В свои пятьдесят Эдмунд Фарадей жил припеваючи, ибо имел все, к чему лежала его душа, – притом в изобилии. Среди основных поводов для довольства судьбой первенство принадлежало цветущему здоровью; докторишки, прикидывал Фарадей, перебивались бы грошами, если бы всем вокруг повезло со здоровьем так, как ему. И Фарадей усердно наслаждался своим везением – порой даже слишком усердно: ел что хотел, разнообразные спиртные напитки вливал в себя изрядными (хотя и не чрезмерными) порциями и не отказывал себе в приятной малости – намекать на устойчивость к любым нежелательным последствиям своих застольных упражнений. Едва ли кто из знакомых Фарадея не слыхал про его обыкновение каждое утро принимать холодную ванну и делать у распахнутого окна десятиминутную гимнастику, вследствие коих процедур Фарадей завтракал с отменным аппетитом. Гораздо меньше он афишировал свое легкое презрение к тем, кому приходилось беречься. Презрение никогда не принимало открытую форму: напротив, на словах Фарадей добродушно сочувствовал джентльменам, которые, будучи лет на десять его моложе, находили благоразумным избегать разных излишеств.

– Не жизнь, а прозябание у вас, дружище, – говаривал Фарадей. – А впрочем, в мудрости вам не откажешь.

В дополнение к физическим преимуществам Фарадей свободно распоряжался весьма внушительными доходами, которые приносили ему акции надежнейшей компании – продавца товаров повседневного спроса, им самим основанной и им же руководимой (он председательствовал в совете директоров). Эти доходы вкупе со сбережениями позволяли ему жить в свое удовольствие. Фарадей имел дом неподалеку от Аскота, где проводил уикенды (с вечера пятницы по понедельник) за игрой в гольф; еще один дом был у него на Массингтон-сквер, рядом с конторой. Иными словами, у Фарадея были все основания без страха ждать перемещения на равнину жизни, по которой крепкие телом мужчины бодро шагают еще не год и не два после того, как им стукнет семьдесят. В Лондоне Фарадей имел обыкновение проводить вечерами пару часов за бриджем; затем он покидал свой клуб и отправлялся домой, где для него, никогда не бывшего женатым, вела хозяйство незамужняя сестра. Словом, с пробуждения и до ночи Фарадей был сосредоточен на том, чтобы доставить себе максимум удовольствия.

Алиса Фарадей – конечно, в пределах своей сферы – представляла собой один из ключей к столь завидному образу жизни, ибо на ней лежали все домашние дела. Брат не томил себя обществом сестры; завтракал он в одиночестве, а с Алисой имел краткий разговор, уже когда спускался из своей комнаты, чтобы отбыть в контору. Тогда Фарадей сообщал Алисе, ждать ли к вечерней трапезе его приятелей, или он будет ужинать вне дома. Алиса делала распоряжения кухарке, обзванивала лавочников и обходила комнаты, проверяя, всюду ли царит идеальный порядок. Вечера они с братом также крайне редко проводили вместе: Эдмунд ужинал в клубе или в гостях, оставляя Алису одну коротать время, либо к нему являлись трое или семеро друзей – столько, чтобы составились две или четыре пары для бриджа. Алису никогда не звали. В карты она играть не умела, была туговата на ухо, замкнута и уж точно не могла послужить украшением гостиной. Воистину, пусть лучше заявляет о себе восхитительными кушаньями! В доме близ Аскота Алиса исполняла ту же роль – каждую пятницу утром она садилась в поезд, чтобы к тому времени, как приедет на автомобиле Эдмунд, для него все уже было готово.

Случалось, Эдмунд Фарадей задавался вопросом: а не лучше ли ему жениться? Алисе он предоставит скромный дом в распоряжение, выделит небольшую сумму на жизнь, ибо, даром что он редко проводит с ней время, его поташнивает от одной мысли о том, что сестра – здесь, под боком. Нет, возражал себе Фарадей, жениться – дело рискованное, особенно для человека его лет; человека, который столь долго избегал брачных уз. Вдруг попадется жена-своевольница; вдруг идея о том, что она для того только и живет на свете, чтобы ублажать его, Эдмунда Фарадея, окажется выше ее разумения – а между тем Алиса давно затвердила эту истину? И как насчет прислуги, продолжал прикидывать Фарадей, имея в виду, конечно, прислугу вышколенную, такую, как у него в доме; разве не заменит она Алису, которую он тогда отошлет с глаз долой? Вне всякого сомнения, ему будет куда свободнее, если не придется терпеть сестру под своим кровом. И опять находились доводы против: кухарка возьмет да и уволится, а горничная разленится; вдобавок кто-то должен разбирать счета. Наконец, прислуге надо платить, а меню придется продумывать самому. Сейчас этим занимается Алиса, и единственная забота Фарадея – ежемесячно выписывать ей чек, вслух не одобряя итоговую сумму. Остаются, правда, вечера в обществе этой полуглухой, неухоженной, костлявой старой девы, рядом с которой теряется вся прелесть трапезы; но ведь Фарадей ужинает с Алисой крайне редко и всегда потом удаляется в свое логово, где пару часов читает или разгадывает кроссворд – вполне сносное времяпровождение. Чем занимается сестра, неизвестно, да и не интересно; главное, чтобы она ему не навязывалась. Наверное, читает эти свои мрачные книжки про подсознание да магическую силу; тоже нашла хобби. Сам Фарадей в подсознание не верил: с него и сознания было довольно, в каковом сознании Алисе он отвел минимум места. Скрытная, отталкивающая женщина; удивительно, что он, всегда безупречный с виду, пышущий здоровьем, с нею одной крови.

Образ жизни, максимально удобный для Фарадея, Алисе был навязан. Пока не умер их с Эдмундом отец, Алиса жила с ним и вела дом, и как же туго ей пришлось! Отцу под старость взбрело играть на бирже, он просадил целое состояние и в последние пять лет полностью зависел от своего сына. Эдмунд снимал для отца и сестры обшарпанную квартирку неподалеку от Массингтон-сквер, буквально за углом. Старика постиг удар, оставив его частично парализованным; с тех пор Эдмунд буквально от сердца отрывал каждое пенни из годового содержания в сотню-другую фунтов, назначенного им отцу. Он вообще всегда брезговал недужными и немощными. В то же время он не мог не восхищаться домовитостью и экономностью Алисы – сестра умудрилась окружить старика комфортом даже на эти жалкие гроши. Она, например, купила ему с рук инвалидную коляску, облезлую и засаленную от долгого пользования, и в теплые дни вывозила отца в садик на Массингтон-сквер, катала по дорожкам или читала ему вслух. Определенно, Алиса умела распоряжаться деньгами. Потом старик умер; Алису надо было куда-то пристроить, и Фарадей обещал ей сто фунтов в год плюс кров и стол, если она станет экономкой в его доме. Отклони Алиса это щедрое предложение – сама бы о себе заботилась. Средств она не имела вовсе – а значит, не в ее власти было отказаться. Инвалидную коляску она взяла с собой; ее спрятали в сарае, что стоял за домом, в саду, – как знать, вдруг еще понадобится?

Эдмунд Фарадей отличался удивительной проницательностью, однако ему и в голову не приходило, что Алиса ухватилась за его предложение не только из страха перед нуждой. Была и причина психологического характера. Вот она: Алиса люто ненавидела Эдмунда и знала, что ненависть разгорается и растет, лишь когда брат рядом. Чтобы нянчить эту ненависть, оберегать ее и питать, требовалось быть при Эдмунде; иначе ненависти грозила смерть от переохлаждения. При звуке братниных шагов Алиса вся трепетала: вот сейчас он войдет. А уж совместные трапезы, редкие и унылые, во время которых Алиса прислуживала брату, не сводя с него глаз, были истинным пиршеством для ее бестелесной питомицы. Алиса не собиралась физически вредить Эдмунду, выпади даже такая возможность. Нет, она просто будет при нем, она не упустит мгновения, когда брата настигнет непредсказуемый рок – а он его настигнет непременно. Пусть мешкает – Алиса терпелива, и это именно она гарантирует беду одним только тем, что не позволяет простаивать динамо-машине своей ненависти. Ибо ничто не пропадает в этом мире – ни одно истинное чувство; раньше ли, позже ли оно материализуется. Вот почему, справившись с домашними делами, Алиса в одинокие свои часы обращала мысли к Эдмунду. Ее разум, подобно лучу прожектора, был направлен на брата; она штудировала книги о колдовстве и оккультных науках, где прямо или обиняками говорилось о силе такого сосредоточения. Древние ведьмы и колдуны, понятия не имея о глубинных причинах, наводили чары и читали заклинания, лепили из воска фигурки и выкручивали им ручки-ножки либо протыкали их иголками, чтобы жертву согнул недуг или истерзала боль. Все это детская игра, возня с символами, думала Алиса; истинная причина пагубных результатов – ненависть, сосредоточенная на враге; она-то всем и движет. И лучше пусть действует по-своему – не надо вмешиваться в процесс. И горячку пороть не надо. Терпение – и все получится. Ну, может, на ранних стадиях, когда неизбежная гибель еще не имеет четкой формы, можно эту форму наметить: страхи, допустим, подстегнуть, отчаяние подкормить – но не более. Только упорное ожидание, только сосредоточенность, только неугасимое черное пламя…

Нередки были минуты, когда Алиса чувствовала духовную связь с отцом – отец ведь тоже терпеть не мог сына. Когда он лежал, парализованный, лишенный дара речи, Алиса придумывала истории об Эдмунде ему на забаву. Вот Эдмунд разорен; вот уличен в грязных махинациях; вот хваленое здоровье подвело его – врачи диагностировали рак; а вот Эдмунд стал калекой. Всякий раз старые глаза вспыхивали; папочка весело кряхтел себе в бороду и подергивался от удовольствия. Но и после его смерти у Алисы сохранилось ощущение, что папа ее не покинул, ибо его дух всегда был рядом, и злость против Эдмунда ничуть в нем не ослабела. С этим духом Алиса вела мысленные беседы. Случалось, Эдмунд задерживался в конторе; минуты текли, он все не шел. Тогда у Алисы возникало ощущение, будто она, как раньше, сочиняет для отца истории. «А сейчас, папа, – мысленно говорила Алиса, – раздастся телефонный звонок; это позвонят из больницы, куда Эдмунда привезли после аварии». Правда, Алиса тут же обрывала себя: нельзя детализировать и тем более навязывать что-то конкретное силам, которые уже взяли Эдмунда в бурлящее свое кольцо. Пусть сейчас с братом все в порядке, пусть за последние месяцы его благосостояние возросло – нет сомнений, что рок найдет свою жертву, если Алиса будет терпелива. А требуется от нее всего только поддерживать в движении динамо-машину ненависти.

В доме своем Эдмунд Фарадей поселился совсем недавно. Между ним и прежним жилищем Фарадея, все на той же Массингтон-сквер, было двенадцать особняков. Но Фарадею всегда хотелось заполучить именно этот – более просторный и с внушительным садом, где лужайку и цветник окружала высокая кирпичная стена. Арендаторов на прежний дом не находилось, и Фарадей страдал, ежедневно созерцая табличку с предложением аренды. Как это: недвижимость – и вдруг не приносит дохода! Однако в тот вечер, бодро шагая из конторы, Фарадей увидел мужской силуэт на балконе гостиной пустующего дома. Значит, кто-то заинтересовался, подумал он. Однако, едва Фарадей подошел поближе, неизвестный развернулся и скрылся в гостиной. Фарадей заметил, что он сильно хромает, опирается на трость и, отрывая от земли левую ногу, как бы выбрасывает вперед свой массивный торс. Вероятно, нога не сгибалась у него в суставе. Но Фарадею не было никакого дела до чужих увечий – он радовался, что на его недвижимость положили глаз. Назавтра с утра он пошел к агенту, который занимался вопросами аренды, с целью выяснить, кто справлялся о доме. Оказалось, агент об этом ничего не знает и ключей никому не давал.

– Да ведь вчера я сам видел человека на балконе, – возразил Фарадей. – Наверняка он выкрал ключи.

Однако ключи были на своем обычном месте, агент же пообещал немедленно проверить, заперт ли дом. По пути из конторы Фарадей не поленился вновь заглянуть к нему, но выяснил только, что в доме полный порядок, парадная дверь заперта, как и дверь черного хода и садовая калитка, и не обнаружено никаких признаков взлома.

Тем не менее инцидентишко этот засел у Фарадея в мозгу; вдобавок в течение недели Фарадей получил и несколько дополнительных напоминаний о нем. Так, однажды утром он увидел впереди себя хромого человека с тростью. Фарадей живо вспомнил про незнакомца, ведь комплекцией и походкой этот, на улице, очень сильно походил на того, на балконе. Фарадей ускорил шаги, но по тротуару спешила целая толпа, и хромоног успел свернуть в переулок и затеряться среди других пешеходов. Фарадею так не удалось рассмотреть его. В другой раз, приближаясь к своему особняку, он увидел хромонога на другой стороне площади, идущим, наоборот, прочь от Фарадеева дома. Фарадей решил изменить направление, обогнуть сад и встретиться с хромоногом лицом к лицу. Но, когда он добрался до места, хромонога уже не было. Фарадей оглядел улицу: определенно, он не упустил бы персонажа столь приметного! Сильная хромота, широкие плечи, дородное тело не дали бы ему раствориться в толпе. Кто он? Точно не владелец одного из особняков на Массингтон-сквер – иначе Фарадей встречал бы его прежде. И чем он занимался в его, Фарадея, запертом доме? И почему вдруг стал попадаться Фарадею чуть ли не каждый день? Иррациональная мысль поселилась в его мозгу: что этот назойливый, хоть и неуловимый незнакомец как-то связан с ним самим.

Назавтра Фарадей собирался в Аскот, а нынче был как раз один из тех редких вечеров, которые он проводил с сестрой. Аппетит у него улетучился, блюда казались дурно приготовленными; в довершение всего обычное молчание было нарушено, когда Алиса выдала, предварив свою речь блеющим смешком:

– Совсем забыла сказать тебе, Эдмунд: сегодня приходил один человек, тебя спрашивал, только не представился. Это насчет аренды дома. Я ему говорю: вам надо к агенту, тот всем занимается; и адрес назвала. Я правильно сделала?

Фарадей так и вскинулся.

– Каков он с виду?

– Да я не разглядела толком. Он в холле стоял спиной к окошку, когда я спустилась. Вижу: крупный такой мужчина, вроде тебя самого, только увечный. Хромает сильно, так на трость и наваливается.

– Когда он приходил?

– Да как раз перед тем, как ты вернулся.

– Что было потом?

– Только я ему про агента сказала, он сразу и ушел; а лица его я так и не увидела. Странно это. Я еще в окошко за ним следила; он площадь по кругу обогнул и с другого конца показался. И тут я слышу: ты возвращаешься.

Алиса, излагая все это, пристально смотрела на Эдмунда, и от нее не укрылась тревога на его лице.

– Ума не приложу, что за тип, – сказал Фарадей. – По твоему описанию он очень похож на того, который неделю назад стоял на балконе пустого дома. Агент клянется, что за ключами никто не приходил и что дом заперт. С тех пор я видел этого человека еще несколько раз – но всегда издали. Почему ты не спросила его имя? Почему адрес не узнала?

– Говорю же: мне это и в голову не пришло.

– Если он явится еще раз, не забудь, спроси. Ты поела? Тогда ступай к себе. Завтра утром поедешь в Аскот и проследишь, чтобы к вечеру всё подготовили для троих гостей. Они пробудут весь уикенд.

В субботу в прекрасном расположении духа Фарадей отправился в гольф-клуб. Причиной его настроения был крупный карточный выигрыш в пятницу вечером; Фарадей упивался собственными ловкостью и прозорливостью. Утро выдалось жаркое, солнце ослепительно сияло, но с востока, предвещая ливень, надвигались черные с медно-красной оторочкой тучи. Фарадей измаялся на короткой лунке, пока пара игроков впереди него шарила по песчаным ловушкам, которые обрамляли грин. Наконец мяч был найден; томясь в ожидании, Фарадей заметил, что на этих двоих смотрит, тяжело опираясь на трость, крупный мужчина. Когда он двинулся к гольфистам, стала очевидной его сильная хромота.

«Да ведь это мой незнакомец! – подумал Фарадей. – Теперь уж я его рассмотрю».

Однако к тому времени, как он сам оказался на грине, хромоног бесследно исчез. Фарадей не расстроился. Гольфисты ему знакомы; позже, в гостиной гольф-клуба, он спросит, кто их приятель. Тут хлынул ливень, краткий, но бурный; партнер Фарадея поспешил в раздевалку, чтобы сменить мокрую одежду на сухую. Сам Фарадей с презрением отнесся к такой предосторожности: он никогда не простужался и за всю жизнь не испытал ни одного приступа ревматизма. Пока его приятель переодевался, Фарадей подошел с расспросами к тем двум гольфистам. Оказалось, что они не только ничего не знали о хромоноге – они его даже не видели.

Странное дело, подумал Фарадей, выслушав своих приятелей, и бодрости в нем поубавилось.

Воскресное утро обещало сияющий день. Рано проснувшись, Фарадей вскочил с постели навстречу игристому свету; он хотел, прежде чем принимать ванну, прогуляться по саду, но пришлось ему хвататься за спинку стула – не то он бы упал. Почему-то левая нога подкосилась под ним, и острая боль пронзила тазобедренный сустав. Вот некстати, подумал Фарадей и пожалел, что вчера не сменил мокрое платье на сухое. С большим трудом он оделся и похромал вниз по лестнице.

Алиса составляла букет для украшения столовой.

– Эдмунд, что стряслось? – воскликнула она.

– Кажется, ревматизм дает о себе знать. Ничего – расхожусь.

Но «расходиться» оказалось не так-то просто. О гольфе и речи быть не могло, поэтому Фарадей весь день провел в садовом кресле, проклиная непривычную малоподвижность. Хромоног (по комплекции – почти копия его самого) скребся в подкорку настырным кротом.

Вернувшись в Лондон, Фарадей показался врачу с прекрасной репутацией. Узнав про холодные ванны, нерегламентированное употребление сокровищ винного погребка, а также чревоугодие, врач назначил Фарадею режим не столько строгий, сколько унизительный, ибо отныне Фарадей присоединялся к презренной армии осторожных.

– Умеренность, сэр! – вещал врач. – Исключите холодные ванны и портвейн, набросьте узду на свой достойный восхищения аппетит. Вам сейчас полезны небольшие физические нагрузки в течение недели, но в выходные избегайте даже их. Занимайтесь делами своей компании, встречайтесь с друзьями за карточным столом. Главное, помните об умеренности – и тогда вы скоро будете в полном порядке.

Следуя этому оскорбительному совету, Фарадей теперь из клуба ходил домой пешком, а если ужинал дома, то перед тем, как отправиться спать, делал пару кругов по Массингтон-сквер. Вопреки своему обыкновению, он не приглашал гостей несколько вечеров кряду, а накануне отъезда в Аскот вышел на прогулку в одиннадцать часов, терзаемый непривычно тревожными мыслями о будущем. Острой боли уже не было – ее удалось приглушить; но осталась боль тупая, ноющая, и она-то затрудняла движение. Наверняка, думал Фарадей, все, кто видит, как я, еще недавно такой неутомимый, припадаю на левую ногу, жалеют меня и в то же время презирают.

Вечер был пасмурный и безветренный, воздух дышал напряженностью – и она импонировала настроению Фарадея. Проклятое недомогание словно высосало из его жизни все приятности. Вдобавок Фарадей дрожал от внутренней уверенности, что хромота – только тень зловещего гостя, который неумолимо приближается. И, словно этого мало, всю неделю что-то странное творилось с Алисой. Она явно ждала некоего события – причем ожидание наполняло ее тайной радостью. Она наблюдала за братом, подмечала все мелочи, была начеку…

Фарадей как раз обходил площадь по второму кругу. Между ним и его домом лежала сотня ярдов мостовой; и этот участок пешеходной зоны, и шоссе были безлюдны. И вдруг, почти приблизившись к собственной парадной двери, Фарадей заметил мужскую фигуру, что двигалась к нему. Незнакомец хромал и опирался на трость. Всего неделю назад Фарадей хотел прямо взглянуть в лицо этому человеку, но теперь что-то в нем надломилось, и перспектива такой встречи наполнила его душу трепетом ужаса. Можно было, конечно, повернуть назад, однако еще сильнее, чем столкновение, страшила Фарадея мысль, что хромоног двинется за ним по пятам. Дюжину ярдов оставалось пройти Фарадею до дома, когда хромоног замер у его двери, словно поджидая хозяина.

Стиснув в кулаке ключ, держа его наготове, Фарадей шел вперед. Он не станет глядеть на хромонога; он просто пройдет мимо, отвернувшись. Но случилось иначе: когда их разделяли всего два фута, хромоног резко вытянул руку, как бы преграждая путь, и Фарадею поневоле пришлось обернуться. Хромоног стоял возле фонаря, свет падал ему на лицо. И это было лицо самого Фарадея: он словно смотрел на себя в зеркало… Едва не задохнувшись от ужаса, Фарадей ворвался в дом и захлопнул дверь. Перед ним возникла Алиса: определенно, она его подкарауливала.

– Это ты, Эдмунд, – заговорила Алиса, и в ее тоне Фарадей безошибочно уловил тайное, с трудом подавляемое ликование. – А я вот шла письмо в ящик бросить. Гляжу, этот, который насчет аренды приходил, возле дома околачивается. Странно, да?

Фарадей отер со лба ледяные капли испарины.

– Ты его рассмотрела? Каков он из себя?

Последовал блеющий смешок; глаза Алисы заискрились весельем.

– Вот это-то всего странней, Эдмунд! Он – вылитый ты! Вообрази, я с ним даже заговорила как с тобой! Походка, фигура, лицо – в точности твои. Бывает же такое! Ну да мне пора в постель. И так нынче спозднилась. Тебя ждала: думала, тебе интересно будет узнать, что этот человек снова приходил; вдруг ты и потолковать с ним захочешь? Интересно, кто он и чего ему надо. Спокойной ночи!

Вопреки пожеланию Алисы, ночь для Фарадея выдалась отнюдь не спокойная. Как обычно, он широко раскрыл окно перед тем, как лечь; он успел задремать, когда с улицы послышались неритмичные шаги и сухой стук по камням мостовой. «Да ведь это моя походка, – подумал Фарадей; – это я теперь так стучу тростью». Некто курсировал вдоль фасада, как если бы нес караульную службу. Звуки ненадолго стихали, но, едва над Фарадеем склонялся сон, как они возвращались. Не подойти ли к окну, спросил себя Фарадей; не посмотреть ли, кто там бродит? Его передернуло; лоб покрылся испариной при мысли, что снова ему предстанут собственные лицо и тело. В конце концов, не имея больше сил терпеть это овеянное жутью бодрствование, Фарадей поднялся с постели. От края и до края площадь была пустынна, если не считать полисмена, который обходил ее, не производя шума, ощупывая пространство лучом фонарика.

На следующее утро к Фарадею с доброй вестью явился доктор Инглис. Готовы были рентгеновские снимки его тазобедренного сустава; так вот, ни намека на артрит доктор Инглис не обнаружил. У мистера Фарадея всего-навсего мышечный ревматизм, который, конечно же, отступит при правильном лечении и уходе. Затем Фарадей отправился в контору, а доктор остался поговорить с Алисой, шутливо и бодро сказавши своему пациенту, что сомневается в его послушании и потому сейчас проинструктирует его сестру насчет диеты и пилюль.

– С точки зрения телесных недугов, мисс Фарадей, – начал доктор Иглис, – ничего опасного с вашим братом не происходит. Однако я должен проконсультироваться с вами. Я нахожу, что мистер Фарадей очень взвинчен; мне кажется, он хочет, но не решается рассказать мне что-то важное. Ревматизм отпустил бы его еще несколько дней назад – но, похоже, мистер Фарадей обзавелся навязчивой идеей, которая тянет из него жизненные силы. Не знаете ли, что его гложет? Разумеется, это останется между нами.

Алиса издала свой обычный блеющий смешок.

– Ах, не следует мне смеяться, доктор Инглис, да только это от облегчения, что с милым Эдмундом худого ничего не происходит. А про идею эту навязчивую вы угадали; но, право, она такая нелепая – даже говорить неловко.

– Мне необходимо знать, мисс Фарадей.

– Понимаете, Эдмунду вот уж несколько раз встречался один хромой человек. Я его тоже видела, а странность в том, что он – вылитый Эдмунд. К примеру, вчера вечером брат снова его встретил, да прямо под нашей дверью, и ворвался, бедняга, в холл бледный, что твой мертвец.

– Когда он впервые увидел хромого? Уже после того, как сам захромал?

– А вот и нет. Мы с братом оба видели этого человека раньше. По-моему, двойник показал Эдмунду то, что с ним скоро должно случиться. Звучит оно, может, и дико, да ведь чего только на свете не бывает!

Нескрываемое удовольствие почудилось доктору Инглису в голосе этой женщины – неряшливой, хамоватой, с клоком седых волос, что выбился на лоб, с неухоженными руками. Воистину, сестра мистера Фарадея внушала отвращение; доктор Инглис даже задался вопросом, а все ли в порядке у нее с головой. Алиса Фарадей между тем стиснула колено своими длинными костлявыми пальцами.

– Двойник всему причиной, – продолжала она. – Уж я-то насчет своего брата все понимаю! Говорю вам: Эдмунд страшится этого хромого, потому что не знает, что он такое. Именно «что», а не «кто».

– Да разве есть причина для страха? – удивился доктор. – Этот хромой, столь похожий на мистера Фарадея, не является плодом его фантазии – вы ведь тоже его видели. Он – обычный живой человек.

И снова Алиса рассмеялась и даже в ладоши хлопнула, как довольное дитя.

– Ну конечно! Иначе и быть не может! Брату нечего бояться. Это ведь как дважды два! Непременно скажу Эдмунду! Прямо гора с плеч! Какие там у вас рекомендации насчет диеты и прочего? Обещаю, что буду очень строга с Эдмундом. Прослежу, чтобы он ни вот на столечко вас не ослушался. Поблажек пусть не ждет!

В течение недели, а может и двух, Фарадей не видел своего двойника – но не забывал о нем. Где-то в самой глубине его души прятался, никак не таял страх – колкая льдинка. А потом настал вечер дружеской пирушки. Еда и вино были выше всяких похвал, друзья подтрунивали над диетой Фарадея – и он дал себе волю, и ужин прошел очень весело, совсем как в былые времена. Самому Фарадею казалось, что он выскользнул из тени, которая нависла над ним, и домой он шагал в прекрасном расположении духа. Правда, он все еще прихрамывал и опирался на трость, но живости в его походке явно прибавилось. Наутро ему надо было встать пораньше, ведь приближалось ежегодное собрание акционеров, и Фарадей готовил доклад. Завтра он завершит его. Приятнейшие полчаса ждут слушателей: Фарадей поведает им о двенадцати процентах дохода, не облагаемого налогами, и о пятипроцентном бонусе.

Фарадею взбрело срезать путь, и он свернул на грязноватую улочку, где доживал его полупарализованный отец. Мысли устремились в прошлое; Эдмунда охватило чувство облегчения, ибо он вспомнил день, когда в последний раз видел отца живым. Он зашел по какому-то делу; в садике в инвалидной коляске полулежал его отец, а сестра читала ему вслух. Глубоко запавшие глаза метнули на сына злобный взгляд; старик забормотал что-то себе в бороду. Ни дать ни взять обезьяна, подумал Эдмунд; беззубая, сварливая, полумертвая обезьяна! Вдруг старик резко вытянул руку в сторону сына – ту руку, которая у него еще действовала. Тут уж Эдмунд выражений не выбирал: сказал, что тот, кто не хочет лишиться финансовой помощи, должен быть почтительнее. Хорошенькое дело – так вести себя с сыном, от которого зависишь целиком и полностью!

С этими не лишенными приятности мыслями он прошел улочку до конца и пересек площадь. Нынче тут царило оживление, сновали автомобили, а возле соседского дома было припарковано такси – оно заслоняло часть шоссе. И вдруг Эдмунду, который уже приблизился к своему дому, предстала инвалидная коляска: кто-то подтащил ее прямо к фонарю напротив парадной двери. За коляской, словно дожидаясь, когда калека усядется, словно готовый катать его по площади, маячил старик с неопрятной седой бородой. Эдмунд напряг зрение. Запавшие глаза и бормочущий рот были мгновенно им узнаны. Ключ выскользнул из пальцев; не задерживаясь, чтобы поднять его, Эдмунд кое-как вскарабкался по ступеням крыльца. Еще секунда – и в приступе неконтролируемой паники он дергает колокольчик и стучит по двери не только специальным молотком, но и кулаками. Изнутри послышались шаги, и явилась Алиса. Чуть не толкнув ее, Эдмунд ворвался в дом и, едва дыша, рухнул на стул прямо в холле. Алиса, прежде чем запереть дверь и подойти к брату, послала во мрак улыбку и воздушный поцелуй.

С большим трудом удалось довести Эдмунда до спальни, ведь, даром что совсем недавно он был так бодр, силы покинули его, тазобедренные суставы еле ворочались, и при подъеме по ступеням он был вынужден поворачиваться всем корпусом, будто краб или штопор. По его требованию Алиса наглухо закрыла окна и задернула шторы; ни слова не сказал ей брат о том, что видел, – но в словах нужды и не было.

Оставив его одного, Алиса направилась к себе, едва не приплясывая; ибо кто мог сказать, что уготовано ей днем грядущим? Как это было мудро с ее стороны: не марать рук деталями! Она просто сосредоточивала мысли – и вот они, точнее сила, за ними стоящая, сами себе создали форму, годную для материального мира. Посодействовал и страх, этот двигатель разрушения; взял Эдмунда в клещи да и поместил в свое нутро, между беспощадных шестеренок. Надо, рассуждала Алиса, и дальше держаться этот тактики: не вмешиваться, а только ненавидеть и желать зла. Какое блаженство она испытала, когда паникующий Эдмунд ломился в дверь, когда, впустив его, она увидела под фонарем потрепанную инвалидную коляску, а за коляской – папочку! Той ночью ей не спалось. Подпитанная страхом Эдмунда, вся как натянутая струна, Алиса лежала в постели, гадая, когда же тайные силы нанесут последний удар. Вскоре занялась заря (летние ночи коротки), и Алиса встала, чтобы приступить к своим обязанностям – иными словами, обеспечить брату максимальный комфорт.

Вскоре спустился камердинер Эдмунда и сообщил Алисе, что хозяин велит послать за доктором Инглисом. После осмотра доктор вновь захотел побеседовать с сестрой своего пациента. Алиса возликовала: ее ждет повторение блаженства, этакое прослушивание мотивчика из симфонии заново. На сей раз вышло еще лучше, ибо оптимизм доктора Инглиса как-то поиссяк. Эту внезапную неподвижность суставов, сказал он, нельзя списать на причины физиологического свойства, да еще она осложнена заметным упадком сил, который не сопровождается телесными повреждениями. Определенно, мистер Фарадей испытал шок – только не говорит о причине. Снова доктор Инглис спросил Алису, не знает ли она чего-то важного. Она сообщила только, что накануне вечером брат вернулся страшно напуганный – тут-то силы его и оставили. Да еще, продолжала Алиса, этот его доклад для собрания акционеров – важная штука, из-за него милый Эдмунд совсем извелся. Ему непременно надо отдыхать, спать побольше – а он не может, все доклад обдумывает. Надо, значит, в гостиную его доставить, где бумаги на столе разложены. Камердинер поможет ей, Алисе; а когда дело будет сделано, Эдмунд там же, в гостиной, и отдохнет, а доктор пускай приходит под вечер. Может, Эдмунда надо будет на недельку-другую в клинику отправить, а?

Доктор Инглис попрощался с Алисой, наказав ей время от времени заглядывать к брату и, если возникнет хоть ничтожный повод для тревоги, послать за ним. Затем он вернулся в спальню своего пациента, чтобы помочь камердинеру переместить его на первый этаж. И грохотали по ступеням шаги, и скрипели перила – как будто спускали не живого человека, а мертвый тяжкий груз. Алисе вспомнились папины похороны, вынос гроба: лестница, что вела в квартирку, которую щедротами Эдмунда занимали они с папой, была совсем узенькая…

Алиса тоже прошла в гостиную, помогла брату устроиться за столом. Комната эта глядела на сад, окруженный высокой стеной; туда вело французское окно. Прямо за окном платан шумел пышной летней кроной, а поскольку утро выдалось хмурое, гостиная была словно погружена в зеленый сумрак – разумеется, оттого, что свет сочился сквозь листву. На письменном столе громоздились бумаги; Эдмунда усадили в кресло спиной к окну, и его лицо теперь казалось утратившим краски жизни. Документы он брал дрожащими пальцами, движения были неуверенны.

Через час Алиса заглянула к брату; он по-прежнему был занят докладом. Алиса включила электричество, ведь на улице сделалось совсем мрачно; еще она закрыла окно, потому что пошел сильный дождь. Возясь с задвижками, Алиса заметила фигуру в саду: папа стоял буквально в ярде от окна. Он улыбнулся и кивнул ей, и приложил палец к губам, словно секретность доставляла ему удовольствие. Затем легким жестом папа велел ей уйти – и она ушла, только напоследок, уже в дверях, оглянулась. Брат не отвлекался от бумаг, а фигура чуть приблизилась к окну. Алисе хотелось остаться, своими глазами увидеть то, что должно было произойти, однако она сочла за лучшее повиноваться отцу. В холле было темно как ночью; Алиса немного постояла, прислушиваясь. Скоро в двери, которую она за собой притворила, повернулся ключ и щелкнул замок – ошибиться Алиса не могла. И опять – никаких звуков, только дождь барабанит да водосточные трубы плюются излишками воды. Что-то назревает в доме; вдруг сейчас тишину нарушит предсмертный вопль? Или трубы так и будут булькать, пока все не закончится?

И тишина действительно была нарушена. Вспорол ее голос Эдмунда – в первую секунду визгливый, он перешел в стадию хриплого, невнятного, умоляющего лепета, резко набрал высоту, продержался немного на этом плато – и смолк, будто кран закрутили. В то же время в гостиной что-то рухнуло, да так тяжко, что содрогнулся прочнейший пол.

Камердинер Эдмунда буквально скатился вниз по лестнице.

– Что это такое было, мисс? – выдохнул он и стал дергать дверную ручку. – Почему хозяин заперся?

– Потому что он занят, – сказала Алиса, – и не хочет, чтобы его беспокоили. Но я тоже слышала голос и грохот. Постучись – может, мистер Фарадей и откроет.

Камердинер постучал, выждал немного, постучал снова. Внутри со щелчком повернулся ключ. Алиса и камердинер вошли; комната была пуста. Настольная лампа горела по-прежнему, но кресло, в котором пять минут назад Алиса оставила брата, было отодвинуто, а французское окно, которое Алиса закрыла, стояло нараспашку. Она выглянула в сад, но и там не увидела Эдмунда – зато заметила, что открыта дверь сарая. Алиса выскочила прямо под дождь, побежала к сараю. Эдмунд полулежал в инвалидной коляске, свесив неживую голову.