Филип Хоуп, похихикивая и всхрапывая, будто лошак, наблюдал за поединком паука и осы, что угодила в паутину. Раз или два оса делала мощный рывок и удерживалась в плену лишь на одном-единственном крыле, опутанном невесомыми липкими нитями; в эти моменты Филип Хоуп опасался, как бы она не высвободилась. Но ее противник оказывался и быстрее, и хитрее; спешил к осе по шелковой лесенке, легкий и проворный, и охватывал вновь сплетенной петлей осиную голову или дерзкую лапку, причем Филип неизменно упускал сам критический момент – настолько молниеносно все свершалось.

– Ишь, заарканил-таки ее, да прямо за шейку! – усмехнулся Филип и надел очки. – Ни дать ни взять вешатель за работой в восемь утра. Даже кончики лап у него серые – как перчатки палача! Потрясающе!

Хитрюга паук! Филип болел за него, ведь осе – этой заполошной неуклюжей твари – паук противопоставил разумный расчет и ловкость; а между тем один укол изогнутого осиного жала, угоди он в жирное, шарообразное, пятнистое паучье тело, положил бы конец поединку. Паук, судя по всему, знал, что смерть его таится в этом столь отчаянно разящем ятагане, и держался вне пределов досягаемости жала, опутывая покамест другие, не столь опасные части тела своей жертвы. Второе крылышко уже было прочно зафиксировано, и вдруг паук взгромоздился на осу, прямо ей на тончайшую талию, на эту нить, которая соединяла полосатое брюшко с грудкой, – и словно бы разорвал, а может, раскусил осу надвое.

Тельце свалилось с паутины, паук живо расчленил его и по частям утащил в плетеный туннель в самом центре своего логова. С этим действом ничто не могло сравниться ни филигранностью исполнения, ни жестокостью – а оба эти качества вызывали в Филипе восторженный трепет. Он поднялся с клумбы георгинов, которая служила ему ложем во время завораживающего мини-спектакля, и с минуту прикидывал, чем бы еще развлечься. Неказистый собою – низкорослый, тщедушный, узкогрудый, руки и ноги какие-то скрюченные, – Филип при ходьбе опирался на трость, ибо у него не гнулось колено. Однако, даже приволакивая ногу, двигался он шустро и проворно. Костюм на нем был фантастический – сюртук ярко-горчичного цвета, зеленый шелковый шейный платок, розовая, тоже шелковая, рубашка с отложным воротником, из которого торчала довольно длинная шея, увенчанная мышиным личиком. Безволосый заостренный подбородок, казалось, вовсе не знал, что такое бритва. Глаза у Филипа были серые, как сталь, веки – напрочь лишенные ресниц; смотрел ли он вверх или вниз, у наблюдателя складывалось впечатление, будто Филип Хоуп готов высмеивать всё и вся. Глаза эти много повидали – и немало позабавились увиденным. Шляпы Филип не носил: его головенку покрывала только пышная копна рыже-каштановых волос, хотя вряд ли она могла ввести кого-то в заблуждение; к слову, Филип себе такую цель и не ставил.

По ту сторону лужайки, наполовину скрытый кустарниками, располагался теннисный корт с песчано-глиняным покрытием; именно там полчаса назад Филип оставил свою жену и своего же секретаря Джулиана Уэстона; парочка была занята игрой. Любому из этих двоих Филип годился в отцы, а их лета (двадцать два и двадцать три соответственно) в сумме равнялись Филиповым сорока пяти. Сквозь живую изгородь не видно было порывистых движений, производимых двумя облаченными в белое фигурами; наверное, наигрались уже, решил Филип. Перед уходом он сказал, что намерен совершить прогулку в авто; они думают, его здесь нет – так почему бы не воспользоваться случаем и не пошпионить за ними? С такой мыслью Филип подкрался к живой изгороди. Вот они, пара глупышей, – в считаных ярдах от него; сидят по разным углам беседки. Сибилла толкнула теннисный мячик, он покатился по полу, выложенному плиткой, прямо к Джулиану; Джулиан поймал его и отправил обратно. Поистине, стоит задержаться, понаблюдать; что-то предпримут эти двое, когда им наскучит такое времяпровождение? Мяч и так уже прогнан этим маршрутом пять или шесть раз; вот Джулиан его проворонил, мяч лежит теперь, никому не интересный, под столом, в уголке. А Сибилла с Джулианом сидят как сидели и поедают друг друга глазами. Филип скрючился, придвинулся поближе, все еще незаметный для жены и секретаря. Ему хотелось не только видеть, но и слышать. Его лицо – физиономия сатира с острым подбородком и ушами торчком – вспыхнуло от предвкушения тайной забавы, а мелкие беленькие зубки впились в нижнюю губу с целью подавить смешок.

Всю последнюю неделю Филип наблюдал, как увязают в нежных чувствах два юных создания. Они сразу сошлись, едва месяц назад Джулиан появился в доме Филипа Хоупа; их потянуло друг к другу – сказывалась молодость с ее всегдашней прямотой. Они вместе катались, играли в разные игры, купались, беззаботно, бездумно наслаждаясь моментом. Однако очень скоро Филип догадался: под естественными в таком возрасте приятельскими отношениями шевелится нечто равно тревожащее и распаляющее обоих. Глаза у них так и светились друг при друге, ушки каждый держал на макушке – не пропустить звук милых шагов, вздох или слово. Бывало, они симулировали равнодушие – но один быстрый взгляд полностью выдавал неумелых притворщиков. Скоро они оба беспомощно забарахтаются в шелковой паутине, которая уже оплела их, как эту незадачливую осу; сам же Филип уподобится проницательному пауку, ибо кто, как не он, расставил сети, кто поощрял сближение с единственной целью – взять в плен обоих? Презанятный расклад; и забавно будет вновь начать ласкаться с Сибиллой, а также исполнять супружеский долг; то-то влюбленные затрепыхаются! О, Филип поведет себя со всей деликатностью – и насладится вполне.

Заманчивые перспективы внезапно отодвинулись на второй план, и Филип весь обратился в зрение и слух. Ибо Джулиан поднялся, и Сибилла тоже; ибо они стояли теперь друг перед другом, лицом к лицу.

– Он знает? – заговорил Джулиан. – Как тебе кажется – он знает?

Сибилла ничего не ответила. А потом… Филип так и не понял, кому из двоих принадлежал первый порыв. В следующую секунду они повисли друг на друге, чтобы тотчас отпрянуть.

Сотрясаясь от хихиканья, Филип чуть попятился – не хватало ему себя выдать и испортить все дело. Сама порывистость не оставляла сомнений: до сей поры между этими двумя не случалось страстных поцелуев, иначе они не ринулись бы друг к другу столь истово и не отшатнулись бы друг от друга, осознав, что содеяли. Так или иначе, настало время вмешаться; Филип посулил себе приятнейшую неделю, а может, и пару недель. Его очень рассмешил и вопрос Джулиана к Сибилле: дескать, в курсе ли супруг? Похоже, юнец считает его идиотом.

«Я тебе отвечу, да только в моем особом стиле, – думал Филип. – Потешусь вдоволь!»

Предпринимать автопрогулку было уже поздновато, и Филип, обойдя вокруг дома, направил свои шаги к песчаной дюне, что отвесно обрывалась в море на высоте в сотню футов. Три года он женат; когда он встретил Сибиллу Маннеринг, ему перевалило за сорок. И он тотчас решил, что этот золотой девятнадцатилетний цветочек будет принадлежать ему. Нет, о любви или хотя бы о влюбленности не шло и речи; просто юная прелесть и девическая живость Сибиллы подпитывали силы Филипа, и вообще, он заранее облизывался при мысли, что сможет по праву супруга упиваться ее телом. Она была бедна, он был богат – ситуация складывалась в его пользу, поскольку он сразу получил союзницу в лице маменьки. И он взмолился, как может взмолиться слабый к сильному; он живописал страдания несчастного смиренника (так он себя называл), безумного от любви к молодой Юноне, и жалость, разбуженная им, сыграла в его деле решающую роль. После, когда Сибилла узнала его поближе, в ней родился страх перед мужем, что тоже было ему на руку – страхом ее и отвращением Филип подкармливал свой утонченный садизм. Он завалил жену драгоценностями; он сам придумывал для нее фасоны платьев. Он, не терпевший светской жизни, ездил с Сибиллой по балам и приемам исключительно для того, чтобы поглядеть, какое восхищение она вызывает. Однако, насытившись этим зрелищем, он подходил к хозяйке со словами: «Изумительный вечер, но, если мы еще на минуту задержимся у вас, не миновать мне нагоняя от Сибиллы».

А затем в автомобиле по пути домой он нашептывал ей: «Обожаемая моя женушка, разве я не чудесный муж? Я буквально вытащил тебя из сточной канавы и осыпал жемчугом – ведь правда? Будь же со мной ласкова – поцелуй меня»; и от касания ее холодных губ разражался блеющим хихиканьем. Потом ему наскучила эта забава, но нынче, уверенно и шустро хромая по краю обрыва, он решил возобновить посягательства на тело Сибиллы. Она от них и прежде вся содрогалась – а теперь ее омерзение станет куда острее; плюс все будет происходить на глазах у Джулиана. Да, и не забыть подкорректировать завещание. Шансы сто к одному, что Сибилла его переживет; и, хотя ничто не помешает ей выйти за Джулиана, уж Филип расстарается, сделает этот шаг максимально невыгодным для молодой вдовы. Пускай чувствует, что с ним, супругом, не вовсе покончено. «Интересно, могут ли мертвые возвращаться? – размышлял Филип. – Если бы могли, то-то бы повеселились!» Конечно, сам он умирать не собирается еще долго, но на всякий случай велит нотариусу внести одно дополненьице. А впрочем, это пустяк по сравнению с изысканной комедией, которую он уже мысленно срежиссировал.

Темнело; зажегся вращающийся Кромерский маяк [38], и лучи его заскользили по полю для гольфа – казалось, вертится огромное световое колесо. Обшарив своими «спицами» обрыв и тропу, по которой двигался Филип, «колесо» переключилось на морскую гладь. Особняк – вычурный, в стиле рококо – находился в сотне ярдов от обрыва; две его острые башенки напоминали настороженные уши чуткого зверя. Почти весь первый этаж был отведен под гостиную, огромную, как зала; поверху одной стены шла галерея, из которой можно было попасть в спальни. Гостиная сообщалась с небольшой столовой, а та – с кухней; сразу за парадной дверью был кабинет Филипа, где телеграфный аппарат выстукивал цены на фондовой бирже, а также новости делового мира. Вряд ли кто отнес бы Филипа к категории игроков – настолько точны и обоснованны были его решения, выведенные из информации с фондовых рынков. Частенько Филип целые вечера просиживал у себя в кабинете, прикидывая, как скажутся завтра на ценах сегодняшние события и какие акции нужно будет первым делом сбыть или приобрести поутру.

Впрочем, нынче его ждало развлечение более захватывающее: он затеял танцевальный вечер. Мебель в большой гостиной отодвинули к стенам, ковры убрали – натертый паркет представлял собой недурную площадку для одной пары. Сам Филип занял место у граммофона, под рукой у него были пластинки (джаз и только джаз). Повизгивая от удовольствия, он наблюдал за танцующими.

– Бесподобные мои! – выкрикивал Филип. – Вы просто созданы друг для друга! Не сбавляем темп! Сейчас поставлю более зажигательный мотивчик. Обнимите ее крепче, Джулиан. Склонитесь над ней – так, еще ниже – будто жаждете поцелуя. Забудьте, что на вас пялится старый муж. А ты, Сибилла, в глаза ему гляди. Напряги воображение, представь, будто влюблена в него. – Филип издал свой козлиный смешок и распорядился: – А теперь поменяемся местами. Дорогая, ты будешь танцевать со мной. Ничего – я попрыгаю вокруг тебя, даром что нога моя не гнется. – Он облапил Сибиллу и принялся выкидывать дурацкие коленца, дергая ее туда-сюда. – Ну, живей! Больше страсти! – кричал он. – Я – воплощение гротеска, не так ли? Спорим, женушка, тебе и не снилось, что я так проворен? Господи боже, как же распаляют эти танцы! Погоди, я сниму парик.

И он швырнул парик в кресло; голова его была голехонька, как яйцо, и блестела от испарины.

– Продолжим, – сказал Филип. – Как ты добра к бедному, жалкому хромуле!.. А теперь пройдись в паре с Джулианом, а я передохну. Только сначала поцелуй меня.

Не ранее чем после полудюжины легчайших поцелуйчиков он по-настоящему приложился ко рту Сибиллы и захихикал, увидев, что огонь в ее глазах погас.

Каждый день влюбленных ждали новые ловушки и новые пытки. Однажды Филип пошел к себе в спальню много раньше обычного, прохромал по галерее над головами Сибиллы и Джулиана, отлично зная: блаженный час для них отравлен, несмотря на то, что они из собственных его уст слышали, наслаждайтесь, мол, обществом друг друга. И правда, буквально через несколько минут они тоже поднялись наверх – Сибилла вошла в свою комнату, смежную с Филиповой, а шаги Джулиана проследовали по галерее дальше.

И тогда Филип, набросив желтый шелковый халат, поспешил к Сибилле в спальню. Он отослал горничную, заявив, что сам расчешет волосы своей жены. Он поцеловал ее в шею сзади и завел речь о Джулиане; поистине, он в жизни не видел таких красавчиков; а Сибилла видела? А не кажется ли ей, что Джулиан нездоров? Или его что-то гложет?..

Назавтра утром настала очередь Джулиана. Не собирается ли он жениться в самом ближайшем будущем? Уж, наверное, у него есть на примете какая-нибудь милашечка? Да вот насчет Сибиллы – она очень беспокоит Филипа. Что-то ее тяготит… Пускай Джулиан выяснит, что именно, – он ведь так дружен с его женой – и скажет ему, Филипу, ибо ситуация явно требует вмешательства. Тайные переживания – не для Сибиллы. Нынче Филип опять устроит танцы; надо к ним подготовиться. Что наденет Джулиан? Не смастерит ли он себе костюм – Сибилла и Филип помогут – из пары леопардовых шкур? Джулиан будет юным Дионисом, а Сибилла – менадой; Филип уже придумал и заказал для нее платье в древнегреческом стиле. Ужин им накроют в саду, не зря ведь он обнесен стенами; а танцевать они будут прямо на лужайке. Пусть Джулиан преследует свою менаду, мчится по траве, то попадая в пятно лунного света, то скрываясь в тени. Глаза у юнца сначала заблестели, потом стали холодны от ненависти; то-то было смеху. Неудивительно: Филип его почти доконал, еще одно нажатие на рычаг – и готово.

Далее пару дней Филип придерживался иной тактики: ни на миг не оставлял влюбленных наедине, размышляя, ну а это как вам понравится? Джулиана он заваливал работой на целое утро, после обеда сажал Сибиллу в автомобиль и до вечера таскал ее с собой, а когда они все втроем заканчивали ужинать, секретарю, опять же, находилось занятие – чтение сводок и отчеты. Филип ворчал на жену в присутствии слуг и наслаждался, видя, как багровеет от негодования Джулиан, а Сибилла, наоборот, делается бледна. Вот это утеха так утеха; они бы убили его, будь у них смелости ну вот хотя бы как у гниды.

А в один прекрасный день Филип выдал:

– До чего нам троим славно живется. Проведем здесь и октябрь – своей маленькой любящей компанией. Только, Сибилла, уговор: чтобы твоей матушки в доме и духу не было, иначе прости-прощай гармония нашего треугольничка. С другой стороны, нам с тобой следовало бы чувствовать к ней благодарность, ведь это она нас свела. Кстати, Джулиан! А почему бы вам не жениться на мамаше Маннеринг? Породнились бы с нами. Невесте и шестидесяти не стукнуло, и она еще хоть куда – аппетитная, как цесарочка, правда, без гроша за душой.

Короче, Филип готовился взять их тепленькими; оба уже были распростерты – каждый на своем колесе святой Екатерины [39]– знай ломай им кости. С кого бы Филип ни начал, другому останется лишь беспомощно наблюдать. Да, еще пару дней он потешится; но вообще забава ему порядком наскучила, прежней сладости уже нет – словом, пора закругляться. И вот после обеда Филип велел Джулиану следовать за собой; а направился он на обрыв.

– Я должен вам кое-что сказать, юноша, – начал Филип. – Надеюсь, вы одобрите мою идею; впрочем, как раз ваше одобрение меня меньше всего волнует. Итак, напрягите свои недюжинные мозги – попробуйте угадать, к чему я клоню.

– Даже не представляю, сэр, – промямлил Джулиан.

– Очень жаль; я думал, вы умнее. Ну а с трех раз угадаете? Ладно, я сам скажу. Я сыт вами по горло, так что завтра извольте убраться прочь. Жалованье за неделю? Или, может, за месяц? Вы его получите. Что? Хотите знать причину? Вот она: нам с Сибиллой будет куда лучше вдвоем. Ничего более. Какими идиотами вы с нею себя выставили! Короче, проваливайте. Мою жену ждет этакое легонькое наказаньице, ну а вы воображайте себе, как я по вечерам с ней танцую. На этом все, юноша.

Филип шел по самому краю обрыва; закончив речь, он отвернулся и стал глядеть на море. В ярде за его спиной наметилась в грунте зигзагообразная трещина; теперь она удлинялась в обе стороны, а заодно и расширялась. Еще миг – и клочок земли, на котором стоял Филип, сполз фута на два. С пронзительным криком Филип прыгнул назад. Но земля уже пришла в движение, ускользнула из-под ног, и он повис над пропастью, еле удерживаясь на скрюченных пальцах.

– Чего смотрите?! Руки мои перехватите, Джулиан-павиан! – взвизгнул Филип.

Молодой человек не шелохнулся. Если бы он бросился наземь, если бы сгреб пальцы Филипа, под которыми рассыпалась в крошку ненадежная опора, он еще – как знать? – мог бы спасти своего хозяина. Однако в эту критическую секунду тело не повиновалось Джулиану, а если бы он даже и заставил себя двинуться с места, тело самопроизвольно пустилось бы на радостях в пляс. Иными словами, Джулиан только глядел, улыбаясь, по-прежнему недвижный, в эти лишенные ресниц, полные ужаса глаза. В следующее мгновение он уже был один на обрыве. Ни малейшего сожаления он не чувствовал; он уверил себя, что не имел шансов спасти Филипа Хоупа. И тем не менее страх – невесомый, как одна-единственная снежинка, – лег ему на душу, чтобы сразу растаять.

Неподалеку паслись овцы; они шарахнулись от Джулиана, рассеялись по полю, когда он мчался к дому, чтобы позвать на помощь. Что помощь эта безнадежно запоздала, он сознавал с сердечным ликованием.

В течение года заколоченный особняк тщетно настораживал свои башенки-уши, ожидая, что жизнь сюда вернется. Согласно «дополненьицу», внесенному Филипом Хоупом за день до гибели, прежнее его завещание теряло силу, и Сибилле доставались только средства, оговоренные в брачном контракте (трогать их Филип не имел права), а также дом, в котором (прямая цитата) «мы проводим сейчас дни, полные любви и гармонии». За этот год Джулиан схоронил отца, и осенью они с Сибиллой поженились.

Нынче они приехали на побережье, чтобы провести здесь медовый месяц. Фентон, дворецкий, служивший еще Филипу, и его жена все это время жили при доме в качестве смотрителей, сад выглядел ухоженным, и вообще все было совершенно как год назад, а что до злобной насмешницы-тени, она сгинула навеки. Весеннее солнце в сердцах молодых супругов светило с такой же кроткой ясностью, с какою солнце настоящее, осеннее, обволакивало нежностью здешние лужайки. Все, от клумб до извилистых дорожек и отвесного обрыва, полнилось воспоминаниями, из которых горечь испарилась до капли. Молодым супругам нравилось ворковать о былом.

– Вот он, корт, – произнес Джулиан, – а при нем беседка, где мы сидели…

– И катали теннисный мячик – я к тебе, а ты ко мне, – подхватила Сибилла.

– А потом я его упустил, и он куда-то делся, и мы забыли о нем. И тогда я спросил, как по-твоему, муж догадывается или нет? И мы поцеловались.

– Мы тогда стояли вот на этом самом месте.

– И именно в тот день он начал глумиться над нами, – добавил Джулиан. – Он получал удовольствие вроде того, что другие получают от спортивных игр.

– Думаю, он нас застукал, – произнесла Сибилла. – Никогда нельзя было понять, что Филип видел, а чего не видел. Он плел для нас сети, как паук. Ой, смотри, в паутину попалась оса. Надо ее освободить. Ненавижу пауков. Все мои ночные кошмары – исключительно об этих тварях. Какая жалость – тает солнечный свет, наползает туман с моря. И как сразу сделалось зябко! Пойдем в дом. И оставим эту тему навсегда.

Туман сгущался с поразительной быстротой; молодожены еще и порога не переступили, а он уже распустил низко над лужайкой свои белые ленты. В холле ярко пылал дровяной камин; влюбленные уселись возле него, и тотчас все недомолвки пришли в их душах в движение: так крадутся искры огня по золе, когда кажется, что бумага уже сгорела – уничтожена раз и навсегда мгновенной вспышкой. Ибо вот же он – граммофон, под который они танцевали… а вот кресло, на которое Филип швырнул парик; а над их головами галерея – та самая, по которой Филип удалялся в спальню прихрамывающей своей походкой, наказав им двоим развлекаться без него. О, эти искры; как быстро они бегут по тончайшим, хрупким лепесткам пепла! Того и гляди бумага будет поглощена и прошлое обрушится в серую пустоту забвения.

Туман между тем напитался сыростью и взял дом в осаду – за окнами была сплошная ватная белизна. А с моря скорбно гудели туманные горны.

– Как хорошо, – сказала Сибилла. – От этих звуков ощущение уюта только усиливается. Мы в безопасности, мы – дома и, в отличие от заблудившихся кораблей, не хотим себя обнаружить. Задерни, пожалуйста, портьеры, отгороди нас от всего внешнего.

Джулиан завозился с портьерами. Звякнули кольца на карнизе, и он замер, прислушиваясь.

– Кажется, телефон звонил?

– Не может быть, – отвечала Сибилла. – Телефон стоит возле моего кресла, а я ничего не слышала. Это звенели портьерные колечки.

– Нет – вот опять этот звук, – возразил Джулиан. – И правда, телефон здесь ни при чем – звенело в кабинете. Пойду посмотрю – слугам точно было не слыхать звонка.

– Если это мне звонят, скажи, что я принимаю ванну, – попросила Сибилла.

Джулиан прошел в комнату рядом с парадной дверью, ту, которую Филип называл своим кабинетом. Там было темно; пока Джулиан нашаривал выключатель, снова раздался звон – очень тихий, очень слабый, как бы придушенный туманом. Джулиан поднял телефонную трубку.

– Алло!

Сначала до него едва донеслось козлиное хихиканье и лишь затем – человеческая речь.

– Ну что, юноша, недурно устроились? Скоро я к вам загляну.

– Кто говорит?

Голос Джулиана дрогнул, сорвался. В трубке молчали. Он повторил свои слова – ответа не последовало. И вновь страх, подобно одной-единственной снежинке, лег ему на душу. Но, разумеется, догадка, что вспыхнула в его мозгу, была из разряда диких и нелепых. Хихиканье и голос он узнал моментально, а здравомыслящая часть его натуры продолжала упирать на то, что сама идея – абсурдна. Джулиан выключил свет и вернулся к Сибилле.

– Телефон и вправду звонил, дорогая, – сказал он. – Кто-то обещает заглянуть, только я так и не понял, кто же это. Пускай слуги соврут, что нас нет дома, – ты не против?

За ночь туман был развеян ветерком с моря. Супругов ждало хрустальное октябрьское утро. Сибиллу задержали дома распоряжения прислуге, и Джулиан отправился на прогулку один. Он хотел, пока жена занята, добраться до конкретного места у самой воды, под обрывом, где год назад на обкатанных морем камнях обнаружили изувеченный труп. Мертвец лежал на спине, глаза его были широко открыты. Это место нынче снилось Джулиану: как будто он сюда пришел и смотрит на гальку, она же начинает шевелиться, оформляется в распластанную человеческую фигуру. Сначала Джулиан чувствовал только любопытство – очень уж странный был процесс. А потом на каменном человеке, на его голове, стала, подобно серому лишайнику, с поразительной скоростью нарастать кожа; далее возникли впадины для глаз и рта. Лицо ожило, глаза, повернувшись в орбитах, уставились на Джулиана, и он в ужасе проснулся. От кошмара осталось послевкусие; Джулиан чувствовал его даже теперь, хотя ночь миновала, хотя наступило ослепительное утро. Ему просто необходимо было прийти сюда и убедиться в пустячности своего сна. Галька, мокрая после отлива, так и блестела, ибо солнечные лучи падали прямо на нее.

С автопрогулки молодожены вернулись в сумерках. Выходя из автомобиля, Сибилла неудачно поставила ногу и тихонько вскрикнула от боли. Пустяки, тут же заявила она; маленькое растяжение, только и всего – и похромала к дому.

Джулиан отогнал машину в гараж; возвращаясь, он увидел, что в бывшем кабинете Филипа горит свет: не иначе, туда направилась Сибилла. Однако в кабинете никого не оказалось. Зато пылал камин, причем явно уже давно – поленья почти догорели. Без сомнения, огонь развела горничная – ей взбрело, что новый хозяин обоснуется в этой комнате. Уходя, она забыла выключить свет.

Джулиан прошел в гостиную. Сибиллы не было и там – значит, рассудил он, жена поднялась наверх, чтобы снять пальто, меховой палантин и вуаль. С вечерней газетой он уселся в кресло; его заинтересовала статья на политическую тему, и лишь краем уха он уловил, как открылась дверь в самом конце галереи. Пол в галерее был дубовый, паркетный, ковер отсутствовал, и до Джулиана донеслись звуки прихрамывающих шагов. Лодыжка у бедной Сибиллы все еще болит, вскользь подумал Джулиан и продолжал читать. Так же вскользь он задался вопросом, что это сделалось с женой, ведь уже несколько минут, как она прошла всю галерею, так почему ее до сих пор нет? Джулиан не сомневался, что шаги принадлежали его жене. Вдруг открылась дверь, что вела из гостиной в столовую, и проявилась Сибилла. На ней все еще были и пальто, и меха.

– Прости, милый, – сказала она. – Небольшое домашнее недоразумение. Фентон велел горничной растопить камин в кабинете, а она прибежала оттуда сама не своя. Утверждает, что снаружи в окно заглядывал какой-то человек, напугал ее, до истерики довел.

– Наверное, это она меня видела, – предположил Джулиан. – По дороге из гаража я заметил, что в кабинете горит электричество.

– Разумеется, так и было. Но Фентон с садовником все же решили обойти вокруг дома.

– Как твоя лодыжка, милая?

Сибилла сбросила пальто и палантин прямо на кресло.

– В полном порядке. Я забыла о ней уже через минуту.

После нескольких часов за рулем Джулиан чувствовал сонливость; наверное, он и впрямь задремал, когда Сибилла забрала свои вещи и после чая пошла наверх. Правда, самому Джулиану казалось, что он бодрствует, ведь не случилось никаких перемен ни с его сознанием, ни с окружающей обстановкой. Он полагал, будто по-прежнему смотрит на огонь и задается вопросом (причем с тревогой, в которой он не желал себе признаться): кто же все-таки ходил, прихрамывая, по галерее? Тогда, углубившийся в газету, он не сомневался, что это Сибилла; но она не была на втором этаже – и не хромала больше. Вспомнился Джулиану ночной кошмар с местом падения Филипа; вспомнился голос в телефонной трубке, знакомое блеющее хихиканье, речь о скором визите. Неужели Филип – точнее, его бестелесная сущность – где-то рядом? Неужели намекает на свое незримое присутствие? Затем (во власти дремоты) Джулиан потянулся за своей газетой – ему хотелось отвлечь мысли от Филипа. И тотчас его взгляд упал на кресло, с которого Сибилла забрала верхнюю одежду. Похоже, она забыла свои меха. Однако при более пристальном взгляде оказалось, что это вовсе не палантин – это парик.

И тут Джулиан проснулся, потому что над ним стоял дворецкий.

– Четверть часа назад был дан звонок, что пора переодеваться к ужину, сэр, – изрек он.

Джулиан снова взглянул на кресло. Никаких мехов и париков, это все ему приснилось. Однако же лоб его покрывала испарина.

– Неужели, Фентон? Должно быть, я задремал. Кстати, вы вроде прочесывали сад? Обнаружили посторонних?

– Нет, сэр. Все спокойно, – отвечал Фентон.

После ужина Сибилла задержалась в столовой, чтобы налить свежей воды в вазу с охапкой растрепанных хризантем, а Джулиан прошел в гостиную. Мебель была придвинута к стенам, ковры скатаны. Жена об этом ни словом не обмолвилась – но и впрямь, неплохо было бы потанцевать, подумал Джулиан. А тут появилась и сама Сибилла.

– Прекрасная идея, дорогой! – воскликнула она. – И как быстро ты все устроил. Заводи граммофон. Боже, я год не танцевала. А ты помнишь?.. Нет, не надо об этом помнить; забудь…

Джулиан, стоя спиной к Сибилле, выбрал пластинку. Едва зазвучали первые музыкальные фразы, как Сибилла пронзительно вскрикнула раз и другой.

– В меня что-то вцепилось! Что-то прижимает меня к себе и смеется. Джулиан, на помощь! Господи, да ведь это он!

Бедняжка билась в тисках невидимки, отворачивала голову, вела отчаянную борьбу словно бы с пустым пространством – однако сами собою ее ноги начали выполнять танцевальные па. Она вставала на носочки, она кружилась. Джулиан бросился к жене; он осязал незримую мощную сущность, он молотил по ее голове и плечам, но руки скользили, будто он имел дело с кошмарным комом слизи, а страх высасывал физические силы. Жена его упала на пол, словно ее внезапно отпустили; значит, теперь адское создание займется им самим.

Так и случилось. Невидимка обдавал Джулиана то жаром, то холодом; и вот уже по его воле Джулиан изгнан из гостиной. Преследуемый чудовищем по пятам, он промчался по коридору и выскочил прямо в лунную ночь. Напрасно он петлял, напрасно пытался вернуться в дом – его гнали мимо теннисного корта, мимо клумбы георгинов, прочь из сада – прямо к обрыву, исполосованному лучами света от маяка. На равнине паслись овечки; они бросились врассыпную, напуганные бегущим Джулианом. Он поравнялся с юной парочкой; ему вслед крикнули, чтобы он был осторожнее – там, над морем, почва крошится.

Луч света, словно карандаш, провел черту. Джулиан переступил ее, и навстречу ему, снизу, с расстояния в сотню футов, ринулось мгновенное видение: прибойная волна, лижущая камни – те самые, на которых они с местным рыбаком обнаружили Филипа: тело без единой целой косточки, голые веки распахнуты, взгляд устремлен в небеса.