Пять лет – а именно столько длился уже этот брак, до сих пор бездетный, – Нелли Мостин провела в оковах мужниных надуманных недугов и его же литературной деятельности. В последние три года Кристофер усердно готовил к печати жизнеописание и полное собрание стихотворений самого мутного из поэтов елизаветинской эпохи – мало известного и еще менее читаемого Фрэнсиса Холдера. От Нелли требовалось каждое утро изо дня в день просиживать с мужем в его кабинете, корпеть над справочниками, перебелять его каракули и писать под его диктовку, вставая с места в определенные часы, чтобы принести Кристоферу тоник, или аспирин, или стакан горячей воды. После полудня Нелли сопровождала мужа на прогулке в автомобиле, причем занятие это было для нее почти столь же напряженным, как утренние дела, ведь она регулировала уровень стекол в окнах (одно – приподнять на дюйм, другое – на дюйм опустить); она же передавала распоряжения шоферу (ехать не так быстро или прибавить скорости самую чуточку); еще она то расстегивала, то вновь застегивала Кристоферу воротник пальто и перемещала под его пледом грелку. Изредка, если день выпадал не слишком жаркий и не слишком холодный, Кристофер был не прочь пройти с полмили пешочком; тогда Нелли следовала за ним с шерстяным шарфом наготове, ибо в любую секунду ветер мог принести сырость, а солнце – скрыться за облаками. Вернувшись к автомобилю, Кристофер обыкновенно изрекал: «Что ж, знатный променадец мы совершили, Лапусенька»; потом он задремывал, разморенный, и крупная его голова моталась на шее, морщинистой, как у ощипанного цыпленка. Или же Кристоферу вздумывалось приласкать Нелли; его нежности были ровно такие же, какие престарелая дама расточает своей комнатной собачке, а именно, сводились к поглаживаниям, потискиваниям и похлопываниям, сопровождаемым «лапусеньками» и прочим сюсюканьем. Молодость и живость Нелли тонизировали Кристофера; после сеанса ласки он рвался домой, чтобы продолжить работу над книгой.

По такому сценарию развивался и тот бесподобный весенний день, когда супруги Мостин ехали мимо рощиц, пестревших примулами и анемонами; когда Нелли не раз и не два пришлось использовать переговорную трубку, чтобы велеть шоферу прибавить скорости «вот буквально на столечко» – ибо Кристоферу нужны были два полных часа на диктовку, которой он занимался после чая и до семи вечера, перед тем как позволить себе тридцатиминутный отдых. Если Кристофер засыпал, Нелли предписывалось выждать пять минут и затем разбудить его.

– Нынче вечером, Лапусенька, – заговорил Кристофер, – тебя, возможно, ждет… впрочем, не знаю, обещать ничего не могу – ждет небольшенький сюрпризец. О! Прикрой окно, будь добра – весенняя погода так обманчива. Да скорее же, Неллюшонок – ужасно дует!.. Так о чем я? А, о сюрпризце. Воображаю, как ты обрадуешься, когда узнаешь. Но пока ни слова более; и не провоцируй меня, даже не пытайся, маленькая моя плутовка!

Рощицы с их весенним кипением остались позади; автомобиль полз вверх по склону холма к деревне Поул-Стрит, которая, будто на полочке, лежала на плоской возвышенности. Пара дюжин лавчонок на въезде; далее хороводом по окружности лужайки – дома из кирпича. Лужайку эту – сущий оазис – разбили во дни далекой старины, чуждой прижимистости; о, тогда не надо было столь дорого платить за землю, за саму идею свободного пространства, предназначенного для отдохновения!.. Автомобиль подрулил к особняку, который стоял дальше всех от дороги, рядом с церковью. Кладбище тянулось до низенькой стены, что огораживала сад при особняке. По другую сторону, почти сразу за кладбищем, начинались рощицы, через которые нынче проехали супруги Мостин. Чай был готов; но Кристофер (на коленях – плед, на пледе – рукопись) начал диктовать Нелли сразу по возвращении. Они работали в его кабинете за большим столом со стопками книг; возле камина стояло кресло-качалка – в нем Кристофер обыкновенно сидел, пока Нелли зачитывала ему вслух готовую главу. Теперь же во время диктовки ровный поток его слов то и дело останавливался – это значило, что Кристофер прихлебывает горячую воду.

Нелли писала, не вникая в смысл; она давно уже привыкла водить ручкой по бумаге, аккуратно фиксируя каждое мужнино слово, и одновременно давать полную свободу мыслям. Нынче мысли были взбудоражены ощущением весны; они танцевали вместе с нарциссами, лишь изредка возвращаясь в кабинет, чтобы проконтролировать руку Нелли. В ее крови клокочет апрель – а она день за днем (о, сколько уже минуло этих дней!) торчит в четырех стенах, за пустопорожним занятием. Где же ее собственная доля, где ее права на весну, на столь быстротечную молодость? Их дом настолько безрадостен, что сюда не заглядывают даже соседи (кроме одного человека). Потому что, видите ли, Кристоферу после утренних трудов претит сама мысль о госте за обедом. Гость может засидеться, чем неоправданно урежет часы, отведенные на автомобильную прогулку. После чая снова запланирована работа, ну а вечером Кристоферовой энергии едва хватает на то, чтобы в тишине употребить весьма умеренный ужин да еще немного почитать на сон грядущий. Не может он пользоваться и чужим гостеприимством, если заведомо не ответит на него; вдобавок хозяйка, не зная о плачевном состоянии его пищеварительной системы, того и гляди накроет стол, на котором в каждом из многочисленных кушаний будет таиться яд. Что до Нелли, ей, разумеется, не пристало одной, без супруга, расхаживать по гостям. Обида, досада и тоска давно вызревали в Нелли, и напиток грозил выйти смертоносным; но сегодня брожение было ускорено духом весны.

Нетрудно догадаться, кем же был тот единственный человек, который из внешнего мира регулярно вступал в обиталище отшельников. Не кто иной, как доктор Бернард Ивз наносил визит раз в неделю, дабы убедиться, что новые тревожные симптомы не возникли, а также одобрить дальнейшее соблюдение назначенной им диеты либо внести в нее изменения. Вдобавок доктор Ивз приходил по вызову и в промежутках между обязательными визитами, чтобы развеять страх при внезапных недомоганиях Кристофера Мостина. Доктор Бернард Ивз был молод, поселился в этих местах недавно; Кристофер очень высоко ценил его профессиональные качества. Доктора Ивза отличали оптимизм и смешинки в глазах; глаза эти делались серьезными, когда доктор выстукивал грудную клетку пациента или надавливал ему на живот, и прояснялись вновь, когда он объявлял, что в целом пациент практически здоров. После осмотра доктор расспрашивал Нелли и давал ей указания на следующую неделю. До сих пор ни он, ни она ни единым словом не выказали личной склонности, хотя оба знали: пламя в их сердцах разгорается.

От этих мыслей Нелли заставила себя вернуться к работе. Напротив сидел ее муж в бархатном наплешнике, какой ученые носят в домашней обстановке, и теребил свою жиденькую, седеющую бурую бороденку. Кристоферу не исполнилось еще и пятидесяти, но выглядел он стариком; рот у него провалился, как у человека совсем дряхлого, глаза с их блуждающим взглядом были мутны и водянисты, кожа на кистях рук – морщиниста. Нелли, которую еще не отпустили мысли, навеянные апрелем, увидела мужа как бы впервые – и содрогнулась от ужаса и отвращения…

Кристофер имел привычку раскладывать листы бумаги со своими записями на столике возле дубового кресла. На них он строил диктовку – и рвал каждый отслуживший ему лист. Оставался последний; Кристофер уже собрался порвать и его.

– Для меня, – произнес он, – достаточной наградой будет сознание, что я спас от забвения поэта, который, несмотря на его несовершенства, должен считаться одним из самых сладкоголосых певцов второго ряда в хоре, исполняющем английский напев.

Нелли записала эту фразу и приготовилась предать бумаге следующую. И вдруг до нее дошло.

– О, Кристофер! Я догадалась, о каком сюрпризе ты говорил: книга завершена.

Он поднялся, издал удовлетворенный смешок и протянул руку для снисходительной ласки.

– Умница Нелли! Разве это не чудесно? Разве думал я, три года назад берясь за этот фундаментальный труд, что у меня хватит сил закончить его? Завтра мы с моим Неллюшоночком устроим праздник – ну а потом опять возьмемся за кропотливое наше дело. Тебе, маленькая лентяйка, придется поднапрячь горлышко – ты прочтешь весь текст вслух, с самого начала, чтобы я внес коррективы, касающиеся благозвучности. Лишь после этого рукопись отправится в издательство. Дай-ка Кристофер сделает чмок-чмок своему Неллёночку за его догадливость. Какая сообразительная Лапусенька – я просто диву даюсь!

Чтение вслух готовой рукописи началось, как и было запланировано, после единственного дня отдыха. Кристофер находил, что слушать менее утомительно, чем диктовать, поэтому к обычным рабочим часам добавил еще и часы после ужина. Никогда в работе не бывало такого прогресса, покуда однажды вечером прогресс не остановился. Кристофера постигла острая боль, утишить которую горячая вода оказалась бессильна. Послали за доктором Ивзом. После рентгена, им назначенного, стало очевидно, что у пациента злокачественная опухоль, об оперировании которой и речи быть не может.

Однажды утром, шесть месяцев спустя, Бернард Ивз осмотрел больного (он теперь делал это ежедневно) и дал отчет Нелли.

– Ему почти не больно, – сказал доктор Ивз, – поскольку он пребывает в полубессознательном состоянии. Я сравнил бы такое состояние с тревожным сном. Что меня удивляет, так это его живучесть. Несколько месяцев назад я почти не сомневался, что он не переживет нынешнего лета.

Лицо Нелли походило на маску. Вот уже много недель, как черты сковала напряженность.

– Чего мне ждать? – выдавила Нелли.

– Не знаю. Беречь его от сильных болей – вот и все, что в моих силах. Надежды на выздоровление нет, но я потрясен его стойкостью.

Внезапно маска упала; дрожа и трепеща, Нелли заговорила:

– Бернард, я так больше не могу. Я постоянно в этом кошмаре, и под его бременем что-то во мне рушится. Он глядит глазами мертвеца, который почему-то жив. Ты говоришь, это чудо, что он до сих пор не умер. Но разве не может произойти другое чудо – разве не может он выздороветь? Я не выдержу еще нескольких лет этого ужаса.

– Нелли, родная, о выздоровлении не может быть и речи, – отвечал Бернард. – Поверь профессионалу. Конечно, мы надеемся, что скоро все закончится: так будет лучше и ему, и тебе, и мне.

Нелли качнула головой: слова Бернарда не дали ей утешения.

– Иногда мне кажется, что он знает, насколько он мне отвратителен, – произнесла она. – И знает, почему я так жду его смерти. Ты замечал, как он смотрит: на меня, затем на тебя, затем снова на меня? Говорят, на грани между жизнью и смертью истончается вуаль, которая скрывает факты от людей, пока они в добром здравии, и они начинают прозревать вещи духовного характера. Я почти уверена, что ему все известно.

Бернард сверкнул глазами.

– Успокойся, Нелли! Что за чепуха! Для тебя, разумеется, это огромное напряжение, но ты вполне можешь держать себя в руках; нет, ты просто должна держать себя в руках. Неплохо бы тебе уехать, пока все не закончится; увы, это невозможно. Помни, что сознание твоего мужа затуманено; когда он бросает на тебя, а затем на меня эти свои долгие взгляды, он подобен полусонному человеку, который видит силуэты возле своей постели. Для него они не более, чем для нас – персонажи сновидений. Да и вообще, откуда бы ему знать? Нет, это исключено.

В тот день после обеда медсестра, приставленная к Кристоферу, была отпущена на два часа. Вместо нее при муже осталась сама Нелли; она то садилась возле кровати больного, то переходила в гардеробную, смежную с его спальней. Обычно Кристофер пребывал в оцепенении – это действовали лекарства. Нелли знала от Бернарда, что, если больной начнет метаться или выкажет иные признаки сильной боли, нужно дать ему порцию снотворного на основе опиума. Пузырек с этим снадобьем помещался тут же, на столике. И вот Кристофер принялся что-то бормотать, попытался повернуться в постели, и его жена шагнула к столику. В пузырьке было снадобья на три приема, но Нелли вылила в стакан все до капли и дала мужу. Через несколько минут он затих, а примерно через полчаса Нелли велела прислуге позвонить доктору Ивзу и попросить его прийти как можно скорее. Еще через десять минут доктор Ивз был рядом с Нелли.

Она указала на пустой пузырек и произнесла:

– Бернард, я дала ему три дозы сразу.

Он уставился на нее, не веря ушам.

– Это правда, – сказала Нелли.

Бернард ринулся в свою операционную, которая находилась в сотне ярдов от дома Мостинов. Там Бернард не только оперировал, но и готовил лекарства. Он примчался назад, неся некое приспособление и отдельно от него – флакон. Усилия его по возвращению к жизни пациента оказались тщетны, и к тому времени, как пришла медсестра, Кристофер Мостин был мертв, а снотворного в пузырьке было, как и днем, ровно три дозы.

– Больного постиг коллапс, – сообщил медсестре доктор Ивз. – Впрочем, уже много дней я ждал этого.

Похороны были позади. Нелли вошла в дом с ощущением, что сгинул последний черный полукруг на солнечном диске. Затмение, которое продолжалось годами, наконец-то завершилось, жалюзи ее судьбы подняты, и в окна льется полуденный свет. Ни намека на раскаяние или сожаление не гнездилось в ее душе. Кристофер все равно был обречен, Нелли всего-навсего избавила его от прозябания на опиуме, которое могло затянуться еще на многие дни. С Бернардом она не виделась с похорон: почти в тот самый час, на который они были назначены, Бернарду сообщили о серьезной болезни его матушки, и он срочно уехал. Вестей Нелли от него пока не получала, но не беспокоилась: вполне естественно, что Бернард ей не пишет – так и должно быть. Бернарду все известно, он быстро сориентировался, наполнил пузырек до нужного, запомнившегося медсестре уровня – значит, принял и одобрил поступок Нелли. До отъезда он успел написать заключение о смерти, причиной назвал тяжелую болезнь, которая спровоцировала сердечный приступ. Когда Бернард вернется, с прошлым будет покончено. Разумеется, они выждут несколько месяцев, может, даже целый год, и лишь затем поженятся, рассуждала Нелли.

День клонился к вечеру. Стало зябко, порывами налетал дождь, барабанил в окна. Если не считать этой дроби, в доме было тихо. Ни единый, даже приглушенный звук не доносился из спальни, расположенной как раз над гостиной, где сидела Нелли. Еще недавно в этот час послышались бы шаги на лестнице – медсестра спустилась бы, чтобы сообщить Нелли о состоянии больного. Обычно ближе к вечеру Кристофер делался беспокоен и звал к себе жену, а когда она являлась, лежал неподвижно, вытаращив глаза. Бернард говорил, что Кристофер ее толком и не видит; а там как знать… В любом случае Нелли чувствовала великое облегчение. Вот она у себя дома, спокойно сидит, застрахованная от выполнения так называемого долга (до чего же он отвратителен!); слушает стук дождевых капель по темнеющим окнам и гудение огня в камине.

Вдруг до нее долетели звуки электрического звонка – и сердце затрепетало, ведь это мог приехать Бернард. Горничная прошла коридором, но вместо того, чтобы свернуть к парадной двери, проследовала в кабинет Кристофера. Через некоторое время горничная двинулась обратно.

Дверь отворилась.

– Что это был за звонок? – спросила Нелли. – Не в парадную ли дверь?

– Нет, мэм. Это из кабинета звонили, – отвечала горничная. – Я думала, вы там и зовете меня.

– Вы ослышались. Проверьте, не ждет ли кто у парадной двери.

Горничная ушла и не вернулась – значит, под дверью никого не было. Нелли встала и направилась к кабинету. За окнами почти совсем стемнело. Когда Нелли щелкнула выключателем, ей послышался скрип дубового кресла-качалки, в котором Кристофер провел столь много утренних часов над своими записями. Нелли взглянула на кресло. Оно чуть колебалось, как если бы с него только что поднялся человек.

На мгновение Нелли застыла, не в силах шевельнуться, расширив глаза. Это столь знакомое качание возымело кошмарный эффект, ибо Нелли предстал Кристофер. Если бы он и впрямь находился в кабинете, если бы приподнялся с кресла, чтобы достать с полки книгу, то и тогда не показался бы Нелли более реальным. Опомнившись, она покосилась по сторонам, почти готовая увидеть мужа или услышать его голос. Но в кабинете никого не было, только поблескивал полировкой просторный письменный стол да лежали на промокательной бумаге гранки новой книги, доставленные пару недель назад, когда Кристоферу было уже не до них.

Кресло-качалка угомонилось, однако шок никуда не делся, и Нелли, решительно настроенная унять расшалившиеся нервы, прошлась несколько раз по кабинету, приблизилась к окну и выглянула. Дождь перестал; зловещий багровый всплеск на западной стороне небосклона говорил о том, что солнце уже село. Непосредственно за садовой оградой было кладбище с рядами надгробий, и совсем рядом дыбился холмик, обозначая самую свежую могилу. Вечернее освещение производило странный эффект: темная свежеподнятая из глубин земля казалась не возвышением, а, наоборот, прорехой в травяном покрове – словно могилу выкопали, а тело туда не положили. Нелли опустила жалюзи, задернула штору и вышла, заперев дверь.

Смятение улеглось; Нелли была настроена на спокойный вечер. Завтра – неважно, ясно будет или дождливо, – она предпримет долгую прогулку по холмам, а к вечеру, глядишь, Бернард приедет или хотя бы пришлет весточку. Вернувшись, он непременно даст о себе знать и поужинает с Нелли; он должен это сделать. Она расскажет ему о кресле-качалке; он рассмеется, фантазеркой ее назовет… Бацилла страха все еще гнездилась в ее душе; Нелли необходимо было, чтобы ее убедили: это обман зрения, или же она просто наступила на расшатанную половицу, вот кресло и стало раскачиваться… Нелли немножко подремала, немножко почитала, наслаждаясь уверенностью, что ее не вызовут к больному. Горничную она отпустила спать. К одиннадцати вечера стало клонить в сон и ее саму. Нелли двинулась по коридору к лестнице, попутно щелкая выключателями; дошла до кабинета Кристофера, остановилась.

Бацилла страха, кажется, вздумала размножаться; Нелли сейчас уничтожит весь выводок. И вот, собрав все свое мужество, она отперла дверь и шагнула в кабинет. Теперь не было нужды включать электричество, ибо настольная лампа под зеленым абажуром лила свет, а на столе, прямо в кругу этого света, лежали гранки Кристоферовой книги. Что до кресла, оно опять раскачивалось, как если бы невидимка, в нем сидевший, поднялся навстречу Нелли. Пока она стояла, чувствуя, как леденеют от испарины ладони, призрачный свет погас, и через некоторое время Нелли поймала себя на том, что таращится в черноту. Но в этой черноте что-то шевелилось: Нелли слышала шаги, приглушаемые ковром. Некто ходил по кабинету, то и дело останавливаясь.

Назавтра Нелли открыла глаза навстречу лучезарному, морозному октябрьскому утру; лучше того – она проснулась совершенно безразличная к событию, которое накануне вызвало в ней нервическую дрожь. Подумаешь, дух Кристофера, а может, его астральный двойник, оставил оболочку, подверженную распаду, и обосновался в кабинете – там, где проходили земные труды усопшего! Какое Нелли дело до этого, коль скоро дух не может причинить ей вреда? Кристофер – вот кто связывал ее, выпивал жизненные соки, которые играли и искрились в ней; но теперь она свободна. Утром Нелли нужно было сделать кое-какие распоряжения, но пообедала она рано и сразу же вышла из дому. О нет, она отправилась не на один из этих пятнадцатиминутных «знатных променадцев» в стиле Кристофера; она планировала всласть полазать по холмам, продуваемым ветрами. Час за часом Нелли пила чистейшее вино солнца и простора и вернулась не прежде, чем начало смеркаться. Она миновала лужайку, вступила в дом – и сразу почуяла: ее поджидают. Бодрый, веселый настрой начал улетучиваться. В холле на столе нашлись письма, но того единственного, которое жаждала увидеть Нелли, среди них не было.

Зато сущность, явившая себя накануне в Кристоферовом кабинете, расползлась по всему дому, как промозглый туман. Нелли пошла наверх переодеться, а когда спускалась обратно, заметила, что дверь спальни, в которой умер Кристофер, стоит открытая. Кто мог войти в спальню… или же из спальни кто-то вышел? Нелли заглянула в дверь. Полная темнота, однако от кровати доносятся стоны и бормотание, правда, едва слышные. Нелли включила свет: никогошеньки. Только на прикроватном столике стоял пузырек – тот самый, с тремя дозами снотворного. А ведь Нелли твердо помнила, что и он, и прочие предметы, необходимые больному, были унесены. Теперь она приблизилась к столику, намереваясь вновь убрать пузырек, но страха превозмочь не смогла. Пузырек так и остался на столике.

Внизу горничная уже накрывала на стол к пятичасовому чаю. Нелли сразу заметила, какое у нее бледное, какое перепуганное лицо.

– В чем дело, Мэри? – спросила Нелли. – Что-то… что-то не так?

Губы Мэри задрожали, когда она подняла взгляд.

– Вовсе нет, мэм.

Нелли была хорошей хозяйкой. Дружелюбная со всеми слугами, она пользовалась их доверием.

– Не таитесь, Мэри, – ласково заговорила Нелли. – Вы чем-то огорчены. Поделитесь со мной.

– Я тут прибиралась с полчаса назад, мэм, – заговорила Мэри. – Слышу, в комнате у хозяина кто-то вроде как ходит. Я подумала, это вы – через садовую калитку вернулись. А потом решила сама поглядеть.

У Нелли вырвался вздох облегчения.

– Понятно! Значит, это вы оставили дверь открытой, Мэри.

– То-то и оно, что нет, мэм. Дверь была открыта, а я как раз ее закрыла.

С тем Мэри удалилась на половину прислуги, и снова дом накрыла тишина. Посидев еще в одиночестве, Нелли наконец встала и пошла в мужнин кабинет. Ей необходимо было войти туда – именно потому, что такая перспектива страшила ее. Страх сам по себе являлся той силой, которая гнала Нелли. И вот она отперла дверь. Как и в первый раз, щелкать выключателем не понадобилось – настольная лампа возле кресла-качалки излучала свет, а в кресле с гранками в руке сидел Кристофер. Он обернулся, когда Нелли вошла, и от этого кресло пришло в движение… В следующий миг Нелли поймала себя на том, что таращит глаза в черноту.

Она шагнула из кабинета, закрыла дверь, прислонилась к стене. Взять себя в руки, не отдаться на милость этой волны ужаса, ледяного, словно арктические моря; волны, которая захлестнула ее! Кристофер ведь остался в кабинете – так почему он здесь, в ярко освещенном коридоре, рядом с нею? В разгар борьбы с кошмарным, хотя и мнимым, его присутствием Нелли услыхала звон колокольчика. Неужели Кристофер зовет ее к себе для вычитки гранок? Прочь отсюда; скорее в гостиную! Нелли уже сидела в кресле, когда к дверям гостиной приблизились шаги, и рука легла на дверную ручку. В страхе Нелли вжалась в спинку кресла.

– Нет, не входи! Я этого не вынесу! – пролепетала она.

Дверь отворилась. На пороге стоял Бернард.

Нелли бросилась к нему, распахнув объятия.

– Бернард, ты вернулся! Наконец-то ты вернулся! – повторяла Нелли. – Как я тосковала по тебе! Как мне было страшно! Ничего: все уже позади, ведь ты со мной. Только я не могу оставаться в этом до…

Нелли подняла глаза, и голос ее погас.

– Что? Что такое? – спросила она, помедлив.

Впрочем, она уже поняла. Бернард хотел заговорить – ему это не удалось. Бернард протянул к ней руки – и отдернул их. Нелли смотрела на него, неожиданно для себя отстраненная, бесстрастная.

– Я тебя выручу, Бернард, – произнесла она. – Ты пришел сказать, что больше не можешь быть со мной, потому что я его убила.

Нелли попятилась к чайному столику, но в эту секунду страх, утихший было при появлении Бернарда, и ее к нему любовь нахлынули с новой силой.

– Ты не можешь бросить меня! Ты сам знаешь, Бернард: я совершила акт милосердия. И потом, мы любим друг друга… Но это не все: Кристофер вернулся; он здесь, в доме. Вчера вечером он сидел у себя в кабинете, хоть и невидимый; лампа горела, и кресло покачивалось. – Голос Нелли зазвенел. – А сегодня после обеда он был в той комнате, в которой умер. Как раз перед твоим приходом я видела его воочию. Он овладевает мною, Бернард; тиски все крепче, и ты один можешь их разжать. Он знает про нас и пытается нас разлучить, чтобы я снова стала его собственностью, чтобы принадлежала ему без остатка. Только я не ему принадлежу, а тебе. Поэтому ты должен спасти меня. Если мы будем вместе, он между нами не встрянет. Нельзя, чтобы он…

Нелли давно уже говорила истерично-высоким тоном; и вдруг ее голос вновь погас, так что последние слова она прошептала еле слышно. Взгляд был направлен не на Бернарда; напряженно, неотрывно Нелли смотрела на некий объект между нею и ее возлюбленным. Бернард стал смотреть туда же и увидел то, что видела Нелли.

Там, между ними, извивался, клубился сероватый туман; вот он загустел, вот принял форму мужской фигуры. Далее обозначились черты лица. Призрак имел подслеповатые водянистые глаза и жидкую бороденку, лысый его череп был прикрыт черной бархатной ермолкой. Еще мгновение назад прозрачный, он сделался плотным. Рот его задергался, губы зашлепали, как если бы он пытался заговорить, а руки простерлись, словно он не желал, чтобы Нелли и Бернард сошлись вместе. Еще секунда – и плотность фигуры уменьшилась, сгустки тумана, из которых был соткан призрак, истончились, а там и вовсе пропали. Двое оставшихся в комнате людей с бледными, словно отбеленными ужасом лицами, беспомощно глядели друг на друга. В глазах каждого можно было прочесть чудовищный ответ.

Часа два спустя Мэри вошла к хозяйке доложить, что ужин готов. Хозяйка как будто спала в кресле у камина. Подле нее на столике стоял пустой пузырек – тот самый, в котором недавно содержались три дозы снотворного.