Однажды я поведал преподобному Дэнису Хэнбери о совершенно необычном спиритическом сеансе, посещенном мною за несколько дней до нашей беседы. Дама-медиум, впавши в транс, целыми тирадами выдавала сведения, известные только мне самому и моему недавно умершему другу – этот друг, по уверениям спиритки, как раз и говорил ее устами. Разумеется, с научной точки зрения (каковую точку только и следует применять к сему феномену) не было доказательств, что дух моего друга и впрямь вошел в контакт со спириткой, ибо факты, ею излагаемые, знал также и я сам. Спиритка могла прочесть их посредством телепатии, а вовсе не получить от призрака. Правда, голосом она вещала не своим обычным, а очень похожим на голос моего покойного друга. Однако ведь и я отлично помнил этот голос – не хуже, чем сами секретные факты. И все-таки, повторял я отцу Дэнису, имеется достаточно оснований считать, что со спириткой, а через нее и со мной, говорило нечто потустороннее.

– Конечно, я не исключаю и телепатии, – произнес я. – Мы вообще должны рассмотреть все доступные нам объяснения, прежде чем утверждать с уверенностью, что мертвые порой контактируют с материальным миром.

В комнате было тепло, но я заметил, как поежился отец Дэнис, как он самую чуточку подвинулся к камину вместе с креслом; вдобавок он вытянул вперед руки, явно желая согреть их. О, они были восхитительны: прекрасной лепки, трепетные – словно с дюреровского рисунка [40]! Пламя просвечивало сквозь них, как сквозь нежно-алый алебастр.

Отец Дэнис покачал головой.

– Попытки сношений с мертвыми чреваты огромной опасностью, – сказал он. – Идя на контакт с дорогим вашему сердцу призраком, вы рискуете установить связь с посланцем зла. Тем не менее я рекомендую изучать телепатию; это одна из многих тайн разума человеческого, подлежащая исследованию, как и прочие чудесные загадки Природы. Однако я перебил вас – вы дали мне понять, что имеется продолжение. Я внимательно слушаю.

Теперь, когда отец Дэнис открыл мне свои убеждения, я уже досадовал, что вообще поднял тему спиритических сеансов. Религия диктует отцу Дэнису, будто контакты с духами невозможны, – и он не смеет возражать; религия утверждает, что если такие контакты случаются (а они случаются), то на самом деле «вопрошающий» беседует с некоей бесовской разновидностью, коя притворяется духом умершего. Мне лично эта теория всегда представлялась дикой и безосновательной, ибо ни в одном из признанных источников христианской доктрины я не нашел ей подтверждения.

– Хорошо, перехожу к самой таинственной части, – сказал я. – Итак, дама-медиум, по-прежнему голосом моего друга, сообщила мне некие сведения, в правдивость которых я не поверил. И уж они-то не могли передаться ей от меня посредством телепатии. На этом сеанс завершился, а я, желая удостовериться в том, что сведения исходили не от моего покойного друга, стал читать его дневник, завещанный мне и отправленный на мой адрес его душеприказчиками. Дневник этот только-только доставили, и посылка ждала меня, все еще не распакованная. И представьте, отец Дэнис: одна из записей подтвердила слова спиритки. Некое событие – подробности излишни – действительно произошло, причем именно так, как спиритка и описывала, хотя я готов был клясться, что ничего подобного не случалось. Выходит, телепатическое проникновение в мой разум тут ничего не дало бы спиритке, и я не вижу для нее иных источников информации, кроме духа моего друга. Что вы на это скажете?

И снова отец Дэнис покачал головой.

– Моя позиция неизменна. Если спиритка получила сведения не от вас – а это так, – то, значит, они пришли к ней из источника, не облеченного плотью. Однако источник этот не дух вашего друга, но некий злой и чудовищный разум.

– Разве не чистой воды предположение вы сейчас высказали? – уточнил я. – Куда легче заявить, будто мертвые в определенных обстоятельствах могут общаться с живыми. Зачем же приплетать сюда дьявола?

Отец Дэнис взглянул на часы.

– Время еще не позднее, – сказал он. – Если вас пока не клонит в сон, уделите мне полчаса вашего внимания – и я вам объясню; во всяком случае, попробую.

Далее читателю предлагается рассказ отца Дэниса в том виде, в каком его услышал я, а также событие, случившееся тотчас по окончании этого рассказа.

– Хоть вы и не католик, – начал отец Дэнис, – но вы едва ли станете отрицать святость и неприкосновенность одного из важнейших католических таинств, а именно исповеди. Согбенный под бременем грехов, человек приходит к исповеднику, зная, что станет сейчас говорить с тем, кто наделен властью дать ему отпущение или отказать в оном, но никогда, ни при каких обстоятельствах не только не перескажет открытого ему, но и не допустит малейшего намека. Никто не исповедовался бы, имейся даже ничтожная вероятность, что тайна станет известна хотя бы одному человеку, если только сам грешник не решит повторить свою исповедь с целью искупления вины либо исправления ситуации. Тогда пошатнулся бы один из главных столпов Церкви – власть над людскими душами; а люди, в свою очередь, лишились бы неоценимого утешения, кое заключается в уверенности (я подчеркиваю – в уверенности, а не в надежде), что им простятся их грехи. Разумеется, священник может и не дать отпущения, если сомневается в том, что исповедующийся действительно раскаялся, и в любом случае велит ему по мере сил исправить содеянное. Если, например, грешник получил прибыль нечестным путем, он должен сотворить благое дело. И вообще, что бы он ни свершил, ему следует явить свидетельства своего раскаяния. Однако, полагаю, вы согласны со мною в следующем: священник не имеет права, несмотря на вероятные последствия его молчания, пересказывать услышанное из уст кающегося. Да, священник, открыв тайну исповеди, мог бы исправить ситуацию или предотвратить трагедию, но для него действует строжайший запрет. На рассказанное ему наложена печать исповеди, и ставить под сомнение ее святость нельзя. Никакие аргументы тут не действуют.

– Воображаю чудовищные последствия молчания, – ввернул я, – однако соглашаюсь с вами.

– Последствия? О да, они случались – но самого принципа не касаются. А сейчас я расскажу вам об одной исповеди, которую выслушал лично.

– Как же так? Ведь это запрещено.

– Скоро вы убедитесь, что тайна исповеди больше не тяготеет надо мной. Но суть моего рассказа вовсе не в этом. Я только хочу предостеречь вас от будущих сношений с духами умерших. Да, мы действительно получаем всяческие знаки, слышим голоса; нам даже являются образы – но кто их шлет? Сейчас вы поймете мою мысль.

Я уселся поудобнее.

– Едва ли вы вспомните подробности убийства, совершенного в прошлом году; возможно, вы позабыли и про сам этот факт. Погиб тогда некий Джеральд Селф, причем его расставание с жизнью не было окрашено ни таинственностью, ни романтизмом, и особого резонанса не вызвало. Селф был человек беспутный, однако занимал недурное положение в обществе; если бы свет пролился на некоторые его поступки, это стало бы для него катастрофой. Незадолго до гибели Селф стал получать письма от какого-то шантажиста; дело касалось его связи с замужней дамой. Он поступил разумно, передав дело в руки полиции. Там нашли зацепки, и вскоре офицер уголовного розыска написал Селфу письмо, где сообщалось, что шантажист – его же камердинер, которому, конечно, известно об интрижке. Письмо это пришло в тот самый день, вечером которого Селф погиб. Камердинера, молодого человека с сомнительным прошлым, звали Альфред Уодем; он поступил к Селфу недавно. Следователь придумал, как расставить сети для Альфреда; сделать это следовало самому Селфу, инструкция имелась в письме. В течение пары часов Селф справился, а письмо после его смерти нашли в ящике письменного стола, замок которого был покорежен. В квартире ночевали только Селф и Альфред Уодем; кухарка, она же горничная, приходила по утрам, готовила завтрак и прибирала комнаты. Днем и вечером Селф принимал пищу либо в клубе, либо в ресторане на первом этаже своего дома – и именно там он ужинал в последний раз. Назавтра поутру прислуга обнаружила входную дверь открытой, а своего хозяина – лежащим на полу гостиной с перерезанным горлом. Уодем исчез, но зато в лохани, что стояла в его комнате, была вода с примесью человеческой крови. Через два дня Уодема схватили, и под давлением следствия он дал показания. Вот они: он, Альфред Уодем, почуял, что его вычислили; пока мистер Селф ужинал, он обшарил его стол и нашел письмо из полиции, из которого понял, что его догадка верна. Он решил бежать и скрылся в тот же вечер, прежде чем вернулся его хозяин. Конечно, Уодема подвергли перекрестному допросу, во время которого он сделал ряд противоречивых заявлений. Ну а поскольку в его комнате обнаружились важные улики, да и мотив был налицо, то жюри присяжных, правда, после очень долгого совещания, признало его виновным. Уодема приговорили к смертной казни. Он подал апелляцию, но ее отвергли.

Поскольку Альфред Уодем исповедовал католическую веру, а мне по чину положено навещать заключенных-католиков, я имел с ним немало бесед в тюрьме, где он дожидался исполнения приговора. Сколько раз я убеждал его ради спасения бессмертной души сознаться в убийстве Селфа! Однако Уодем, хоть и с готовностью сознавался в других дурных поступках (об отдельных даже говорить не хочется, столь они мерзостны), он упорствовал насчет своей невиновности в данном преступлении. Он был прямо-таки непоколебим. В остальном он раскаялся, насколько я могу судить; но зато клятвенно уверял меня, что на суде по делу Селфа сказал истинную правду, несмотря даже на отдельные противоречия, и, если его вздернут, это будет несправедливо.

Альфред Уодем стоял на своем до самой казни. Накануне я провел с ним два часа в молитвах и увещеваниях. Напрасно: он был как кремень. Почему он не сознается, недоумевал я; не иначе, он и впрямь невиновен, ведь в других своих прегрешениях, притом не пустячных, он давно уже покаялся. Поведение Уодема казалось мне совершенно необъяснимым, а уж после двухчасовой беседы я и вовсе начал сомневаться в его виновности. Мысль ужаснула меня, ибо Уодем жил во грехах и заблуждениях; завтра, думал я, эта беспутная жизнь будет сломана, как сухая палка. Мне надлежало явиться в тюрьму до шести утра, а я все еще не решил насчет Святых Даров. О каком причащении может идти речь для убийцы, который не только не раскаялся, но даже не сознался? С другой стороны, если Уодем невиновен, а я откажу ему в святом причастии, это будет ужасное деяние, ничуть не лучше неправедной казни. Мало того, выходя от Уодема, я поговорил с караульным, и сомнения мои усугубились. «Что вы думаете об Уодеме?» – спросил я. Караульный посторонился, давая дорогу какому-то человеку. Тот кивнул ему, и я догадался, что это палач. «Сэр, мне от одной мысли тошно, – сказал караульный. – Парня признали виновным, апелляцию отклонили; а мое мнение такое: не убийца он, и все тут».

Вечер я провел в одиночестве, а часов примерно в десять, когда я уже собирался спать, мне доложили, что пришел некто Хорас Кеннион и хочет меня видеть. Этот Кеннион тоже был католиком; одно время мы с ним приятельствовали, но потом я кое-что о нем узнал и счел для себя невозможным продолжать дружбу, о чем и поставил его в известность. Таилась в Кеннионе какая-то злоба. Не поймите меня неправильно – все мы без конца грешим, дурные поступки вообще составляют ткань нашего бытия. Но я не встречал второго такого человека, как Кеннион; я хочу сказать, лишь он один из всех моих знакомых любил грех в чистом виде. Передайте ему, сказал я, что принят он не будет. Это исполнили, но Кеннион в свою очередь заявил, что дело у него срочное, и вошел в комнату. Он сказал, что хочет исповедоваться, причем не завтра, а прямо сейчас, а его исповедник в отъезде. Как священнослужитель, я не мог отказать ему. И узнал из его исповеди, что это он убил Джеральда Селфа.

На миг я счел его признание нечестивой шуткой, но Кеннион поклялся, что говорит правду, и, все еще хранимый тайной исповеди, изложил подробности своего деяния. В тот вечер он ужинал с Селфом. После трапезы они пошли к Селфу домой, чтобы сыграть в пикет, и Селф, усмехаясь, сообщил Кенниону, что намерен разоблачить своего камердинера-шантажиста. «Нынче-то он веселехонек, – сказал Селф. – А вот погляжу я на него завтра в это же время». С этими словами Селф позвонил в колокольчик – хотел сказать камердинеру, чтобы тот принес карточный столик, однако увидел, что для игры все уже готово, и немедленно забыл о том факте, что никто не явился на звонок. Ставки были крупные; и Селф и Кеннион оба немало выпили. Селф проигрывал партию за партией и в конце концов обвинил Кенниона в мошенничестве. Словесная перепалка перешла в потасовку безо всяких правил, и распаленный Кеннион вдруг схватил нож со стола и вонзил Селфу прямо в горло, пропоров яремную вену и сонную артерию. Через несколько минут Селф умер от потери крови… И тогда Кеннион вспомнил, что на звонок никто не пришел. На цыпочках он прокрался в комнату Уодема. Она была пуста, как и другие комнаты. Если бы обнаружились люди, Кеннион сказал бы, что явился по приглашению Селфа и нашел его мертвым. Но так, без объяснений, выходило даже лучше: против Кенниона свидетельствовала только кровь на полу, и он быстро смыл ее, а грязную воду слил в лоханку из Уодемовой комнаты, после чего ушел, оставив дверь открытой.

Все это Кеннион изложил мне в нескольких фразах, совсем как я – вам, и осклабился. «Ну и что вы теперь предпримете, почтеннейший отче?» – спросил он, явно глумясь. «О, благодарение Господу за эту исповедь! – воскликнул я. – Еще есть время спасти невиновного. Вы, Кеннион, должны немедленно сдаться полиции».

Я еще не договорил, а в сердце моем уже возникло дурное предчувствие. Действительно, Кеннион поднялся с колен, отряхнул брюки и выдал: «Странное предложение. Ничего подобного у меня и в мыслях не было». Я вздрогнул при этих словах и заявил: «Тогда я сам пойду в полицию». И тут Кеннион расхохотался мне в лицо. «Никуда вы не пойдете. Или вам вздумалось нарушить тайну исповеди? Разве сама эта мысль не является для священника тяжким грехом? Не ожидал я от вас такого, дражайший мой Дэнис. Ай-ай-ай, как нехорошо! Но быть может, вы просто пошутили, а?» «Я вполне серьезен. Сейчас вы сами в этом убедитесь, – возразил я и продолжил, хотя сам уже знал, что слова мои только сотрясают воздух: – Для спасения от смерти невиновного позволительно абсолютно все». И снова Кенниан расхохотался. «Я, конечно, извиняюсь, да только вам отлично известно: дела иначе обстоят. В понимании католика есть кое-что много хуже смерти; это – проклятие души. Вы ведь не собираетесь навлечь его на свою душу? Вот почему я ничем не рисковал, исповедуясь вам». «Но ведь, если вы не спасете этого человека, это будет равносильно убийству», – возразил я. «Конечно; да ведь одно убийство на моей совести уже есть, – отвечал Кеннион. – К таким вещам привыкаешь, и притом очень быстро. Вот и я привык, и второе убийство теперь для меня ровно ничего не значит. Бедняга Уодем; совсем ведь юнец; казнь назначена на завтра, так ведь? Что ж, справедливость худо-бедно будет восстановлена. Шантаж – отвратительное преступление».

Тогда я шагнул к телефону и снял трубку. «А вот это уже интересно, – заговорил Кеннион. – Ближайший полицейский участок находится на Уолтон-стрит. Вам даже номер не нужен – просто скажите телефонистке: Уолтон-стрит, полиция. Да только ничего у вас не выйдет. Не можете вы заявить: у меня тут сидит Хорас Кеннион, который только что на исповеди сознался в убийстве Селфа. Ну и к чему весь этот блеф? Да и я всегда сумею отвертеться. Скажу, что не было никакой исповеди. Ну-ка, пораскиньте мозгами! Ваше слово – слово пастора, который опоганил священнейшее из таинств, – против моего слова. Ребячество, отец Дэнис!»

«Кеннион, – заговорил я, – сознайтесь! Сознайтесь из любви к Господу Богу, из страха перед адскими муками! Что с того, если вы или я проживем на несколько лет меньше, если в итоге нас ждет вечность и вступим мы в нее, получив отпущение грехов? Я буду молиться о вас денно и нощно, Кеннион».

«Очень мило с вашей стороны. Но ведь вы теперь дадите Уодему полное отпущение грехов, не так ли? Что с того, что завтра в восемь утра Уодем вступит в эту, как ее – в вечность?»

Тут я не выдержал и воскликнул: «Зачем же вы исповедовались, если не желаете спасти его и получить искупление?» И вот что ответил мне Кеннион: «В недавнем прошлом вы проявили ко мне суровость, сказали, что со мной никто не станет водиться. И вот сегодня я вдруг подумал: а недурно было бы загнать вас в угол. Наклонности у меня садистские, и вот я себя побаловал. Вы страдаете и сами это знаете; камере пыток, в которую угодила ваша душа, вы предпочли бы физическую боль любой интенсивности. Меня это завораживает; я наслаждаюсь. Спасибо вам огромное, Дэнис». С этими словами Кеннион поднялся. «Меня ждет такси. А вас – хлопоты, не так ли? Может, подвезти вас? Куда? В Пентонвиль [41]?»

Отдельные порывы души – как темные, так и осиянные – невозможно описать словами. Мое воображение бессильно – оно не рисует мне скорбей, сравнимых с теми, которые я тогда испытывал. Ибо даже в горчайшей тоске человек понимает, что страдания необходимы для спасения души, что в них одних могут сгореть наши грехи. Я же терзался впустую, безо всякого смысла… А потом что-то шевельнулось в моем мозгу, и я задумался: а нельзя ли повлиять на ситуацию, не нарушая тайны исповеди? Из окна мне было видно, что в Вестминстере горит свет; значит, продолжается заседание. Что, если я сообщу министру внутренних дел об исповеди, из которой узнал о невиновности Уодема? Конечно, министр потребует деталей, и тогда я скажу ему… В следующий миг я отчетливо понял, что сказать ничего не смогу: нельзя даже намекать, что убийца Селфа поднялся вместе с ним к нему в квартиру – этой информации будет достаточно, ведь мало ли кто видел Селфа с Кеннионом за совместным ужином! В любом случае мне требовалось наставление, и я отправился прямо к кардиналу на дом – а живет кардинал возле нашего собора. Он уже лег спать, потому что перевалило за полночь, однако, учтя срочность дела, вышел ко мне. Я рассказал ему обо всем – конечно, без зацепок – и услышал в ответ именно то, что и ожидал услышать. Да, мне позволительно пойти к министру внутренних дел и сообщить ему об исповеди, но так, чтобы ни единого намека не сорвалось с моих уст. Но лично сам кардинал не считает, что казнь может быть отсрочена – при той скудной информации, которую я выдам.

«Сколь бы ты ни страдал, сын мой, – добавил его высокопреосвященство, – не сомневайся: ты страдаешь, потому что поступил как должно, а не потому, что содеял дурное. Порыв спасти невиновного тебе следует считать дьявольским искушением, и все аргументы в пользу того, чтобы не противиться этому порыву, также исходят от дьявола».

Через час я встретился с министром внутренних дел у него в кабинете. Но, не владея подробностями – которые я не мог ему сообщить, и он это понял, – министр был бессилен. «Этого человека признали виновным, – заявил он, – его апелляцию отклонили. Без новых улик я ничего не могу сделать». На минуту он задумался, и вдруг резко вскочил. «Боже милосердный, как это отвратительно. Я не сомневаюсь, что исповедь имела место – но это еще не доказывает правдивости грешника. Неужели нельзя снова с ним встретиться? Неужели вы не в силах вселить в него страх пред Господом? Если вы добьетесь от него показаний, которые развязали бы мне руки, я тотчас распоряжусь насчет отсрочки казни; обращайтесь ко мне в любое время, вплоть до критического момента. Вот мой телефон; звоните либо сюда, на службу, либо через час ко мне домой».

Еще не пробило шесть утра, как я был с Уодемом. Я сказал ему, что верю в его невиновность, и отпустил ему прочие грехи. Он получил святое причастие и, не дрогнув, пошел на смерть.

Отец Дэнис выдержал паузу.

– Видите, как долго я подбирался к тому моменту моей истории, который касается спиритического сеанса, описанного вами? Так нужно было, ведь иначе сохранялся риск, что вы не поймете дальнейшего, – а понять вы должны обязательно. Как я уже говорил, на таких сеансах человек вступает в контакт вовсе не с душой умершего; нет, произносит фразы и подает знаки некая ужасная злая сила, и ее действия – сплошной подлог. Я помню, что вы мне ответили: «Зачем же приплетать сюда дьявола?» Так вот сейчас я все объясню. Когда с Альфредом Уодемом было кончено, когда разверзся под ним люк, а веревка спружинила с характерным звуком, я пошел домой. Еле брезжило сумрачное зимнее утро, но я, недавний свидетель трагического действа, чувствовал безмятежность и умиротворенность. Про Кенниона я не думал вовсе, мои мысли сосредоточились на несправедливо казненном юноше – ибо Альфред Уодем почти юношей и был. Но казнь представлялась мне не более чем печальной ошибкой. Ведь бессмертной души Уодема не коснулось дурное. Скорее уж он своими страданиями искупил прочие грехи, а значит, уподобился святым мученикам. Со смирением я благодарил Господа за то, что Он дал мне силы поступить правильно, ведь, если бы из-за меня Кенниона схватили, если бы он сейчас находился в полицейском участке, а Уодем был бы жив, на мне осталось бы пятно тягчайшего преступления, какое только может совершить священник.

Всю ночь я бодрствовал, и вот после утренней мессы прилег на диван немного поспать. Мне приснилось, будто я нахожусь в камере Уодема, и он знает, что я располагаю доказательствами его невиновности. За несколько минут до казни из коридора донеслись до меня шаги конвойных. Уодем тоже их услышал – и вскочил. «Вы отправляете невиновного человека на смерть, когда могли бы спасти его! – заговорил Уодем, тыча в меня пальцем. – Нет, вы не погубите меня, отец Дэнис. Отец Дэнис! – взвизгнул он, и его визг словно захлебнулся. И тут открылась дверь.

Я проснулся в уверенности, что меня позвали по имени, причем сделал это кто-то находившийся совсем рядом. И у меня не было сомнений относительно того, кому принадлежал голос. Однако в комнате моей царила тишина; я был один, и только тусклый дневной свет сочился в окно. Я понял, что мой сон продолжался всего несколько минут, но и думать забыл о нем, ибо возле меня, невидимый, но неоспоримый, присутствовал дух человека, которому я дал погибнуть. И он взывал ко мне.

Впрочем, я быстро убедил себя, что голос явился из сна, что было естественно в данных обстоятельствах. Несколько дней прошли достаточно спокойно. А потом, когда я прогуливался по залитой солнцем людной улице, я вдруг ощутил некую перемену. В чем? Да буквально в воздухе; если угодно, назовите его физической атмосферой, нас окружающей. Короче, душу мою покрыл мрак ужаса перед сущностями – посланцами зла. Они двигались мне навстречу, ведомые Уодемом – веселым и бодрым. Он взглянул на меня, и лицо его стало маской ненависти. «Надеюсь, отец Дэнис, мы теперь будем часто встречаться», – процедил Уодем и прошел мимо.

Еще через некоторое время я вернулся домой в сумерках. Войдя к себе в комнату, я услышал характерный треск – так трещит, натянувшись, веревка. В прямоугольнике окна на фоне закатного неба качался мертвый Уодем с мешком на голове. А то бывало, что я сидел над книгами – и вдруг дверь тихо открывалась и снова закрывалась. Тогда я знал: это он. Сама сущность или намеки на ее присутствие появлялись нечасто, иначе я, пожалуй, начал бы противостоять ей, ведь я не сомневался в ее бесовской природе. Но нет – она посещала меня в те минуты, когда моя бдительность дремала, а перерывы между посещениями были продолжительны. Это делалось нарочно – чтобы я вообразил, будто превозмог наваждение. Вот почему я порою чувствовал, что уже не так тверд в вере. И неизменно перед появлением адской сущности словно некая злая сила опускалась мне на плечи, и я призывал на помощь веру в Господа, устремлял взор к Небесам. Да вот не далее как в прошлое воскресенье…

Отец Дэнис осекся и прикрыл глаза ладонью, словно не желая глядеть на привидение.

– Так вот, я служил мессу в одной из наших церквей. Паствы собралось много, и едва ли в моей душе было иное желание, кроме одного: влить в сердца прихожан святую веру, о которой я говорил. Месса была утренняя, солнце светило в витражные окна, и лучи, пройдя сквозь стекло, окрашивались в разные цвета. Но в середине мессы набежала туча, а с нею явился и ужасный предвестник дьявольского искушения. Сделалось так темно, что служителям пришлось включить электричество, и внутренность храма снова засияла. На кафедре передо мной стояла лампа, и вот в ней вспыхнул свет и озарил не только мои записи, но первую из скамей для прихожан. И на этой-то скамье мне предстал Уодем: с запрокинутой головой, с багровым лицом, с глазами, выкатившимися из орбит, и с удавкой на шее.

Голос мой дрогнул; я вцепился в поручни и стоял так около секунды, таращась на Уодема, между тем как он таращился на меня. О ужас! О мрак вечной ночи, к коему я приговорен за то, что допустил смертоубийство невиновного!.. И вдруг в разгар этого душевного шторма тучи оказались словно бы раздвинуты милостивой рукою, и на меня с высоты взглянула сияющая звезда. Иными словами, блеснул луч убежденности, что, как священник, я не мог поступить иначе, а сущность на первой скамье послана не Господом Богом, а дьяволом, и я должен ей противостоять как сладостно-коварному искушению. Выходило, что глядел я не на призрак человека, а на дьявольскую подделку.

Я вернулся к моим записям и продолжил проповедь, ибо это была моя единственная задача. Мне самому показалось, что заминка длилась целую вечность; для меня время будто замерло, а между тем позднее я узнал, что прихожане почти ничего не заметили. А сердце мое шепнуло, что вовсе не наказание я претерпел, но укрепление пошатнувшейся веры.

Вдруг отец Дэнис замолчал и уставился в пол; в глазах его, однако, не было страха, а была отчаянная воля к сопротивлению.

– Оно близко, – бросил мне отец Дэнис. – Если увидите или услышите нечто, не поддавайтесь ему, ибо это есть зло.

Дверь распахнулась и снова захлопнулась. Никто не вошел, но я понял: теперь с нами в гостиной находится некий живой разум – только не мой и не отца Дэниса. Присутствие этой сущности терзало меня, как на физическом уровне человека терзает запах тления. Мою душу стало тошнить. Затем, по-прежнему ничего постороннего не видя, я ощутил холод – а ведь до сих пор в комнате было тепло от ярко пылавшего угольного камина. Вдобавок померк свет, как при солнечном затмении. Возле меня на столе стояла электрическая лампа; ее абажур затрепетал от ледяного сквозняка, а нить накала, секунду назад пронзительно-яркая, потускнела, стала багровой, как остывающие уголья. Напрасно я напрягал зрение – вторженец и не думал материализовываться. Отец Дэнис выпрямился в кресле, зафиксировал взгляд на чем-то для меня невидимом. Губы его шевелились, пальцы обхватили распятие, которое он носил на шее. Тут-то и мне явилось то, на что смотрел отец Дэнис, – из полумрака начало проступать раздутое, багровое лицо. Язык был вывален и мотался из стороны в сторону. Четкость все возрастала, я уже видел удавку на шее. Висельник, однако, не был мертв – он двигался, и весьма активно, управлял же им дух отнюдь не человеческой, а бесовской природы.

Отец Дэнис вскочил. Его лицо оказалось всего в паре дюймов от кошмарного висельника. Он вскинул руки, сжимавшие священный символ, и возвысил голос.

– Изыди! Возвращайся туда, где принимаешь муки, и пребудь там до скончания времен, когда Господь в Своем милосердии дарует тебе смерть.

Раздался жуткий вой, комнату тряхнуло так, что дрогнули ее углы; в следующую секунду вернулись тепло и свет. Мы с отцом Дэнисом вновь были одни. Изнеможенное, покрытое испариной недавней борьбы, лицо отца Дэниса тем не менее сияло благодатью, какой мне никогда не случалось наблюдать.

– Бес больше не вернется, – выдохнул отец Дэнис. – Я сам видел: он скукожился и зачах перед силой Господня присутствия… По вашим глазам я могу судить, что и вы его видели, и теперь знаете: то, что приняло человечий облик, на самом деле исходило от дьявола.

Мы поговорили еще немного, и отец Дэнис засобирался уходить.

– Ах, чуть не забыл! Вы ведь интересовались, как я мог нарушить перед вами тайну исповеди. Дело в том, что Хорас Кеннион сегодня утром покончил с собой. Своему поверенному он оставил сверток, который нужно было вскрыть после его смерти; нечто вроде мемуаров, которые надлежало напечатать в газете. Их и напечатали; я сам прочел нынче вечером отчет Кенниона о том, как он расправился с Джеральдом Селфом. Ему, понимаете ли, публичности хотелось, притом чем больше, тем лучше.

– Но зачем?

Отец Дэнис ответил не сразу.

– Полагаю, он упивался своей безнравственностью, совершал дурное с наслаждением. Кеннион хотел, чтобы теперь, когда он сделался недосягаем, каждый человек узнал о его злодеяниях.