно сдабривал жару солоноватой свежестью, и Эстер, шагая вверх к гребню дюны, только и думала, что о глотке ветра. С южной стороны горизонт затянули тучи, но непосредственной угрозы Эстер не видела – шторм, ей казалось, еще далек. Без особого труда она добралась до вершины и очутилась на плато среди деревьев – вероятно, это было пастбище. Эстер заметила тропу, что бежала вдоль хребта, и по ней довольно скоро вышла на более открытое пространство. Пустые поля с малочисленными овечками постепенно забирали вверх; деревянные лесенки-перелазы позволяли легко преодолевать живые изгороди, которыми эти поля разграничивались. А впереди, на расстоянии менее чем в милю, была роща; деревья, словно зачесанные в сторону суши вечными морскими ветрами, венчали дюну, на вершине которой маячила серая колокольня.

В первую секунду от этой кошмарной, но такой знакомой картины у Эстер замерло сердце; однако уже через миг волна отваги и решимости нахлынула на нее. Вот наконец она видит наяву пейзаж из сна-предвестника; и вот ей дана возможность постичь его смысл и разбить чары. Эстер не колебалась более; в неестественном сумраке хмурого небосвода она, как бывало во сне, пустилась в путь через поля, прямо к роще, за которой ее поджидали. Чтобы избавиться от дурных предчувствий, Эстер закрыла уши, ведь у нее появилась возможность навсегда заглушить этот набатный колокол. С таким намерением она вступила в рощу, более похожую на темный туннель. Скоро деревья стали редеть, и сквозь них проглянула колокольня. Еще несколько ярдов – и Эстер вышла из рощи. Теперь вокруг нее были надгробия заброшенного кладбища. Земля обрушилась возле самой колокольни; между нею и краем обрыва лежали останки церкви, точнее, единственная арка, вся в плетях плюща. Эстер обогнула руины, посмотрела вниз: меж обломков каменной кладки, поверх песка, на котором там и сям валялись надгробия, целые и разбитые, у самого подножия дюны, ей предстало несколько развороченных могил. Но никто не ждал ее – кладбище, где Эстер так часто видела страшное лицо, было столь же безлюдно, сколь и пастбища в оправе живых изгородей.

Эстер испытала душевный подъем; ее отвага вознаграждена, отныне все прежние страхи не более чем пшик. Однако нельзя было медлить – близился шторм, над горизонтом уже сверкнула молния, сопровождаемая громом. Эстер хотела идти, но взгляд ее вдруг упал на одно надгробие, что еще каким-то чудом удерживалось на краю обрыва. Надпись, вмиг прочитанная Эстер, гласила, что здесь похоронен Роджер Уайбёрн.

И тотчас каталепсия, характерная для ночных кошмаров, приковала Эстер к месту; в изумлении и ужасе она уставилась на замшелые буквы, словно ожидая, что сейчас над могилой всплывет лицо того, кто положен сюда для вечного упокоения. В следующую секунду тот самый ужас, который сковал Эстер, словно бы одолжил ей пару крыльев, и она бросилась бежать рощей, а затем и полями. Ни единожды не оглянулась она, пока не очутилась на дюне над деревней. Только тогда, бросив взор на проделанный путь, Эстер смогла убедиться, что и тропа, и пастбища пустынны. Никто не преследовал ее, но овцы, чуя шторм, перестали щипать траву и жались к изгородям, которые из-за ветхости стояли наклонно, вроде навесов.

Первой мыслью Эстер (продиктованной паникой) было немедленно покинуть эти места – но последний поезд до Лондона ушел полчаса назад. И потом, рассудила Эстер, какой смысл в бегстве от давно покойного преследователя? Расстояние между ним и его прахом отнюдь не гарантия безопасности; спасение надо искать внутри себя. Но как же ей недоставало мужа; как бы он сейчас утешил ее и ободрил! В любом случае Дик приедет завтра. Увы, до утра еще столько долгих, темных часов, и кто знает, какие риски и опасности приготовила для Эстер эта ночь? Вот если бы Дик выехал прямо сейчас, он был бы в Раштоне всего через четыре часа, то есть к десяти, максимум к одиннадцати вечера. И Эстер отправила ему срочную телеграмму.

«Выезжай немедленно [написала она]; торопись».

Между тем шторм, зародившись на юге, приблизился и скоро явил небывалую ярость. В качестве прелюдии туча уронила несколько крупных капель, которые мигом высохли на шоссе (Эстер как раз вышла с почтамта); но, едва она юркнула в гостиничную дверь, загрохотали струи воды, ибо разверзлись хляби небесные.

Вода смешалась с огнем молний, громовые раскаты множило эхо, и в считаные секунды деревенская улица превратилась в бурлящую, мутную от песка реку. Эстер не посмела зажечь свет. Она сидела в темном номере, и единственное видение было перед ее мысленным взором: Эстер вновь и вновь представляла себе могилу Роджера Уайбёрна. Могила и так на самом краю обрыва; ливень наверняка размоет почву, и тогда… Эстер почти слышала, как шуршит мокрый песок, уволакивая за собой заброшенные могилы со всем их содержимым.

К восьми вечера шторм начал стихать. Эстер ужинала, когда ей вручили телеграмму от Дика: он уже выехал, телеграфировал с дороги. Если ничего не помешает, он будет с Эстер уже к половине одиннадцатого; он встанет между нею и ее страхом. Просто удивительно, как всего несколько дней назад и страх, и мысль о муже могли казаться Эстер далекими и смутными; теперь и страх, и муж реальнее реального, теперь Эстер считает минуты до встречи с Диком. Дождь кончился; Эстер отодвинула штору и выглянула в окно гостиной своего номера (до сих пор она была занята тем, что следила за медленным ходом часовой и минутной стрелок). Над морем поднималась красноватая луна. Прежде чем она достигнет зенита, прежде чем часы двойным ударом известят Эстер о том, что стрелки сделали полный оборот, Дик будет рядом.

Пробило десять, когда в дверь постучали, и мальчик-коридорный сообщил Эстер, что ее ожидает какой-то джентльмен. Сердце Эстер подпрыгнуло; она не думала, что Дик приедет раньше половины одиннадцатого. Теперь конец одинокому бдению. Эстер спорхнула вниз по ступеням; действительно, на крыльце маячила крупная фигура. Эстер видела только спину; не иначе, Дик отдает распоряжения шоферу, подумалось ей. Луна четко обрисовывала мужской силуэт, а прямо над головой Дика горел газовый фонарь; вероятно, сочетание этих двух источников света придавало рыжеватый тон его волосам. Эстер бегом пересекла холл.

– Ты приехал, любимый! – воскликнула она. – Как это мило. И как быстро ты добрался!

Не успела она положить ладонь ему на плечо, как мужчина обернулся. Он обнял Эстер одной рукой, и она увидела перед собой лицо с близко посаженными глазами. Рот улыбался одним краем, другой же край, с признаками деформации губ, кривился в плотоядной ухмылке.

Ночной кошмар настиг-таки Эстер; она не могла ни бежать, ни звать на помощь. Подхватив ее, ибо она едва держалась на ногах, мужчина шагнул с крыльца и растворился во мраке.

Дик приехал через полчаса и с ужасом узнал: буквально только что его жену вызвал некий мужчина и она ушла с ним. Он вроде не из местных; по крайней мере, мальчишка-коридорный, который бегал в номер, никогда его раньше не видел. Всеобщее недоумение трансформировалось в тревогу; обшарили окрестности гостиницы, нашли пару человек, которым нынче встретилась на пляже приезжая леди с непокрытой головой и в сопровождении мужчины; мужчина держал ее за руки. Нет, этого мужчину они не знают; правда, лицо его одному из них запомнилось, и он дал подробное описание.

Таким образом, пространство поисков сузилось. В помощь лунному свету был взят фонарь. Обнаружилась цепочка женских следов – но женщина, предположительно Эстер, определенно шла одна, ибо песок не сохранил следов ее спутника. Следы тянулись примерно с милю, до песчаного оползня – это подмыло ливнем старое кладбище на дюне. Обрушилось полколокольни да очередная могила, причем тело вывалилось из гроба.

Судя по надписи, принадлежало оно Роджеру Уайбёрну, и вот что удивительно: хоть этот Уайбёрн и пролежал в могиле добрых два столетия, тлен ничуть его не коснулся. Еще целую неделю продолжались поиски, немало облегчаемые высокими приливами, которые постепенно смывали песок, но больше ничего обнаружено не было.