Вот уже который год Питер Грэм тешился этой идеей – когда-нибудь взять да и выкупить родительское поместье; однако стоило ему подобраться к практическому воплощению, как немедленно являли себя упрямые аргументы против. Прежде всего, поместье находилось слишком далеко от места работы Питера Грэма, а именно в самом сердце Корнуолла, поэтому Питер не смог бы ездить туда только на выходные. Скажем, он вздумал бы проводить там более длительные периоды – но какие занятия предложила бы ему эта глушь, эта уединенная, тихая земля лотофагов? Питер ведь был человек занятой, и после работы ему требовалось развеяться либо в клубе, либо в театре. Если же он и позволял себе выходные за пределами Лондона, то посвящал их гольфу или ловле форели в маленькой компании солидных приятелей, с которыми его связывала общность взглядов и интересов. Рассматриваемый с этой точки зрения, проект выкупа родительского поместья ощетинивался возражениями.

И все же в течение этих лет (число их, неумолимых, дошло до сорока) желание вновь поселиться в Лескопе только крепло, да еще периодически, когда Питер на нем не концентрировался (то есть в самые неожиданные моменты), напоминало о себе чувствительным укольчиком. Питер и сам знал, что желание имеет природу сугубо сентиментальную, и только дивился: как это броня, столь успешно хранящая его от целого сонма эмоций, пропускает вот эту конкретную, обусловленную ностальгией? С шестнадцати лет не видел он Лескопа и окрестностей, но картины этого периода жизни были ярче всех прочих, по времени более свежих. Питер успел жениться и потерять жену, но, хотя долгие месяцы после утраты он страдал от мучительного чувства одиночества, боль постепенно утихла, и теперь в ответ самому себе на свой же прямой вопрос Питер признался бы, что холостяцкая жизнь подходит его натуре гораздо лучше, нежели семейная. Брак нельзя было назвать удачным, потому Питер даже не думал повторять этот опыт.

Он чувствовал одиночество иного рода – не восполняемое ни супружеством, ни горячим интересом к работе; оно касалось тяги к дому, что стоял среди зеленых холмов над городом Труро [42]. Лишь семь лет провел в этих местах Питер Грэм – четвертый из пяти детей в семье и единственный, кто от семьи остался, ибо все его братья и сестры, некогда – члены веселой и дружной компании, – один за другим упали со стебля жизни. Правда, нельзя сказать, чтобы непосредственно после того, как каждый из них в свой черед уходил в край вечной тишины, Питер очень горевал. Его собственная жизнь была слишком полна, он не имел времени на скорбь по кому бы то ни было; вдобавок предаваться печали мешало отменное здоровье, обращая его взоры исключительно в будущее.

Ни братья Питера, ни сестры не состояли в браке, его же брак оказался бездетным – и вот одиночество сомкнулось вокруг него, оставшегося без кровной связи хоть с кем-нибудь. Впрочем, природа Питерова одиночества отнюдь не отдавала трагизмом или отчаянием; Питер не чувствовал желания последовать за братьями и сестрами, ведь вероятность найти их никем не была доказана, да и вряд ли существовала. И вообще, что ему бестелесность, когда он понимает жизнь как увлекательную, активную деятельность человека из плоти и крови – и никак иначе? А все же и Питера иногда грызла злейшая разновидность тоски – тоска одиночества; это случалось, стоило ему задуматься о Лескопе, который лежал под коркой безмолвия, как под слоем прозрачного льда. Безмолвие это накрыло юные годы, погребло радость и резвость, гомон и смех. В прежние времена по саду гуляло эхо прыжков и беготни, а в доме затевались игры в прятки и в шарады, строились бесконечные планы… Понятно, не обходилось и без ссор и наказаний – первые бывали жаркими, вторые – обидными; но теперь Питеру и поссориться было не с кем. «Кого не любишь по-настоящему, с тем и не поссоришься, – рассуждал он. – Потому что тебе до такого человека просто дела нет». Однако чувство одиночества он находил нелепым, и даже хуже – видел в нем проявление слабости. Это он-то слаб – Питер Грэм, слывущий успешным и здоровым, устойчивым к эмоциям подобного рода! В мире полно интересного и забавного, ему, Питеру, предстоит еще столько свершений и преобразований, связанных с работой, и столько приятностей вне профессиональной деятельности (ибо он до сих пор не утратил юношеского задора ни в работе, ни в игре); зачем же впускать в свою жизнь сантименты? Занятие пустое и ничем не оправданное. Потому-то в течение многих месяцев ни единая, даже случайная, Питерова мысль не устремлялась к далеким годам, проведенным в доме на склоне холма над городом Труро.

Как раз недавно Питера избрали председателем совета директоров новой перспективной компании – «Бритиш тин синдикат». В собственности эта компания имела, помимо прочего, корнуоллские рудники, когда-то заброшенные по причине нерентальбельности; однако некий одаренный химик-минералог придумал, как получать олово с меньшими, нежели раньше, затратами. Компания выкупила патент, приобрела старые рудники в Корнуолле – и теперь делала большие успехи, выплавляя олово из руды, которую до сих пор считали не стоящей внимания. Питер решил, что как председатель совета директоров он просто обязан ознакомиться с практической стороной дела. И он отправился в Корнуолл, дабы лично осмотреть рудники, где применялись новые технологии. С собой Питер захватил технические отчеты – он посвятит им время, которое займет поездка. Последний отчет он дочитал не прежде, чем поезд вышел из Эксетера; вернув документы в портфель, обратил наконец внимание на панораму за вагонным окном. Много лет не бывал он на западе страны, и теперь восторг узнавания владел Питером Грэмом, глядевшим на красноватые утесы Доулиша [43], разбросанные между отрезками песчаного пляжа. Каждая деталь казалась пугающе знакомой. Не иначе, Питер посещал эти места сравнительно недавно; так он рассудил, но, обратившись к своей памяти, обнаружил, что видел этот пейзаж целых сорок лет назад, когда покидал дом после каникул – последних своих каникул в Итоне. Воистину, резец памяти остёр, когда речь идет о юных днях!

Ночевать Питеру надлежало в Пензансе, и вот он поймал себя на чувстве нетерпеливого ожидания, ибо вспомнил: перед самой остановкой в Труро из вагона уже виден дом на холме. Как часто Питер, возвращаясь из школы, приникал к вагонному окну, чтобы поскорее увидеть свой Лескоп; или, если путь лежал как раз в школу – бросить на него прощальный взгляд. Наверное, теперь деревья выросли, заслонили дом, мысленно посетовал Питер; однако при приближении к Труро он пересел на другое сиденье и, как бывало, весь обратился в зрение… И что же? В миле от станции, за долиной, дом предстал Питеру – фасад из серого камня, с одной стороны скрытый огромным буком, – и сердце в его груди так и подпрыгнуло. Однако что пользы покупать родительское поместье, рассуждал Питер. Не камни ведь ему нужны, не кирпичи, не луга, не выпасы и не сад с его потайными уголками и тропками – а дни, проведенные в Лескопе. И все же, пока рельсы не сделали изгиб, Питер жадно глядел в окно, и ему казалось, что перед ним фотография и что запечатленное на ней вызывает к жизни ушедших. Умерли все, благодаря кому Лескоп так дорог сердцу Питера и так ярок в его памяти, но сохранился образ, этакая запись на фотографической пластинке… При этой мысли Питер улыбнулся чуть презрительно – мол, опять сантименты.

Следующие три дня были наполнены увлекательной деятельностью: впервые Питер оказался на оловянных рудниках, и хлопоты закружили его, словно в вихре. Он ринулся в работу, как в игру; она захватила его, как мудреная головоломка. Питер спускался во вновь открытые рудники, наблюдал за свежеизобретенным процессом выплавки, анализировал его результаты, сопоставлял эксплуатационные расходы с предполагаемыми доходами. В некоторых рудах обнаружились следы серебра, и Питер немедленно задался вопросом, окупится ли его извлечение. Он пришел к выводу, что даже те рудники, что до недавних времен были закрыты, принесут прибыль, а уж рентабельность тех, где разработки велись без перерыва, увеличится в разы… Однако никто не отменял законов экономики: понятно, что в результате все окупится, но сначала придется вложить средства в строительство железнодорожной ветки от головной станции к рудникам, чтобы не возить продукт на грузовиках. Причем прямую ветку проложить не получится – там очень крутой склон. Не беда: склон обогнем, через реку возведем мост-эстакаду…

Питер вместе с инженером прошел пешком весь отрезок будущего объезда; оба вскарабкались по склону над рекой и прочесали берег, отыскивая точку для опор моста-эстакады. И все это время в мозгу Питера, почти за гранью сознания, мелькали виды Лескопа и окрестностей, комнаты и коридоры дома, луга и сад; а фоном, подобно мотивчику, сопровождающему действо, была уже знакомая тоска одиночества. Питер буквально чувствовал: надо вновь побродить по Лескопу – ну хотя бы полчаса, и, конечно, без посторонних. Он увидит, как изменились дом и сад; да что там «изменились» – чужие люди, ими владеющие, перечеркнули все прежнее! Вот тогда-то померкнут образы; расплывутся, сгинут во мраке. И это к лучшему.

С таким-то намерением Питер, предварительно изучив все способы извлечения дивидендов для своей компании, ранним утром покинул Пензанс. Несколько часов он планировал провести в Труро, а к вечеру быть уже в Лондоне. Едва он оставил позади железнодорожную станцию, картины сорокалетней давности сделались отчетливее, нежели впечатления последних двух дней; они обступили Питера, приветствуя его, радуясь, что он вернулся. Вот, к примеру, перекресток; отсюда одна из дорог ведет к ручью, в котором Питер и его сестра Сибилла однажды поймали для аквариума трехиглую колюшку. Дальше, почти утопая меж высокими, подверженными оползням берегами, бежит через лескопские луга узкая тропка. Питеру было точно известно, в какой части ручья находится та самая заводь с длинными лентами водорослей, подарившая им с Сибиллой редкую рыбку. Питер помнил: сейчас как раз время цветения красной смолёвки и белой дрёмы – эти цветы растут вдоль аллеи; ну а в лугах распустился ятрышник. Однако удобнее, решил Питер, сначала отправиться в город, перекусить в гостинице да разузнать у агента недвижимости, кто владеет Лескопом; возможно, побывав в родительском поместье, он прямо оттуда пешком, напрямик, дошагает до станции.

Теперь его путь буквально лежал по воспоминаниям – обильные, как степные цветы весной, яркие, благоуханные, они выстреливали из-под Питеровых ног. Вот мастерская чучельника: сюда Питер отнес свою почившую канарейку (чучельце из нее вышло превосходное!). А вот другая мастерская, с вывеской «Гробовщик и краснодеревщик»; и фамилия стоит все та же, что в незабываемый день рождения Питера, когда родные (по его просьбе) явили ему свою любовь в денежном эквиваленте, и он заказал у краснодеревщика шкафчик о пяти ящичках и двух полочках для своей коллекции птичьих яиц. О, как чудесно блестела древесина под лаком и как она благоухала! К окошку лавочки приник мальчуган в курточке из джерси и фланелевых брючках, и Питер неожиданно сказал про себя: «Боже милосердный, да ведь это вылитый я в детстве; еще и костюм точно такой же!» И впрямь сходство было удивительное; заинтригованный Питер решил пересечь улицу, чтобы поближе взглянуть на мальчугана. Однако в Труро он оказался в базарный день, и по улице как раз гнали овечье стадо. Питеру пришлось ждать, а когда он все же добрался до лавочки, мальчуган успел раствориться в толпе. Следующим в ряду стоял внушительный дом; к двери вели широкие ступени. То было жуткое логово, и обитал в нем, как сообщала в те времена табличка, «Мистер Тукк, дантист». Под дверью медлила долговязая девочка – и снова Питер невольно сказал себе: «Как поразительно она похожа на Сибиллу!» Но прежде чем он сумел внимательнее рассмотреть девочку, дверь открылась и впустила ее внутрь, а Питер подосадовал, что нет больше таблички, которая подтвердила бы, что мистер Тукк занимается прежним своим делом… Улица упиралась в мостик через реку Фал; сразу за этим мостиком, ниже по течению, был причал, откуда все семейство Грэмов столь часто отправлялось в лодке на пикник. И надо же: как раз в эту минуту отплывала от него лодка с неким оживленным семейством – тремя мальчиками, двумя девочками и женщиной, которая еще только-только сказала «прощай» своей молодости. Течение подхватило лодку, она набрала скорость, а Питер с полувздохом подумал: «Совсем как мы с мамочкой! Такой же расклад: трое мальчишек, две девчушки».

Обедать Питер отправился в гостиницу «Красный лев»; недавно построенная, она ничем его не заинтересовала, ведь Питер не бывал здесь раньше, а значит, и вспомнить ничего не мог. Впрочем, пока его челюсти трудились над холодной говядиной, в глубинах разума совершалась фантастическая работа: Питеров мозг пытался связать (и полагал, что ему это удастся) мальчугана возле мастерской, девочку под дверью дантиста и семейство в лодке. Напрасно Питер говорил себе, что ни мальчуган, ни девочка, ни семейство, которое собралось на пикник, не имеют, не могут иметь к нему никакого отношения – стоило чуть ослабить бдительность, как возобновлялось это преследование, подобное погоне хорька за кроликом по лабиринтам кроличьей норы… А затем Питер едва не задохнулся – настолько был потрясен. Отчетливо, во всех деталях он вспомнил, как утром, в тот его достопамятный день рождения, они с Сибиллой вышли из дому раньше всех: сам он имел приятнейшее дело до краснодеревщика, а Сибилле предстоял прискорбный визит к мистеру Тукку. Остальные задержались дома еще на полчаса, а затем направились к реке Фал, чтобы отметить великое событие: тот факт, что отныне потребуется целых две цифры, чтобы обозначить возраст Питера (и пусть одна из этих цифр – всего лишь ноль). «Пройдет девяносто лет, сыночек, – сказала тогда мама, – прежде чем у тебя возникнет нужда в третьей цифре, так что береги себя».

Сейчас, при этой внезапной вспышке, озарившей его память, Питер почувствовал почти такое же ликование, как в тот далекий день. «Речь вовсе не о некоем тайном смысле, – сказал он себе. – Нет, ничего такого. И все же это странно. Как будто эхо прежних дней до сей поры держится здесь, в Труро…»

После этого соображения Питер поспешил покончить с едой и направился в агентство недвижимости. Никаких проблем, сказали ему; он может сколько угодно бродить по Лескопу, ведь уже два года в доме никто не живет. Карточка «для ознакомления» не требуется, а вот, извольте, ключи, ведь при доме нет даже смотрителя.

– Но ведь этак дом в запустение придет, – возмутился Питер. – И какой дом – чудо! Вот уж поистине ложно понятая экономия. Впрочем, это не мое дело. Ключи я верну ближе к вечеру, а доберусь пешком.

– Взяли бы лучше такси, сэр, – сказал агент. – Жарко сегодня, а до Лескопа полторы мили, да все вверх по крутому склону.

– Чепуха, – заявил Питер. – Там и одной мили не будет. Да мы с братом, помнится, преодолевали этот склон за десять минут.

На этих словах Питер сообразил, что в современном мире едва ли кому интересны спортивные достижения сорокалетней давности…

Пайдер-стрит, как и прежде, кишела малышней, вот только была она чуточку длиннее, чем помнилось Питеру, да и подъем он нашел несколько более крутым. Далее, свернув направо к особнякам недавней постройки и пройдя мимо них, Питер оказался на хорошо знакомой аллее, а через пять минут достиг калитки, за которой лежала коротенькая дорожка прямо до парадного крыльца. Калитка просела, пришлось приподнимать ее вручную и протискиваться бочком, после чего возвращать калитку на место. На дорожке густо разрослись сорняки, и Питера постиг очередной приступ негодования, когда он увидел, что перелаз, ведущий на луг, развалился, а вслед за ним рухнули и ближайшие к нему пролеты изгороди. Наконец Питер отпер дверь и вошел в дом, сумрачный по той причине, что плющом затянуло все окна. Он застыл в холле, потрясенный видом потемневшего потолка и кляксами плесени на сырых стенах. Дом будто стыдился собственной неопрятности – облезлых оконных рам, немытых стекол, кислого запаха в комнатах, которые не проветривались годами. И все же дом был жив: дух его, исполненный печали и упрека, устало следовал за Питером из комнаты в комнату.

«Ты ведь Питер, верно? – как бы вопрошал этот дух. – Ты зашел просто так – взглянуть на меня; ты здесь не останешься. Но я-то помню счастливые дни не хуже, чем ты…»

Питер продолжал обход. Столовая, гостиная при ней, мамин будуар, папин кабинет; теперь наверх, где во дни гувернанток помещалась учебная комната (потом ее переделали в комнату для игр). Дальше – коридором к детской и спальне для малышей; наконец, в мансарду – владения тех, кто уже подрос. Питеру тоже выделили там комнату, когда он поступил в школу. Теперь прямо над тем местом, где стояла его кровать, на провисшем потолке Питер обнаружил пятно с бурыми краями – знак, что крыша течет.

– Это же надо было мою комнату до такого состояния довести! – вырвалось у Питера. – Как прикажете спать под этой капелью? Скверно, очень скверно!

Сказал – и испугался выраженности собственного негодования. О раздвоении личности речь не шла: Питер ощущал себя одним и тем же человеком, только в разные периоды жизни. Один Питер Грэм, председатель совета директоров «Бритиш тин синдикат», возмущался от имени юного Питера Грэма, которому отвели сырую комнату с протекшей крышей; другой (о, восторг мгновенного взгляда!) был тем самым юным Питером, что, вернувшись из школы, жадно озирался с целью удостовериться: да, это не блаженный сон, а блаженная реальность. В следующую минуту юный Питер поскачет вприпрыжку по лестнице вниз, чтобы напиться чаю в детской. А сколько у него накопилось вопросов! Здоровы ли его кролики и как поживают Сибиллины морские свинки; разучила ли Вайолет песенку «Это дождик, просто дождик» и гнездятся ли дикие голуби на старой липе, как в прошлом году? Темы первостепенной важности, что и говорить…

Старший Питер Грэм уселся под окном. Оно выходило на лужайку, у дальнего края которой и росла та самая липа. Нижние ветви глядели в землю, и казалось, что липа носит юбку; под этими ветвями чудесно было прятаться. Верхние ветви липа простирала к небу. До Питерова слуха донеслось воркование: дикие голуби гнездятся на прежнем месте, стало быть, на один вопрос юного Питера ответ получен.

– Как странно, что я вообще об этом думаю, – сказал себе Питер.

Действительно, словно и не было между ним и Питером юным этого временного зазора, словно комната в мансарде представляла собой этакий материальный мост над пропастью десятилетий. Затем инициативу перехватил Питер-старший.

Дом в плачевном состоянии, подумалось ему, и он ощутил очередной укол одиночества. Прогнили подмостки, на которых разворачивался спектакль его детства, полного радости. Даже свидетельства того, что здесь, в этом доме, будут расти чужие дети и дети их детей, не перечеркнули бы этого ощущения. Питер вышел из мансардной комнаты, помедлил у лестницы – она состояла из двух коротких пролетов, и на миг Питер-старший снова превратился в юного Питера: он провел ладонью по перилам, готовясь преодолеть первый пролет в один вжик. Питер-старший моментально угадал это намерение и счел, что при его не столь подвижных суставах такой способ спуска неприемлем.

Оставалось осмотреть сад, а затем Питер направится в агентство недвижимости и отдаст ключи. Нет, он не полезет снова по крутому холму, даром что так до станции короче; не пойдет мимо заводи, в которой они с Сибиллой изловили колюшку; и вообще, сама мысль о возвращении в Лескоп, порой такая настойчивая, заметно сдала позиции. Питер просто прогуляется по саду – это займет минут десять. Но, едва он неспешным шагом спустился на первый этаж, воспоминания о саде и обо всех забавах, в саду имевших место, буквально атаковали Питера. О, сколько здесь развесистых деревьев для лазания! А какие заросли – взять хотя бы кусты сирени со щеглиным гнездышком! Есть где развернуться коллекционерам яиц и бабочек. Но главное – игра, куда более увлекательная, чем теннис или крикет на кочковатой лужайке (хотя и они тоже неплохи).

Игра называлась «Пираты». Сад располагал беседкой с плиточным полом и прочными стенами; беседка стояла у дальнего края и была для детей «базой», или «Плимутской бухтой». Отсюда корабли (то есть юные Грэмы) пускались в плавание. Команду давал Адмирал: добыть трофеи и не попасться пиратам. Пиратов было двое; они могли прятаться в любом уголке сада и внезапно атаковать, кораблям же, в количестве трех (ибо Адмирал после своих распоряжений тоже становился кораблем, причем флагманским), надлежало совершить рейс к фруктовым деревьям, цветнику или лужайке и вернуться домой с соответствующими трофеями. Однажды, вспомнилось Питеру, он следовал фарватером извилистой тропки, держа курс на беседку; по пятам за ним шел пират. И вдруг на полном ходу Питер упал, а пират-гуманист из опасения наступить на Питера сделал попытку через него перепрыгнуть и тоже растянулся на земле. Питеру пришлось мчаться домой, потому что у Дика нос был разбит в кровь.

«Боже, все как будто вчера случилось, – подумал Питер. – Гарри тогда крикнул Дику „Кровавый пират“ [44], а папа услыхал и решил, что Гарри сквернословит. Долго же мы ему объясняли, в чем дело!»

Сад выглядел еще прискорбнее, чем дом. Абсолютно заброшенный, запущенный, он был заполонен сорными травами. Питеру большого труда стоило отыскать извилистую тропку – пришлось продираться сквозь ежевичные дебри. Однако он проявил упорство и выбрался к розарию в верхней части сада. Здесь же находилась и «Плимутская бухта» – с проваленной крышей, покосившимися стенами и густым мхом, что пророс меж плиток пола.

– Надо немедля ее отремонтировать! – вслух сказал Питер.

– Что-что?

Питер резко обернулся к зарослям, из которых только что вылез, – оттуда словно бы донесся тоненький, едва слышный голосок. Притом он был знаком Питеру, даром что молчал вот уже целых три десятилетия. Принадлежал он Вайолет.

– Ах, Питер, вот наконец и ты! – продолжал голосок.

Питер не сомневался, что говорит Вайолет; он знал также, что это невозможно. Его жуть взяла, и он упрекнул себя за это: подумаешь, воображение, воспламененное обстоятельствами места и картинами прошлого, шутит с ним шутки! А все-таки как отрадно хотя бы представить, что вновь услышал сестренкин голос!

– Вайолет! – позвал Питер, но, конечно, никто ему не ответил.

Дикие голуби по-прежнему ворковали на липе, жужжали пчелы, ветерок шелестел листвой, и все вокруг было напоено мягким, колдовским воздухом Корнуолла – тем самым воздухом, который навевает образы и грезы.

Питер присел на пороге беседки и призвал весь свой здравый смысл. Понятно, день выдался непростой, он, Питер, огорчен видом запустения, и довольно с него призывных голосов из прошлого, равно как и картин-озарений, что должны были остаться в детстве. Сам он не принадлежит больше к этой эпохе, где над могильными камнями колышутся травы; ему надо покончить со всеми напоминаниями о ней. Ведь кто он, Питер Грэм, в первую очередь? Председатель совета директоров процветающей компании, чей доход зависит от него! Прошло пять минут, в течение которых Питер пытался успокоиться и, так сказать, внушить Вайолет, чтобы больше не звала его. И вдруг – вот ведь какое у него нынче нестабильное настроение! – он поймал себя на том, что прислушивается – не прозвучит ли вновь ее голосок. Но Вайолет всегда отличалась чуткостью: живо улавливала, что ее присутствие нежелательно. Вот и сейчас она, должно быть, вернулась к остальным…

Питер встал и двинулся к дому, стараясь концентрироваться на вещах материального характера. Вот, например, золотой клен [45]; Питер в последний раз видел его еще недоростком, вроде самого себя; теперь клен превратился в мощное дерево. А это благородный лавр – целая высокая колонна благоуханных листьев. Или вот: едва Питер поравнялся с кустом сирени, оттуда выпорхнул щегол; надо же, как летит – точно нырки совершает. Наконец Питер снова в доме; ампельная фуксия, оказывается, затянула окно матушкиной комнаты, и никуда не исчез душно-приторный (и столь памятный!) аромат, источаемый крупноцветковой магнолией.

– Очень глупо было с моей стороны сюда являться, – сказал себе Питер. – Больше я и мысли не допущу о доме. Только это все-таки варварство – оставить его без призора.

Он вернулся в город и отдал ключи агенту.

– Премного вам обязан, – проговорил Питер. – В те годы, когда я знавал этот дом, он был прекрасен. Как же вышло, что в Лескопе царит запустение?

– Право, сэр, не могу сказать, – ответствовал агент. – Раза два за последние десять лет дом сдавали внаем, но арендаторы надолго не задерживались. Владелец с радостью продал бы его.

И тут Питера осенило, причем догадка была дикая и абсурдная.

– Почему же владелец сам не поселится в Лескопе? – спросил он. – И почему арендаторы быстро съезжают? Что их не устраивает? Быть может, в доме привидения? Ответьте мне прямо, ведь я не собираюсь ни арендовать, ни приобретать этот дом, значит, правда не отпугнет меня.

Агент чуточку поколебался.

– Да всякое болтали, – протянул он. – Только это между нами, сэр. Все, разумеется, полная чушь.

– Ну еще бы, – кивнул Питер. – Мы-то с вами не верим во всякие бредни. А не слыхали ли вы разговоров о детских голосах, которые будто бы раздаются в саду?

К агенту вернулась настороженность.

– Вот чего не слыхал, того не слыхал, сэр. Знаю только, что дом сейчас можно приобрести по очень низкой цене. Возьмите на всякий случай нашу визитную карточку.

Питер вернулся в Лондон поздно вечером. Его ждал поднос с напитками и сэндвичами; подкрепившись, Питер закурил. Он стал анализировать свою трехдневную работу в Корнуолле и пришел к выводу, что необходимо как можно скорее устроить заседание совета директоров для рассмотрения его, Питера Грэма, предложений…

Внезапно взгляд его упал на столик розового дерева, где ему оставили закуски. «А ведь столик-то – лескопский, – подумал Питер. – В мамином будуаре стоял». И кресло, в котором он сейчас сидит, тоже из Лескопа; прекрасная вещь эпохи Стюартов – в нем сиживал за семейными трапезами папа. Книжный шкаф из холла, чиппендейловский карточный столик… Питер не сумел вспомнить, где конкретно в Лескопе помещались эти предметы мебели. Зато отлично помнил, что сборник стихов Роберта Браунинга принадлежал Сибилле и взят с книжной полки в детской. Впрочем, пора было спать, и старший Питер порадовался, что отправляется отнюдь не в мансарду Питера юного.

Весьма сомнительно, чтобы мысль, пустившая корни в человеческом разуме, могла быть когда-либо вырвана. Человеку остается только обрезать побеги, отщипывать бутоны или уничтожать семена, буде таковые созреют, – но с корнями ему не справиться. Едва он дернет – что-то там, в глубине, надломится, и самая живучая часть корня, оставшись не выкорчеванной, не замедлит явить свежие свидетельства своего существования – они выстрелят на поверхности там, где их меньше всего ожидают увидеть.

Так случилось и с Питером. В разгар делового совещания он вдруг обнаруживал, что один из его коллег ну просто вылитый лескопский кучер. Если он отправлялся на выходные в город Рай ради гольфа, то эркерное окно в клубе «Дорми-хаус» казалось ему точной копией эркерного окна лескопской гостиной, а заросший дроком финишный участок десятой лунки ничем не отличался от клочка земли за лескопским кортом – Питер даже почти ожидал найти там теннисный мячик. Что бы он ни делал, куда бы ни шел или ни ехал, какая-нибудь деталь напоминала ему о Лескопе; когда же вечером он возвращался домой, там обнаруживались все новые предметы мебели из родительского дома – Питер и не думал, что их у него такое количество. И каждый предмет словно умолял вернуть его в Лескоп. Ковры, картины, книги, столовое серебро – все объединились в немой мольбе. Однако Питер не внимал: сентиментальность, твердил он себе; просто сентиментальность – бессмысленная и безрассудная. Сентиментальность иного, материалистического толка внушала: вполне можно вернуться в прошлое, хотя минуло столько лет, а из участников жив один только Питер; да, можно – достаточно отреставрировать дом и в нем поселиться. Питер гнал и эти мысли. Пустота в доме, пусть и восстановленном, – этот контраст с былым неугомонным весельем – лишь оттенит его одиночество. Сам факт вклинивания (так он выражался) материалистической сентиментальности только укреплял в Питере намерение покончить с мечтами о Лескопе. Он побывал там; опыт оказался горьким, но полезным, как лекарство; теперь-то Лескоп будет забыт.

Так рассуждал Питер – но в тот самый миг, когда мысленную его резолюцию скрепляла мысленная же печать, внезапно, словно принесенные беззаботным западным бризом, являлись мальчуган и девочка, виденные в Труро, да еще оживленное семейство, собравшееся в лодке на пикник. Или Питеру слышался нежный зов из зарослей лескопского сада, или – чаще всего – приходило подозрение, что Лескоп считается населенным призраками. А ведь Питер жаждал вернуть его именно из-за призраков! Но чем усерднее и строже убеждал он себя, что выкупить дом будет глупостью, тем более усиливалась жажда. Теперь все сны Питера были о родительском доме. Счастливые сны! Он вместе с братьями и сестрами, как в былые дни; они снова – дети, и сейчас каникулы, и Гарри с Диком, и Сибилла с Вайолет так же, как Питер, рады вернуться домой, и смотрят Питеру в рот – ведь это Питер все устроил. Часто во сне он говорил себе: «Мне и раньше снилось такое, а потом я пробуждался и видел, что уже немолод и одинок; но на сей раз все происходит наяву!»

Одна за другой шли недели, полные деловой активности; они складывались в месяцы, и вот как-то осенью, вернувшись домой после гольфа, Питер потерял сознание. В последнее время он вообще чувствовал себя неважно – был вялый, быстро утомлялся, – но, не привыкший давать слабину, списывал свои симптомы на лень и постоянно подстегивал себя. Теперь же, рассудил Питер, настала пора обследоваться – хотя бы для того, чтобы услышать от доктора, что со здоровьем у него полный порядок.

Однако медицинское заключение прозвучало не совсем так, как Питер ожидал…

– Да не могу я, и точка! – заявил Питер доктору. – Целый месяц проваляться в постели, а зимой на Ривьере бездельничать! У меня время расписано вплоть до Рождества – вот тогда я позволю себе коротенький отпуск в маленькой компании. К тому же Ривьера – дыра, где полно сплетников. Нет, об этом не может быть и речи. А допустим, доктор, я буду жить, как жил, – что тогда?

Доктор Даффлин мысленно проанализировал речь своего упрямого пациента.

– Тогда вы умрете, мистер Грэм, – сказал он бодрым голосом. – Сердчишко ваше изрядно поизносилось. Хотите, чтобы оно еще поработало для вас – а оно на это способно, причем многие годы, если, конечно, вы будете благоразумны, – дайте ему отдых. Что до Ривьеры, именно на этом курорте я не настаиваю; я просто подумал, что у вас там могут быть добрые знакомые, с которыми легче коротать время. Но вам просто необходимо сменить климат на более мягкий, чтобы вы побольше времени проводили на воздухе. Лондон с его заморозками и туманами для вас опасен.

С минуту Питер молчал.

– А что вы скажете о Корнуолле, доктор?

– Вполне сгодится, если таково ваше желание и если речь не идет о северном побережье.

– Тогда я это обдумаю. У меня в запасе еще месяц.

Питер лукавил: обдумывать ему не было нужды. События-заговорщики гнали его туда, куда он и сам втайне стремился, а если и упирался, так виной тому была фантастичность, иррациональность происходящего. Зато теперь все решено за него, и ему легко будет поддаться. Его флаги долго развевались – но он их спустил [46].

Пара телеграмм агенту недвижимости, пара ответов от него – и Лескоп перешел в руки Питера. Еще некоторые изыскания – и Питер узнал адрес надежного подрядчика и не менее надежного специалиста по отделочным работам. Далее, развернувши на покрывале план дома (в котором по большому счету не нуждался), Питер набросал список первоочередных задач. Итак, полный ремонт – устранение протечек, замена сгнивших деревянных элементов, восстановление штукатурки; затем покраска и оклеивание обоями. В гостиной раньше были обои по рисунку Морриса [47]: сплошь весенние цветы – слива, фиалки и рябчики. Кошмарная пестрота, по мнению Питера; однако никакой другой узор в гостиную не годился. Стены в холле следовало выкрасить в серовато-зеленоватый цвет, так называемый цвет утиного яйца; стены в маминой комнате должны быть розовые («Адски-розовые – так и передайте, – велел Питер своему секретарю, – да с вкраплениями голубого; пускай пришлют образец наложенным платежом, на большом листе, а не на клочке каком-нибудь»)… Вся лескопская мебель возвращалась из Питерова нынешнего дома в родительский, а недостающую Питер намеревался приобрести здесь же, в Лондоне, равно как и принадлежности для спальни, постельное белье и кухонную утварь. До ковров очередь дойдет позже. Некоторые комнаты подождут; сейчас главное – обставить спальни для четырех слуг, да еще спальню в мансарде – Питер особо отметил ее на плане, поскольку намеревался сам ее занять. А вот сад пусть не трогают, пока он не приедет; он лично проследит за работами. И чтобы к середине следующего месяца в его распоряжение прибыли два садовника.

– На сегодняшний момент это всё, – сказал Питер.

А сам подумал: «Неужели и правда всё?» Впрочем, распоряжения утомили его; помня, что дела теперь делаются сами собой, он сложил план дома по сгибам и заключил про себя: «Да ведь это только начало; только гарантия».

Месяц терапии отдыхом дал результаты, и доктор, строго-настрого наказав Питеру избегать умственных и физических нагрузок («лежать под паром», как он выразился) и максимальное количество времени проводить на свежем воздухе, отпустил своего пациента в Лескоп. Из активностей были позволены только неторопливые прогулки пешком. И вот в декабрьский вечер перед Питером отворилась парадная дверь и навстречу ему хлынул теплый свет. Едва Питер переступил порог, внутреннее чутье шепнуло: он все сделал правильно. Ибо не только тепло и рукотворный комфорт, которые он вернул заброшенному дому, приветствовали его – но и те, чей безвременный уход был повинен в его одиночестве… Осознание явилось этакой вспышкой, но, несмотря на его фантастичность, Питер ни на секунду не усомнился: это не ошибка. Все именно так: ублажить ушедших – вот была главная цель. Желая видеть дом прежним, Питер, однако, решился на некоторые изменения. Так, небольшую комнатку в мансарде, смежную со спальней юного Питера, он переоборудовал в ванную. «В конце концов, – рассудил Питер, – это мой дом, и я хочу устроиться с комфортом. Они в ванных комнатах больше не нуждаются – в отличие от меня. Так что ванной – быть». И ванная появилась, а заодно и электрическое освещение. Питер пообедал, сидя в отцовском кресле; после еды он пошел бродить по комнатам, вдыхать дружелюбие, буквально разлитое в воздухе, – ибо Они явно радовались, хоть и не обнаружили свое присутствие ни звуком, ни визуальным знаком. Возможно, собственные положительные эмоции, вызванные возвращением, Питер принял за довольство тех, кого больше не было среди живых. Он ждал видения или шепота; он, сидя над отчетом для «Бритиш тин синдикат», то и дело косился на углы, где ему мерещилось шевеление. Вот стукнул по стеклу побег плюща; Питер поспешил выглянуть в окно. Увы, его взору предстала только запущенная лужайка, спрыснутая, будто росой, тусклым звездным светом.

– И все-таки Они здесь, – сказал себе Питер и снова задернул штору.

Назавтра с утра его поджидали садовники. Под его руководством началось укрощение буйных трав и побегов. К немалой радости Питера, один из садовников оказался сыном прежнего скотника, Кэллоуэя, который работал в Лескопе сорок лет назад. Кэллоуэй-младший сохранил воспоминания о саде, ведь именно через этот сад он мальчишкой помогал отцу таскать в дом бидоны, полные молока. Мисс Сибилла, сказал Кэллоуэй, держала своих морских свинок на пятачке земли за домом, а Питер, услыхав эти слова, и сам вспомнил: точно, было такое. Теперь пятачок зарос ежевичником и сорной травой; следовало его очистить.

– Я тогда думал про них, про свинок-то: вредители они навроде крыс, – говорил между тем Кэллоуэй-младший. – Вот туточки мисс Сибилла клетки ставила; у ней и загончик был устроен, чтоб, значит, питомцам-то ейным порезвиться. Однажды ворвался туда батюшки моего терьер да и передушил половину грызунишек; вот уж мисс Сибилла убивалась, слез-то сколько пролила.

Сам Питер напрасно шарил в памяти – резня невинных, очевидно, случилась, когда он был в школе, а к очередным каникулам Сибилла успела утешиться благодаря плодовитости уцелевших питомцев.

Вскоре пятачок был расчищен, равно как и извилистая тропка, что вела мимо кустарников к беседке – то есть бухте, в которой корабли стремились укрыться от пиратов. Саму беседку полностью восстановили: заново покрыли крышу, выровняли и побелили стены, пресекли посягательства агрессивного мха на ступеньки и плиточный пол. Много времени это не заняло, и теперь Питер нередко усаживался здесь с газетой после целого утра, проведенного в надзоре за работой садовников. Странно, что всего после пары часов на ногах он чувствовал такую усталость, что мог и задремать на припеке. Зато сны о возвращении в Лескоп и о радости бесплотных его обитателей больше не тревожили Питера.

«Причина в том, что я уже вернулся, – рассудил он. – Не просто так мне это снилось – нет, сны имели цель отправить меня в Лескоп. Странно, почему Они до сих пор ничем не выказали своего довольства, ведь я так стараюсь».

На самом деле Питер точно знал: Они очень довольны. По мере того как преображался сад, усиливалось и это ощущение. Радость умерших буквально парила над расчищенными тропинками – так исходит специфический запах от влажной земли и свежесрубленных кустарников. Кэллоуэй ежевечерне разводил среди плодовых деревьев костер, чтобы уничтожить выдранные за день сорняки и поверженную нежелательную поросль. Листья папоротника исчезали после мгновенной вспышки, а сырые ореховые прутья разгорались медленно. Зато уж когда огонь завладевал ими, запах горящей древесины пронизывал весь дом. Через три недели с небольшим работа была закончена. В тот день Питер отказался от своей обычной послеобеденной сиесты в беседке; он все бродил по саду – из цветника в огород, оттуда – к плодовым деревьям – и не мог нарадоваться на восстановленный порядок. Хлынул ливень, и Питер укрылся под липой – той самой, где гнездились дикие голуби. Опять выглянуло солнце, и во влажном мерцании раннего зимнего предвечерья Питер предпринял последнюю прогулку – к калитке, которая теперь прочно держалась на новых петлях. Раньше немало времени требовалось, чтобы закрыть ее. Мальчиком Питер, бывало, нарочно толкал калитку, и она, подобно маятнику, все ходила туда-сюда, туда-сюда, мерно звякая щеколдой о засов. Питер и теперь проделал то же самое. Калитка повела себя как прежде; она раскачивалась, постепенно замедляя ход, пока не замерла, со щелчком захлопнувшись. Питер, очень дотошный, когда дело касалось деталей, пришел в восторг.

Однако усталость давала о себе знать. У Питера возникло противное чувство: будто его сердце туго перетянуто проволокой, которая проводит странные звуки, вроде жужжания. Постоянная тупая боль при каждом таком «жжж» превращалась в боль кратковременную, зато острую. Началось это еще с утра, просто Питер, охваченный радостью завершения работы, игнорировал эти мелкие, по его мнению, сигналы. «Ночью восстановлю силы, – думал он, – а если этого будет недостаточно, можно завтра хоть целый день проваляться в постели».

Он отправился наверх довольно рано, ничуть не беспокоясь о своем здоровье, и тотчас уснул. Мягкий ночной воздух проникал через открытое окно; легонько коснулась рамы кисть шнура, которым была подхвачена портьера, и шорох этот стал последним звуком для Питеровых ушей.

Он проснулся внезапно и с совершенно ясной головой, уверенный: его позвали. Удивился, что в комнате светло, ведь это было не сияние луны, о нет; скорее комната походила на сумрачную долину, прямо над которой торжествует полуденное солнце. И снова Питер услышал свое имя и понял, что звуки проникли в окно. Конечно, это Вайолет – она в саду вместе с остальными.

– Бегу! – крикнул Питер и вскочил с постели.

Оказалось, он уже одет – причем данный факт нисколько его не удивил. На нем была куртка из джерси и фланелевые брюки. Босые ноги Питер сунул в ботинки и бросился вон из спальни. Первый лестничный пролет он преодолел в той манере, в какой сделал бы это юный Питер – в один вжик по перилам. Дверь маминого будуара стояла настежь; он заглянул и увидел маму – как всегда, за бюро, над письмами.

– Ах, Питер, как же славно, что ты снова дома, – произнесла она. – Твои братья и сестры в саду, они давно зовут тебя, милый. Только не слишком задерживайся с ними. Поспеши ко мне – нам есть о чем поговорить.

Питер выбежал из дому, промчался по дорожке прямо под окнами и свернул на извилистую тропку, что вела через кустарники к беседке, ибо знал: братья и сестры играют в пиратов. Надо было спешить, не то пираты выйдут в море прежде, чем он достигнет гавани.

– Подождите меня! – крикнул Питер. – Я мигом!

Позади остались золотой клён и благородный лавр; Питер увидел всю компанию в беседке, точнее, в Плимутской бухте. Один прыжок через ступеньки – и Питер среди Них, Питер – один из Них.

Там-то, в беседке, его и нашел поутру Кэллоуэй-младший. Действительно, Питер промчался по извилистой тропке вприпрыжку, как мальчик, о чем свидетельствовали вмятины мысков, оставленные им через длинные интервалы и сохраненные свеженасыпанным гравием.