Хотя Р. Хью Моррису не исполнилось еще и тридцати пяти лет, он уже имел вполне заслуженную репутацию одного из самых искусных и дерзких хирургов современности. Занимался ли Хью Моррис частной практикой или бесплатно оперировал в одной известной лондонской больнице, процент операций, проведенных им с успехом, был несопоставим с аналогичными показателями других врачей. Вивисекцию Моррис полагал истинным двигателем прогресса, когда речь заходила о хирургическом вмешательстве. Животные, конечно, страдают, это так, рассуждал Моррис (всегда, впрочем, стараясь, насколько возможно, эти страдания уменьшить), зато ведь он, врач, получает опыт, который затем применит, оперируя людей, чем спасет не одну жизнь или, по крайней мере, облегчит пациенту боль. Этим соображением, благородством поставленной цели Моррис извинял свои действия – тем более что они уже приносили результаты. Тех же представителей человеческой породы, которые целыми сворами гончих затравливали насмерть лисицу или спускали двух борзых разом, исключительно чтобы посмотреть, которая из них первой схватит перепуганного зайца, Хью Моррис презирал; по его мнению, не было и не могло быть оправдания подобному изуверству. Вот уже несколько лет подряд он работал без выходных, а часы, свободные от операций, как правило, посвящал самообразованию.

Однажды теплым октябрьским вечером Хью Моррис пригласил к себе Джека Мэддена. Поужинав, приятели переместились в гостиную на первом этаже, глядевшую на Риджентс-парк. Моррис с Мэдденом устроились на диванчике у открытого окна и закурили. Назавтра Мэдден (он был археологом) отправлялся в Египет на всю зиму; его попытки сманить Морриса хотя бы на месяц пока не увенчались успехом. Северная Африка; Нил; раскопки свежеобнаруженного захоронения на западном берегу великой реки в Луксоре, неподалеку от Мединет-Абу [48]!.. Увы, Хью Моррис был как кремень.

– Вот когда зрение у меня сядет и в пальцах появится тремор, – заговорил он, – может, я и задумаюсь об отпуске. А сейчас какой в нем прок? Я только буду рваться обратно. Ведь работа для меня лучше любого расслабления. Как видишь, Джек, я ужасный эгоист.

– Хоть разок тебе надо отбросить эгоизм, – возразил Мэдден. – Притом же это хорошо скажется на работе. Нельзя человеку без отдыха. Вернешься со свежими силами – а это дорогого стоит.

– Практически ничего это не стоит при моей физической крепости. Перерывы в работе неприемлемы, если хочешь добиться успеха, – вот мое мнение. Плевать на усталость. Я лично не устаю, даже когда делаю сложнейшие операции, – а ведь только это и имеет значение. Да и времени у меня в обрез. Еще каких-нибудь двадцать лет – и все, расцвет позади. Вот тогда я и устрою себе отпуск, а когда кончится и он – сложу руки и усну вечным сном. Слава богу, меня не мучит страх перед вечностью. Я верю в одно: искра жизни вспыхивает в каждом из нас, теплится и гаснет, как свеча на ветру. И мне безразлична дальнейшая судьба бренного моего тела, коль скоро я с ним распрощаюсь. От меня ничего не останется по смерти – только скромный вклад в хирургию, если, конечно, мне удастся сделать таковой; да и то, через несколько лет мои открытия и наработки будут вытеснены. Если же вклада я не сделаю – сгину без следа.

Мэдден налил себе содовой.

– Что ж, если ты так распорядился…

– Это не я так распорядился, а наука, – перебил Моррис. – Тело терпит преобразования. Плоть сжирают черви, чем питают траву; трава поедается животными. Что? Ты о единственной и неповторимой душе? Ну так яви мне хоть ничтожное свидетельство – только чтобы оно было научным – в поддержку этой теории. И учти: если бы души действительно выживали, вместе с ними выживала бы, сохранялась бы в мире и вся их злоба. Зачем это надо – чтобы телесная смерть выпускала на волю эту мерзость? О таком начни думать – кошмарные сны замучают. Тем более странно, что люди с нестабильной психикой – так называемые спириты – жаждут убедить нас, притом для нашего же утешения, будто эти кошмары реальны. Еще больше вопросов вызывают у меня эти твои древние египтяне. Надо же, думали, что в их телах есть некая святость даже после смерти! Да ведь ты сам рассказывал, Джек: саркофаги исписаны проклятиями каждому, кто потревожит останки!

– Да, рассказывал, и не раз, – подтвердил Мэдден. – Для египтян это было обычной практикой. Мощнейшие проклятия начертаны иероглифами на каждом футляре и вырезаны на твердом материале саркофагов [49].

– И все же проклятия не остановят тебя нынешней зимой, ведь ты намерен вскрыть все гробницы, которые обнаружишь, и извлечь из них все объекты, представляющие интерес, – заметил Моррис.

Мэдден рассмеялся.

– Ну конечно! Я извлеку все артефакты, я раскутаю каждую мумию, чтобы найти и изъять амулеты в виде скарабеев и ювелирные украшения. Но я всегда следую одному правилу: я снова хороню останки. Не то чтобы я верил в силу проклятий; я просто считаю, что мумия – не тот экспонат, который следует выставлять в музее. Неподобающее это зрелище.

– Ну а если тебе попадется мумия с интересным физическим изъяном, разве ты не отправишь ее в какой-нибудь исследовательский институт? – спросил Моррис.

– До сих пор ничего такого не попадалось, – отвечал Мэдден. – Но я совершенно уверен, что от меня ни один институт мумии не получит.

– В таком случае ты – суеверный гот и невежественный вандал, – бросил Моррис. – Погоди-ка! Что это?

Он высунулся в окно. Прямоугольник света на лужайке пересекало, подергиваясь, будто в судорогах, какое-то небольшое животное. Хью Моррис выпрыгнул наружу и скоро вернулся. На вытянутых руках он держал серую обезьянку, которая, судя по всему, была жестоко искалечена. Задние ноги у нее не действовали; они висели вялые, словно частично парализованные. Моррис ощупал их своими чуткими пальцами.

– Что же могло случиться с этим бедняжкой? Очевиден паралич нижних конечностей. Причина, судя по всему, – травма позвоночника.

Обезьянка не двигалась, только глядела на человека с мольбой и страданием. Моррис продолжал осмотр.

– Так и есть, – заключил он. – Поврежден один из поясничных позвонков. Какая удача для меня! Подобные травмы крайне редки, но мне всегда хотелось знать… Возможно, повезло и этому зверенышу – хотя я ничего не гарантирую. Будь он человеком, моим пациентом, я не рискнул бы, но в данной ситуации…

Джек Мэдден отбыл на следующий день, и к середине ноября был уже поглощен работой на вновь обнаруженном кладбище. Вместе с другим англичанином он наблюдал за ходом раскопок, а контролировался процесс Департаментом древностей при правительстве Египта. Чтобы не тратить время на ежедневную паромную переправу через Нил из Луксора [50], Мэдден со своим коллегой сняли просторный дом на западном берегу, в деревне под названием Гурна. Череда невысоких барханов тянулась отсюда в северном направлении до самого храма и террас Дейр-эль-Бахри, и на их склонах, а также уровнем ниже как раз и располагались древние захоронения. Доступу к гробницам мешали скопления песка; его следовало убрать, ибо, судя по проходам, высеченным ниже уровня подножия песчаных холмов, раскопки сулили множество открытий.

Как выяснилось, самые важные усыпальницы находились именно в этих невысоких холмах. Многие уже подверглись разграблению в древние времена – на это указывали и расколотые плиты, которые некогда запечатывали вход, и мумии, с которых были сорваны пелены. Впрочем, то и дело Мэддену попадались захоронения, избегнувшие мародеров. В одной такой гробнице он нашел саркофаг жреца Девятнадцатой династии – и многие недели тщетных усилий были вознаграждены. При жреце сохранилось почти сто фигурок ушебти [51], покрытых восхитительной синей глазурью; также в усыпальнице стояли четыре алебастровых сосуда, куда древние бальзамировщики помещали внутренности усопшего. Имелся столик со столешницей, инкрустированной квадратиками разноцветного стекла, с ножками из резной слоновой кости и черного дерева; имелись сандалии, украшенные изысканной серебряной филигранью; имелся жезл с ромбовидным узором из пластинок корнелиана [52] и золота, увенчанный аметистовой кошкой, присевшей на задние лапы. Мумию распеленали и обнаружили оплечье из золотых пластин вперемежку с ониксовыми бусинами. Все эти сокровища отправились в Гизехский музей [53] в Каире, а мумию Мэдден похоронил у подножия холма, чуть ниже склепа, где она до сих пор покоилась. О своей находке он подробно написал Хью Моррису, причем не забыл расхвалить египетскую зиму. Дни здесь поистине хрустальные, солнце с зари до самого заката перемещается по синему куполу, а по ночам, когда царит прохлада, этот купол, весь в россыпях звезд, краями словно касается тверди земной; кстати, на случай, если Хью передумал (писал Мэдден), в арендованном доме найдется для него комната.

Спустя две недели Мэдден получил телеграмму от своего друга. Хью Моррис сообщал, что был нездоров, но теперь отправляется морем в Порт-Саид, откуда поедет прямо в Луксор. Через должный отрезок времени он телеграфировал уже из Каира, и Мэдден пересек Нил, чтобы встретить его. К своему облегчению, он нашел Хью Морриса бодрым и активным, как всегда; вдобавок Хью успел покрыться бронзовым загаром и представлял собой воплощение здоровья. Приятели в тот вечер были одни, ведь коллега Мэддена отправился в недельное путешествие по Нилу. Отужинав, Моррис и Мэдден уселись во внутреннем дворике.

До сих пор Моррис избегал касаться темы своего недомогания, но теперь заговорил.

– Ну вот, расскажу, пожалуй, что со мной стряслось, – начал он. – Сам понимаю, что за инвалида меня не примешь, и вообще, моя физическая форма никогда не была лучше. Все органы, кроме одного, функционируют на отлично, да и неполадка случилась всего один раз. Вот как это было…

Моррис выдержал секундную паузу.

– После твоего отъезда я работал в обычном режиме примерно месяц. Я был очень занят, совершенно хладнокровен и, скажу честно, добился успехов. Но вот однажды утром я приехал в больницу, где меня ждала срочная, хотя и вполне стандартная полостная операция. Моего пациента ввезли в операционную уже под наркозом. Я собирался сделать надрез, как вдруг увидел, что на груди больного сидит серая обезьянка. Глядела она не на меня, а на складку кожи, которую я захватил большим и указательным пальцами. Разумеется, я знал, что никакой обезьянки нет, что у меня галлюцинация. Думаю, ты согласишься: с моими нервами полный порядок, ибо я таки провел эту операцию, причем зрение не подвело меня ни разу, и ни разу не дрогнула моя рука. Мне не оставалось ничего другого, Джек; не мог ведь я сказать: «Уберите, пожалуйста, эту обезьянку»; я знал, что обезьянки не существует. Нельзя было и отказаться от операции. Фраза «Пусть оперирует другой хирург, потому что у меня галлюцинация – я вижу обезьянку на груди пациента» означала бы крах моей карьеры. Ну так вот, все время, что я оперировал, эта тварь внимательнейшим образом следила за моими действиями; заглядывала в разверстую брюшную полость, но периодически поднимала глаза на меня и лопотала что-то весьма сердито. Один раз обезьянка потрогала щипцы, которыми я пережал надрезанную вену; это был наихудший момент… Убралась она только вместе с пациентом – уехала на каталке, все так же восседая на его груди… Выпью, пожалуй. Налей мне, Джек. Нет, разбавлять не надо… Спасибо.

– Преотвратный случай, – продолжал Хью Моррис, осушив стакан. – После операции я прямиком отправился к моему старому приятелю Роберту Ангусу. Он психиатр, специалист по нервным болезням. Ему я рассказал все как было. Он осмотрел меня – проверил зрение и рефлексы, измерил артериальное давление – и не нашел отклонений. Тогда он стал задавать вопросы о состоянии здоровья и образе жизни. В том числе поинтересовался (как, я уверен, интересуешься и ты, Джек), не предоставил ли мне какой-нибудь недавний – ну или давний – случай повода воображать обезьянок. Я признался, что несколько недель назад ко мне забрела обезьянка с поврежденным поясничным позвонком, и я попытался скрепить этот позвонок металлической проволокой, ибо раньше уже думал о возможных способах лечения таких травм. Ты, конечно, помнишь тот вечер?

– Еще бы, – отвечал Мэдден. – Это было накануне моего отъезда в Египет. Кстати, что сталось с обезьянышем?

– Протянул двое суток. Неплохо; я думал, он у меня еще во время операции издохнет под анестезией или сразу после от шока. Ну так вот, возвращаясь к доктору Ангусу. Выяснив обстоятельства моей жизни, он устроил мне хороший нагоняй. Вы, говорит, свой мозг за эти годы изнурили; нельзя, говорит, без отдыха работать, переключаться надо регулярно. Короче, вердикт был таков: если я хочу принести этому миру еще немного пользы, я должен немедленно оставить работу на два месяца. Мозг мой переутомлен, а я продолжаю его напрягать. Люди вроде меня – это Ангус так сказал – ничуть не лучше алкоголиков; мне вон и предупреждение было, ибо что такое моя обезьянка, как не аналог белой горячки? Лечение? Вот оно: отказаться от работы, ведь и алкоголик, чтобы исцелиться, отказывается от спиртного. Тут доктор Ангус был непреклонен: заявил, что я на грани срыва, а все из-за моей собственной глупости. Так-то здоровье у меня дай бог каждому; если меня постигнет срыв, будет очень обидно. Вдобавок – и этот совет показался мне очень дельным – я не должен избегать мыслей о моей галлюцинации. Если я вытесню ее в область подсознательного, она принесет серьезные проблемы. «Втирайте свою обезьянку в разум, как мазь; повторяйте себе: я сглупил, сглупил, – вот как сказал доктор Ангус. – Взгляните проблеме в лицо, сосредоточьтесь на ней, устыдитесь своей неосмотрительности». Что до настоящих обезьян, мне также не следует гнать их из мыслей. Наоборот, доктор Ангус посоветовал сходить в зоопарк и не меньше часа провести возле вольера с обезьянами.

– Неожиданная терапия, – вставил Мэдден.

– Блестящая терапия! Мой разум, как объяснил доктор Ангус, взбунтовался подобно рабу; он выбросил красный флажок, выбрав эмблемой обезьянку. И поэтому я должен показать себе самому, что не страшусь поддельных обезьян. Как иначе это сделать, если не путем наблюдения за дюжинами обезьян живых, настоящих – которые могут покусать и поколотить человека? Это не какая-то одна-единственная, притом воображаемая, обезьянка! В то же время красный сигнальный флажок нельзя игнорировать. Я должен признать, что мне грозит опасность, и отдохнуть. Если я его послушаюсь, заключил доктор Ангус, никакие лжемартышки больше меня не потревожат. Кстати, в Египте эти твари водятся?

– Нет, насколько мне известно, – отвечал Мэдден. – Но раньше, наверное, водились – недаром в гробницах и храмах столько их изображений.

– Это хорошо. Буду крепко помнить эпизод на операции; буду трезво смотреть на вещи. Ну вот и вся моя история. Что скажешь?

– Кошмарный случай. У тебя, должно быть, нервы стальные, раз ты сумел прооперировать человека под взглядом обезьяны-галлюцинации.

– Это был поистине адский час. Незваная тварь выползла из какой-то трясины моего разума, продемонстрировала мне себя практически материальной. Ведь обезьянка-то, Джек, не извне появилась, иначе выходило бы, что это мои глаза сигнализируют мозгу: вот, мол, обезьянка сидит на груди пациента. Совсем наоборот: разум послал сигнал глазам увидеть обезьянку, одурачил их. У меня ощущение, будто я обманут самым близким другом. Есть и еще момент: возможно, мое подсознание бунтует против экспериментов над животными, которые я провожу. Разум твердит, что они оправданны, ибо учат врача облегчать боль и гнать прочь смерть, когда речь идет о человеческих существах. Но вдруг мое подсознание убедило-таки мой разум хорошенько напугать меня и подсунуло мне образ обезьянки именно в тот момент, когда я собрался применить на практике опыт, который я получил, причиняя боль и смерть животным?

Внезапно Моррис поднялся.

– Может, на боковую? Раньше мне пяти часов сна хватало, но теперь, когда я не работаю, мне кажется, я мог бы спать целыми сутками.

Уилсон, молодой коллега Мэддена, вернулся назавтра, и работа на раскопках продолжилась. Мэдден с Уилсоном по очереди вставали с рассветом, чтобы присутствовать при начале очередного трудового дня, а после, уже вдвоем, с перерывом в дневное время на пару часов, они контролировали рабочих до самого заката. Пока вся работа сводилась к очистке от песка входов в склепы; пока только и надо было, что увозить на тачках песок и заиленный грунт – вполне хватало присутствия либо Уилсона, либо Мэддена. Рабочие из местных усердно орудовали лопатами, водружали на плечи корзины с грунтом и проворно несли их на специально выделенную площадку, которая уже походила на скопление сухопутных полуостровов поднятой земли. Но теперь, когда обнажились подножия гряды песчаных холмов, когда то и дело появлялся из-под песка обтесанный камень, требовалось обостренное внимание обоих англичан. Какой трепет охватывал их сердца, если они видели, что каменная плита, закрывающая вход в склеп, не сдвинута с места, а значит, захоронение избегло древних мародеров, осталось нетронутым для современных исследований! Увы, вот уже много дней подряд Мэдден с Уилсоном натыкались на вскрытые гробницы. В каждой из них мумия бывала распелената, ибо расхитители искали на ней ожерелья и амулеты; здесь же валялись кости. Мэдден бережно собирал их и укладывал обратно в саркофаг.

Поначалу Хью Моррис прилежно наблюдал за процессом раскопок, но, поскольку дни шли за днями, а ничего интересного не попадалось, он стал реже появляться у древнего захоронения. В самом деле, хорош отпуск: стой да гляди, как с места на место перетаскивают тонны песка! Моррис посетил Долину Царей, переправился через Нил, чтобы побывать в Карнакском храме [54], – и этим удовлетворил свой вялый аппетит на древности. Он предпринял поездку по пустыне и один день провел с приятелями в луксорском отеле. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении, ибо встретил там свою пациентку. Этой женщине он полгода назад вырезал злокачественную опухоль – теперь же сыграл с ней партию в теннис, причем она резвилась на корте, как двухлетнее дитя.

– Ох до чего ж мне хочется снова взяться за работу! – воскликнул Моррис. – Может, и не надо воздерживаться от нее целых два месяца; может, следует бросить вызов разуму, чтобы больше не смел пугать меня?

Прошло еще время; два дня оставалось до возвращения Морриса в Англию, где он рассчитывал немедленно приступить к работе. Билеты были уже куплены, место в каюте забронировано. Но, когда Моррис и Уилсон завтракали, вдруг примчался рабочий с запиской от Мэддена. Нацарапанная в большой спешке, она гласила, что обнаружено вроде бы нетронутое захоронение – по крайней мере, каменная плита целехонька. Уилсон воспринял новость с тем же восторгом, с каким моряк, брошенный погибать на необитаемом острове, глядит на парус: он сразу побежал к месту раскопок. Моррис последовал за ним через четверть часа и успел к тому моменту, когда рабочие отодвинули каменную плиту. Однако саркофага внутри не оказалось. Его роль исполняли каменные стены. В усыпальнице был только футляр, грубо повторяющий очертания человеческой фигуры, – лакированный, яркий, будто сработанный и расписанный не далее как вчера. Рядом находились алебастровые вазы-канопы с внутренностями. Четыре обезьяны, сидящие на корточках – мощные, коренастые, вырезанные из песчаника, – представляли собой нечто вроде колонн, чтобы поддерживать свод усыпальницы. Футляр был извлечен и на импровизированных носилках унесен рабочими во внутренний дворик арендованного дома в деревне Гурна, дабы Мэдден и Уилсон позднее открыли его и распеленали мумию.

Этим они и занялись в тот же вечер, сразу после ужина.

На крышке было изображено лицо девушки либо молодой женщины; расшифровав иероглифическую надпись, Мэдден сообщил, что покойная звалась Апен-арой и была дочерью смотрителя за стадом Сенмута [55].

– Ну а дальше все по шаблону, – констатировал Мэдден. – Так, погоди-ка. Вот это будет тебе интересно, Хью, ты ведь спрашивал меня о проклятиях. Апен-ара проклинает всякого, кто осквернит ее останки или хотя бы прикоснется к ним. Нечестивца настигнут стражи, и он умрет, не оставив потомства, в паническом ужасе. Стражи выдернут волосы с его головы, вырвут глаза, да еще и вылущат большой палец правой руки с той же легкостью, с какой бывает вылущен колос из своих ножен-листочков.

Моррис рассмеялся.

– Что за милые знаки внимания! Кстати, о стражах – кто они? Уж не эти ли четыре павиана, что сидят по углам?

– Разумеется. Но мы не заставим их утруждаться, ведь завтра я со всеми приличиями перезахороню останки мисс Апен-ары у подножия ее нынешней усыпальницы. Там им будет спокойнее. Если вернуть их на старое место, не пройдет и нескольких дней, как местные погонщики ослов огласят луксорский базар зазывными криками, например, такими: «Леди, купите руку мумии!» Или: «А вот кому ступня египетской царицы? Недорого – всего десять пиастров!» Разберут, словом, нашу мисс Апен-ару по косточкам. Ну-с, приступим к размотке пелен.

Уже стемнело, и Уилсон принес парафиновую лампу; в недвижном воздухе она давала ровный свет. Крышку с футляра удалось снять без затруднений; внутри оказалось тщедушное, туго запеленатое тело. Очевидно, бальзамирование произвели без особого усердия, ибо кожа и плоть головы подверглись распаду. Обнажился череп в коричневых пятнах – наверное, они появились из-за битума [56]. Волосы мумии [57] жалко обвисли, едва их коснулся воздух (так оседает перестоявшее суфле) и рассыпались в пыль. Полуистлевшими были и пелены. Зато у мумии обнаружилось ожерелье, сработанное с большим искусством и потрясающее неожиданностью формы. Оно как бы скрепляло иссушенную плоть шеи, состояло же из бусин в виде сидящих обезьян, перемежаемых серебряными шариками. От прикосновения гнилая нить порвалась, и бусины пришлось собирать по одной. Бесплотное запястье все еще охватывал браслет – чередование жуков-скарабеев и кусочков корнелиана. Затем мумию перевернули, чтобы достать пару бусин, закатившихся под ее затылок, – и в то же мгновение плоть отделилась от лопаток и позвоночника, оголив последний до самых бедер. Видимо, бальзамировщик не схалтурил, трудясь над поясничным отделом, ведь кости здесь еще держались на остатках мышц и хрящей.

Хью Моррис вскочил в великом волнении.

– Боже мой! Взгляните; нет, вы только взгляните! – выдохнул он. – Один из поясничных позвонков – здесь, ближе к копчику, – был сломан, и его срастили опять – обмотали полоской металла. К черту артефакты; дайте мне как следует изучить способ лечения, какой современным врачам и не снился!

С этими словами Хью Моррис оттер от мумии Джека Мэддена и уставился на чудо хирургического искусства.

– Лампу ближе поднесите, – бросил он, как будто находился в операционной и приказывал медсестре. – Точно: позвонок был сломан как раз посередине, половинки скреплены металлом. Насколько мне известно, до сих пор ни один хирург не дерзал провести такую операцию, за исключением меня самого; да и то, я врачевал парализованного обезьяныша, которого занесло в мой сад однажды вечером. А неведомый египтянин, живший три тысячи лет назад, сотворил такое на женщине! Притом она выдержала операцию – обратите внимание на этот наплыв костной ткани на металлическое кольцо. Подобные процессы длятся годами, значит, пациентка была жива, ведь у мертвого тела нет энергии, чтобы вырабатывать костную ткань. Таким образом, женщина прожила еще довольно долго; возможно, она полностью излечилась. А мой несчастный обезьяныш издох через два дня, да и это малое время был на грани жизни и смерти.

Пальцы хирурга, чуткость которых соперничала с зоркостью ястребиных глаз, и впрямь могли составить для Морриса картину более детальную, нежели его зрение. И Моррис вовсе закрыл глаза и кончиками пальцев ощупал грани разломанного позвонка и металлическую полоску.

– Нет, позвонок не обмотан полоской металла, – выдал он. – И я не нахожу штырьков. Вероятно, внутри имеется пружинка; она-то и удерживает половинки вместе. Она вставлена непосредственно в кость; хирургу пришлось сначала очистить позвонок от плоти. О, я бы двух лет жизни не пожалел, только бы мне, как студентику, разрешили присутствовать на этой операции. Поистине, вот апогей хирургического искусства; поистине, стоило на два месяца оторваться от работы, чтобы увидеть результат. Вдобавок сами по себе такие травмы уникальны; редко кто ломает поясничный позвонок надвое. Палач-вешатель делает с висельником нечто подобное – да только там уж речь о лечении не идет! Боже милостивый, время на отпуск не потрачено впустую!

Мэдден решил, что футляр Апен-ары – вполне типичный, и отправлять его в Гизехский музей нет смысла. Поэтому, когда содержимое футляра как следует рассмотрели, мумия была положена на свое место. Назавтра планировалось предать ее земле. Давно перевалило за полночь; дом был погружен во тьму.

Комната, отведенная Хью Моррису, помещалась на первом этаже и имела выход прямо во внутренний дворик, где покоилась в своем футляре Апен-ара. Моррису не спалось; его воображение будоражила операция, проведенная с таким блеском, и когда? – если верить Мэддену, целых три с половиной тысячелетия назад! Охваченный почтительным восторгом перед древним врачевателем, Моррис далеко не сразу осознал, что материальное свидетельство успеха операции завтра будет погребено – и утрачено для науки. Нет, он должен уговорить Мэддена! Пусть позволит извлечь из тела мумии хотя бы три позвонка – тот, который срастили посредством пружинки, и два к нему ближайших. Моррис возьмет их с собой в Англию; он прочтет лекцию в Королевском колледже хирургов, а позвонки послужат его коллегам примером того, на что способна медицина, а также стимулом для дерзаний. Не только наметанный глаз Хью Морриса, но и глаза других опытных врачей узрят сей шедевр неизвестного врачевателя Девятнадцатой династии… А вдруг Мэдден откажет? Он ведь так щепетилен в вопросах перезахоронения останков; для него это принципиально. Разумеется, тут дело в суеверии; в идее фикс – с такими идеями бороться всего труднее, ибо в основе их лежит чистой воды абсурд. Иными словами, риск для Морриса неприемлем.

Он поднялся с постели, с минуту помедлил у двери, прислушиваясь; затем почти бесшумно вышел во дворик. Луна уже достигла зенита – Моррис сделал такой вывод, потому что звезды казались менее яркими. Хотя прямые лунные лучи не падали на огороженный пятачок двора, общее свечение безмерного небосвода сильно разбавило ночной мрак – Моррису даже не понадобилась лампа. Он поднял крышку футляра, откинул истлевшие пелены, которыми Мэдден прикрыл мумию. Он не сомневался, что запросто добудет три позвонка, поскольку мышцы и хрящевую ткань постигли столь серьезные разрушения. Но позвонки не поддавались, словно были скреплены искусственно, и Моррис задействовал всю силу своих ловких пальцев, чтобы разломать позвоночник. Кости хрустнули, издав звук, похожий на пистолетный выстрел. Впрочем, в доме никто вроде этого не слыхал – по крайней мере, не последовало шороха шагов и не вспыхнули огни в окнах. Еще один надлом – и Моррис завладел реликвией. Прежде чем вернуть на место пелены, он вторично вгляделся в запятнанные временем, лишенные плоти кости. Тень, что залегла в пустых глазницах, создавала эффект живых глаз – черных, запавших, уставившихся на Морриса; безгубый рот застыл в жутком оскале. Моррис все глядел, и вдруг перемена постигла черты Апен-ары, и целое мгновение, пусть краткое, Моррису казалось, что он видит морду большой коричневой обезьяны. Иллюзия рассеялась, он закрыл футляр крышкой и пошел к себе в спальню.

Назавтра футляр предали земле, а еще через два вечера Моррис ночным поездом уехал из Луксора в Каир. Там у него была пересадка в поезд до Порт-Саида, где Моррис намеревался сесть на пароход компании «P. & O.» [58], направлявшийся в Европу. До отплытия оставалось несколько часов; Моррис сдал на хранение багаж (в том числе и кожаный чемоданчик, запертый на замок) и пошел обедать в кафе «Тевфик» неподалеку от порта. Столики стояли прямо в небольшом саду, где росли пальмы и красовались на шпалерах бугенвиллии. От мостовой садик был отделен невысоким деревянным забором; к нему поближе Моррис и уселся. Он ел, а перед ним разворачивалась пестрая картина восточной жизни. Фланировали египетские чиновники в просторных мундирах и красных фесках. Брели мимо феллахи в синих накидках, с растопыренными пальцами босых ног. Семенили женщины, закутанные в белые ткани, с единственной прорезью для глаз, каковые глаза украдкой косились на прохожих. Появился полуголый бездомный мальчик с алым цветком гибискуса, заложенным за ухо. Прошагали путешественники из Индии: на головах пробковые шлемы, во всей повадке – сугубо британская спесь. Явились оборванные сыны пророка в зеленых тюрбанах. Прошествовал дородный шейх в белом бурнусе. Накрашенные француженки известного рода занятий продефилировали, прикрываясь кружевными зонтиками и бросая провоцирующие взгляды. Дервиш с безумным взором, в плиссированной юбке, жевал бетель, и на губах его понемногу выступала пена. Грек – чистильщик обуви – постукивал щетками по своему ящику, зазывая клиентов; маленькая египтянка присела на корточки у граммофона – и надо всем этим гудели сигнальные сирены пароходов, что намеревались войти в Суэцкий канал.

Вот возник юноша-итальянец с шарманкой на плечах. Одной рукой он крутил ручку, извлекая из своего инструмента популярную арию Верде; в другой руке у юноши была жестянка для сбора дани с меломанов. А на крышке шарманки, поводком привязанная к запястью хозяина, сидела обезьянка в желтой курточке. Веселая, как бы звенящая мелодия пришлась Моррису по душе, а шарманщик как раз оказался напротив его столика. Моррис нашарил в кармане пиастр и кивком подозвал юношу, который в ответ широко улыбнулся и перешагнул низенький заборчик.

И вдруг обезьянка, которая до сих пор имела вид самый меланхоличный, сорвалась с места и прыгнула к Моррису на столик, где и уселась, и залопотала злобно и яростно. Вазочка с цветами разбилась, тарелка полетела на пол. Из кофейной чашечки выплеснулась на скатерть темно-коричневая жидкость. В следующее мгновение итальянец дернул рукой, к запястью которой была привязана взбесившаяся тварь. Обезьянка упала вниз головой, прямо на камни. Раздался визг; к столику Морриса, изрыгая проклятия, бросился официант; полисмен пнул обезьянку, шарманка была уронена и разбита. Когда переполох улегся, итальянец поднял тельце и на вытянутых руках предъявил Моррису.

– E morto [59], – произнес он.

– И поделом ему, – буркнул Моррис. – Нечего было на меня кидаться.

Трагический инцидент, вернее инцидентик, в котором Моррис ни с какой стороны не был виноват, во время долгого пути домой с каждым днем отвоевывал себе еще частицу его разума. Происходил этот процесс в часы безделья, когда путешественник столь же невнимателен к содержанию книги у себя на коленях, сколь и к тому, что творится вокруг. Случалось, на Морриса падала тень летящей чайки; тогда целый миг, пока зрение не разубеждало его, он испытывал нелепую уверенность, что атакован обезьяной. Однажды на судно обрушился ураган с запада; прямо над Моррисовым плечом зазвенело разбитое стекло, поскольку стюард не удержал равновесия и уронил поднос с бокалами. Моррис вскочил, полагая, что на его столик вновь прыгнула обезьяна. Или вот: было объявлено, что вечером в салоне состоится синематографический сеанс – некий ученый-натуралист хотел продемонстрировать публике кадры, сделанные им в индийских джунглях. Едва на экране появилась стая обезьян, которые, цепляясь руками за ветви, ловко пробирались сквозь чащу, Моррис невольно вцепился в сиденье своего кресла. Паника продолжалась долю секунды, не более; затем Моррис напомнил себе, что всего-навсего смотрит фильм в салоне парохода, следующего к берегам Португалии. В другой вечер он вошел в свою каюту полусонный и увидел, что над запертым кожаным чемоданчиком сидит на корточках обезьяна. У Морриса дыхание перехватило от страха. Спазма отпустила его, лишь когда он разглядел: это к нему пробрался всеобщий любимец – судовой кот; это он, выгнув спинку, сверкает в полумраке зрачками…

Морриса очень тревожили эти фантастические, ни с чем не сообразные видения. «Обезьянья» галлюцинация вроде бы оставила его – но мысль о ней, эта идея фикс, для избавления от которой он взял двухмесячный отпуск, оказывается, так и не выветрилась из разума. Ничего, Моррис опять покажется Роберту Ангусу, вот только домой вернется. Может, Ангус даст дельный совет. Вероятно, рассуждал Моррис, инцидент в кафе Порт-Саида придал четкости смутным очертаниям проблемы. Теперь к ней добавилась новая грань: Моррис начал страшиться настоящих, живых обезьян. Ужас пустил ростки во тьме его души. Но связывать новую фобию с краденым сокровищем? Нет, этим Моррис не занимался. Глупые детские суеверия, по его мнению, были достойны только осмеяния – и он смеялся над ними. Нередко отпирал он кожаный чемоданчик и подолгу созерцал реликвию – это чудо, воплощенное в жизнь с искусством ныне забытым.

Славно было вернуться в Англию. Ни разу за последние трое суток не дохнуло на Морриса злобой из сумерек его души; получалось, что и тревожился он напрасно. Над Риджентс-парком лежал невесомый туман, мартовский вечер был мягок, чуть брызгал дождик. Консультация была назначена на следующее утро; договорившись с доктором Ангусом, Моррис позвонил в больницу и сообщил, что вернулся и намерен без отлагательств приступить к работе. Ужинал он в прекрасном расположении духа, болтал со своим камердинером и даже дал ему взглянуть на бесценные позвонки, объяснив, что реликвия эта – часть мумии, которую он, Моррис, видел распеленатой; упомянул он и о своем плане прочесть лекцию. Чемоданчик он взял с собой в спальню. Кровать показалась особенно удобной после корабельной койки; через открытое окно было слышно, как шуршит в листве лондонский дождь.

Камердинер Морриса занимал комнату, смежную с хозяйской спальней. Незадолго до зари он был разбужен отчаянными воплями. После нечленораздельных звуков прозвучали слова, произносимые столь хорошо знакомым голосом:

– На помощь! Помогите! О боже, боже, боже!

И снова – дикий вопль на одной ноте.

Камердинер ринулся к хозяину, щелкнул выключателем. Вопли смолкли; теперь слышалось невнятное бормотание, и шло оно от кровати, ибо над нею склонилась огромная обезьяна, ибо она была чем-то очень занята. Вдруг одной ручищей обезьяна схватила тело хозяина за шею, а другой – за бедра и принялась вертеть его и ломать, будто сухой прут. Далее обезьяна сорвала замок с чемоданчика, который помещался на столе возле кровати. С неким белым светящимся предметом в окровавленных пальцах, волоча ноги, обезьяна прошаркала к окну и исчезла.

Врач приехал через полчаса – но было слишком поздно. Из головы Хью Морриса обезьяна вырвала целые клочья волос вместе с кожей, выцарапала глаза из орбит и выкрутила большой палец правой руки; вдобавок она сломала несчастному позвоночник в области поясницы.

До сих пор нет ни единой улики, которая могла бы пролить хоть толику света на эту трагедию. Из окрестных зоопарков (равно как и из других мест, насколько известно) не сбегали крупные обезьяны, и никому не встречались жуткие чужаки. Камердинер Морриса видел чудовище мельком; во время допроса он дал описание обезьяны, однако с его слов не удалось даже определить, к какому виду приматов она принадлежит. Еще загадочнее продолжение этой истории. По завершении сезона раскопок Мэдден вернулся в Англию и напрямик спросил Моррисова камердинера, что именно показывал ему хозяин вечером перед своей гибелью, что конкретно забрал он у мумии, которую видел распеленатой. Камердинер дал исчерпывающий ответ. Когда наступила осень, Мэдден вновь отправился в Египет, чтобы продолжить раскопки близ деревни Гурна. Он извлек футляр с останками Апен-ары, открыл его – и что же? Поясничные позвонки были в полной сохранности. Один из них охватывала серебряная клемма – уникальное достижение в области хирургии, как утверждал Моррис.