Мистер Джон Сторли, прекрасно обеспеченный, ничем не обремененный холостяк средних лет, недавно оставил свою обширную практику в Лондоне. Как он справедливо заметил, неплохое для его возраста здоровье и активный образ жизни отнюдь не означают, что надо и дальше связывать себя какой бы то ни было деятельностью, не то станешь слишком стар и вовсе не годен для наслаждения заслуженным отдыхом. Джон Сторли по-прежнему проводил большую часть года в Лондоне, ибо его отличала любовь к обществу себе подобных; деревню же он считал местом, не подходящим для свободного джентльмена, в сердце которого осенний листопад не вызывает тяги отправиться на охоту и предаваться этому занятию до тех пор, пока весна не вступит в свои права. Конечно, Лондон хмур и нередко охвачен туманами, но зато там имеются газовые фонари и тротуары, а пешая прогулка по освещенным улицам в клуб (где перед ужином всегда можно сыграть в бридж) куда предпочтительнее спотыканья впотьмах по раскисшему проселку, тем более что этот проселок приведет его, Джона Сторли, на край заболоченной равнины Ромни-марш, в его же особнячок, где ему предстоит коротать вечер в полном одиночестве. Зимой смеркается рано; входит слуга, задергивает портьеры – и все, джентльмен заперт в четырех стенах до утра; а между тем в Лондоне полно приятелей, которых можно пригласить вечером к себе, а можно и ужинать у них в гостях; и вообще, развлечения всякого рода только и ждут, пока о них вспомнишь. Что до зимних курортов вроде Ривьеры, сама мысль о них страшила Джона Сторли. На Ривьеру ездят за солнечным загаром – а сталкиваются со снегопадом, а то и зарабатывают пневмонию. Нет, Лондон – вот идеальное место, чтобы перезимовать.

И Джон Сторли организовал свою жизнь в соответствии с этими соображениями. С ноября по апрель за его очаровательным особнячком в Тренче следили смотритель с женой. Начиная с поздней весны и до ранней осени Сторли наезжал туда на неделю или только на уикенд, и тогда мистер и миссис Лэмп окружали его заботами (миссис Лэмп стряпала; прибирала в доме взятая из городка горничная, а мистер Лэмп исполнял обязанности камердинера). Когда наступало лето, Джон Сторли перемещался в Тренч на четыре, а то и на пять месяцев, оставив лондонский дом на попечение тамошних смотрителей. Будучи человеком здравомыслящим, он живо понял, что теперь, когда ему не надо колесить по Лондону с профессиональными визитами, его автомобиль сделался обузой, и потому на зимние месяцы оставлял его в Тренче.

Что до особнячка, Сторли приобрел его года три назад, как раз перед тем, как оставил практику, и с тех пор я частенько гостил у него в выходные весной и осенью, а летом задерживался и на больший срок. Особняк Джона Сторли как бы обозначает собою середину одной из тех мощенных булыжником улочек, которые бегут вниз и составляют красу и славу Тренча. О, это прелестное жилище! Три фронтона, отделанных древесиной и ракушечником, глядят на улицу, так что, созерцая дом с фасада, можно вообразить, будто там внутри просто негде повернуться. Однако стоит войти в дом, как впечатление тесноты рассеивается, ибо посетителя ждет изысканно убранное пространство. Из уютного холла с панелями по стенам ведет на второй этаж дубовая лестница, сам же холл по обе стороны имеет по большой комнате с потолочными балками и открытым очагом. Окна выходят на задний двор, где совершенно неожиданно посетителю открывается лужайка площадью не менее акра, обрамленная садом, и все это огорожено от любопытных соседских глаз высокой стеной из красного кирпича. Мистер Сторли, с почтением отнесшись к живописной старине, ровно такое же почтение проявил к современным требованиям комфорта – провел электричество, дополнил тепло открытых очагов, где пылали дрова, центральным отоплением, а каждую из трех спален на втором этаже оснастил собственной ванной. Никто не смог бы придраться и к супругам-смотрителям, ибо в те краткие периоды, когда Сторли жил в Тренче, мистер и миссис Лэмп служили ему идеально. Лэмп был расторопен и умел вовсе не производить шума, его жена почти не показывалась за пределами кухни, и об ее присутствии в доме свидетельствовали только превосходные кушанья. Саму ее можно было увидеть изредка по утрам, когда она покидала кухню и справлялась у Сторли, что он желает на обед и ужин. Это была привлекательная румяная женщина, судя по виду – себе на уме и значительно моложе своего супруга; показывалась она и в Тренче – неизменно с корзинкой для покупок, нарядная, улыбчивая.

Нынешней весной Джон Сторли пригласил меня провести у него в гостях пасхальную неделю. За несколько дней до отъезда мы встретились в клубной гостиной и заняли столик для бриджа. Мы сыграли пару партий, и вдруг Джон Сторли поманил меня в уединенный уголок, где можно было говорить, не боясь чужих ушей.

– Вчера утром я получил из Тренча дурную весть, – начал мой друг. – Дня два назад миссис Лэмп, жена моего смотрителя… Ты ведь помнишь ее, не так ли?

– Конечно, помню, – заверил я.

– Словом, она пропала. Никто ее не видел. Зимой, когда я в Тренче не живу, миссис Лэмп частенько бродила в одиночестве по окрестностям, и вот два дня назад она ушла на такую прогулку. Наступил вечер, стемнело – ее все нет. Лэмп не поднимал панику; он повел себя как здравомыслящий человек – наведался к паре-тройке ее знакомых в городе, но узнал только, что его жена к ним не заходила. Тогда он заволновался всерьез и часов примерно в одиннадцать заявил в полицию об исчезновении жены. Полицейские принялись обзванивать соседние деревни и железнодорожные станции, но сведений не добыли, а больше ничего предпринять до утра было невозможно. Настало утро – миссис Лэмп все не появлялась. Тогда-то ее муж и позвонил мне. Сразу после завтрака я помчался в Тренч, где Лэмп открыл мне истинное положение вещей – о котором я и не подозревал.

– Замешан другой мужчина? – предположил я.

– Вот именно. Некий десятник из Гастингса, на стройке там работает. Лэмп уже ссорился с женой из-за этого субъекта, а две недели назад застал их вместе и заявил десятнику, чтоб тот не смел больше переступать порог дома. Однако в день пропажи миссис Лэмп десятник появился в Тренче – есть свидетели. Все это Лэмп сообщил мне – но не полиции. Оно и понятно: зачем ему скандал? Однако мы с ним решили, что полицию все-таки следует уведомить – вдруг миссис Лэмп просто сбежала со своим любовником? Короче, я вызвал инспектора и все ему рассказал. Он навел справки в Гастингсе – и опять никаких сведений о пропавшей. Десятник не стал отпираться: да, в тот день он был в Тренче, но с миссис Лэмп не виделся. Когда на него надавили, он сознался, что они с миссис Лэмп сговорились: она уйдет от мужа и станет жить с ним, а если Лэмп даст ей развод, они поженятся.

– И как это воспринял Лэмп? – спросил я.

– Мое личное мнение: ему будет много лучше без миссис Лэмп. Он считает, что жена сбежала с десятником; правда, я не понимаю, зачем бы этой парочке таиться? Однако Лэмпа не переубедишь. Он утверждает, что в течение зимы они с женой постоянно ссорились; не думаю, что он сильно огорчится, если о ней и дальше не будет ни слуху ни духу. Определенно, миссис Лэмп испортила ему жизнь.

– И что же, ее следы до сих пор не найдены? – спросил я.

– Как в воду канула, – отвечал Джон Сторли. – Полицейские подозревают потерю памяти; миссис Лэмп, думают они, не помнит, кто она такая. Впрочем, это их рабочая версия при каждом исчезновении человека. Еще они следят за гастингским десятником. Больно было слушать показания Лэмпа, но он говорил начистоту, и в полиции уверены, что он изложил все известные ему факты. Уже сейчас достаточно улик, чтобы он мог получить развод, если жене взбредет к нему вернуться; полагаю, так он и поступит.

С этими словами Сторли поднялся.

– Я просто хочу, чтобы ты был в курсе, – сказал он. – Мы ведь едем в Тренч послезавтра, как и договаривались. Лэмп обещал нанять приходящую кухарку в городе; как человек разумный, он жаждет вернуться к работе. И это для него самое лучшее.

Итак, мы отправились к Джону Сторли в гости. Тренч показался мне привлекательнее, чем когда-либо прежде; в расцвете весны, в апрельском тепле это был городок поистине идиллический. Краснокирпичные домики под влажным солнечным светом взбирались вверх по склону холма, садики радовали свежестью листиков и цветов. На равнине, отвоеванной у моря, как раз набухали бутоны на боярышнике, который образовывал целые живые изгороди; на лугах резвились с блеяньем бесчисленные барашки; в окрестных рощах, под деревьями, пестрели ковры из примул, ветрениц и нежных спиралек папоротника. Вообще, это край зелени, ручьев и неспешных речек, что текут к морю; на востоке прокладывает себе путь среди крутых холмов речушка Руп, чтобы слиться с более крупным Инглисом, который огибает Тренч с запада и юга. И вот на середине западного склона холма как раз и стоит особняк Сторли, глядя на узкую мощеную улочку, застроенную домиками с остроконечными крышами. В конце улочки, менее чем в пятидесяти ярдах от парадной двери моего друга, на берегу Инглиса, находятся амбары и склады, к которым во время прилива подходят суда с изрядным водоизмещением, становятся на якорь и ждут, пока их разгрузят. Дорога на Гастингс бежит вдоль этого же берега и пересекает реку по мосту, в котором имеются шлюзы, регулирующие уровень воды.

И вот мы – Сторли и я – в день приезда, напившись чаю, пошли на мост. Был отлив, и мы отлично видели, какую работу проделала морская вода ниже шлюза – оставила целые промоины, сверкающие мокрой глиной. А сколько еще (вдруг подумалось мне) промоин, быть может, даже более глубоких, скрыто от глаз? Постояв на мосту, мы пошли тропой через луга, усеянные маргаритками и разграниченные каналами, которые после зимних дождей до сих пор были полны водой по самые края. По берегам пробивались сквозь прошлогодний сор свежие побеги тростника. Солнце зависло над горизонтом, а поскольку день отстоял теплый, в остывающем вечернем воздухе уже формировались ленты тумана. Пока они лежали низко, зато их непроницаемость производила странный эффект: на ничтожном расстоянии они казались полосами серой паводковой воды, из которой там и сям встают дикие сливы. Тропа сделала поворот, и нам предстал Тренч; самые высокие дома, расположенные на холме, все еще были освещены солнцем, хотя мы со Сторли давно передвигались в густом сумраке. Снова мы ступили на мост; теперь туман густо лежал над Инглисом, подбирался, подобно водам прилива, к причалу. Издалека, с Английского канала, слышались сигналы туманных горнов. Внизу мощеной улицы туман напоминал озеро, курившееся паром; мы поспешили пересечь его «вброд». Тротуар был узехонький, идти плечом к плечу мы не могли. Первым двинулся мой друг, я – за ним. С правой стороны в нашу улицу вливался переулок, тесно застроенный домами, стремящимися окаймить холм с юга; миновав место «впадения», я заметил женскую фигуру. Женщина стояла спиной ко мне, глядя вверх, словно бы прямо на дом Сторли. Сам Сторли был впереди меня, в нескольких шагах. Едва я поравнялся с женщиной, она обернулась; лицо ее показалось мне знакомым, хотя в течение секунды я не мог сообразить, кто она такая. А затем узнавание пришло: я понял, что передо мной миссис Лэмп. Конечно, сумерки и туман не давали рассмотреть ее получше, но я не сомневался в своей догадке.

Я ускорил шаги и тронул Сторли за плечо.

– Обернись, – шепнул я. – Знаешь ты женщину, что стоит на углу вон там, внизу?

Сторли послушался, вперил взор в темноту.

– Не вижу никаких женщин, – сказал он. – Вообще никого не вижу.

Тогда я сам взглянул вниз. Действительно, улица была пустынна. Я бегом бросился к углу, к месту слияния улицы с переулком. Женщина двигалась прочь от нас. Я стал махать своему другу, указывать в сторону переулка.

– Да что ты так суетишься? – удивился Сторли.

– Хочу, чтобы ты посмотрел на нее. Вон она, поднимается. Скорее, а то уйдет.

Сторли рассмеялся.

– О нет, не жди, что я стану гоняться за женщинами по улицам Тренча, да еще в темноте. Кто она вообще такая и почему тебе непременно надо, чтобы я ее опознал?

– Мне кажется, это миссис Лэмп.

Сторли тотчас бросился ко мне.

– Что? Миссис Лэмп? – переспросил он уже совсем другим тоном. – Где? Вот та женщина впереди нас? Сейчас посмотрю.

Я остался ждать на углу, а Сторли поспешил за удаляющейся фигурой. Скоро обоих скрыл поворот, а минуты через две Сторли вернулся.

– Не понимаю, как мог потерять ее из виду. Должно быть, она вошла в какой-нибудь дом, хоть я этого и не зафиксировал. Ты уверен, что это была именно миссис Лэмп?

– Не уверен, потому и просил тебя взглянуть на нее. Но если это не она, значит, у нее есть почти полный двойник.

На мгновение Сторли задумался.

– По-моему, лучше ничего не говорить ни Лэмпу, ни полиции, – произнес он. – Уверенности у нас нет, на улице темно, да и вообще, прежде ты видел миссис Лэмп всего несколько раз. Но если это все-таки она, не может быть, чтобы она не попалась на глаза кому-нибудь еще. Скоро мы это узнаем.

По возвращении мы застали Лэмпа в гостиной. Было уже зябко. Лэмп только-только разжег огонь в очаге, включил свет и теперь задергивал портьеры; мне показалось, что он устремил на улицу какой-то странный, напряженный взгляд, прежде чем расправить складки тяжелой ткани. Столкновение с пропавшей женщиной (а я верил, что действительно видел ее) возбудило во мне тревогу – нелогичную и ни на чем не основанную. Ведь, если я видел миссис Лэмп, значит, можно больше не опасаться, что с ней случилось дурное; если же я обознался, стоило ли переживать из-за встречи с другой женщиной, странно похожей на миссис Лэмп? Однако случай был неординарный, и как же я досадовал, что Сторли упустил незнакомку! Ему-то хватило бы и одного проницательного взгляда, чтобы разрешить мои сомнения.

Вечер мы решили провести тихо и после ужина засели за серьезную игру – шахматы. Партия была в разгаре, когда Лэмп принес воду и спиртные напитки; он еще не покинул гостиную, как вдруг раздался едва слышный стук в ромбовидное окно, расположенное низко у земли. Окно это глядело на улицу и было скрыто от нас портьерой. Когда раздался стук, Лэмп разливал виски по стаканам. Я успел заметить, как он замер, как навострил уши.

– Что это там постукивает? – небрежно спросил Сторли, обдумывая свой ход.

– Ночная бабочка, сэр, – ответствовал Лэмп. – Я видел ее, когда нынче задергивал портьеры.

– Не иначе, поспешила вылететь, соблазненная дневным теплом, – прокомментировал Сторли. – Больше, Лэмп, нам ничего не понадобится, можете идти спать. Свет я сам погашу.

Лэмп удалился, Сторли сделал ход, я задумался над ответным ходом – и тут легкий стук послышался вновь. Сторли встал и подошел к окну.

– Словно к нам стучатся снаружи, – заметил он, раздвинул портьеры и вгляделся во мрак.

С минуту длилось молчание, а затем Сторли сказал мне:

– Подойди-ка сюда.

Свет, более не сдерживаемый портьерами, выплеснулся наружу; в этом фосфоресцирующем омуте, заглядывая в комнату, стояла женщина. Я отчетливо мог видеть ее лицо; я понял, что смотрю сейчас на ту, которая нынче вечером явилась мне во плоти. Сама женщина взглянула сперва на Сторли, затем на меня, после чего уставилась в пространство за нашими спинами, словно ей требовался некто третий.

– Стой здесь, следи за ней, – сказал мне Сторли и поспешил прочь из гостиной, в холл.

Я услышал, как хлопнула парадная дверь. Женщина оглянулась и попятилась в темноту. Сторли, судя по звукам, шагал уже по тротуару; через миг он появился в поле моего зрения, замахал мне и крикнул:

– Исчезла! Видел ты, куда она пошла?

– Кажется, вниз, – отвечал я, и шаги моего друга двинулись в указанном мною направлении.

Я тоже вышел из дому. Ночь была на редкость темная, и притом туманная; видимость составляла считаные ярды, в какую сторону ни обернись. Однако в холле горело электричество, а дверь я не закрыл, так что из проема лился свет. Вдобавок я заметил, что на верхнем этаже также освещено одно окошко и в нем чернеет овал мужской головы. Очевидно, Лэмп пошел спать, но, услыхав хозяйский голос с улицы, приник к окну. Через несколько минут раздались шаги Сторли – мой друг возвращался.

– Пойдем в дом, – сказал он. – Я сразу же потерял ее из виду – там, у подножия холма, туман чудовищно густой.

Сторли запер дверь, и мы снова подсели к шахматной доске, но, хотя партия наша была доведена лишь до середины, мой друг начал складывать фигурки обратно в коробку.

– Ну и что мне делать? – заговорил он. – Насчет ее личности сомнений нет. А вот зачем она явилась, да еще в этакую пору; зачем стучала в окно, а потом сбежала? Ты заметил этот ее взгляд поверх наших голов – будто ей нужны отнюдь не мы? Если она хотела видеть Лэмпа, почему не сказала прямо? В любом случае придется идти в полицию, сообщить им, чтобы больше не делали запросов – ведь миссис Лэмп нашлась. Завтра и отправлюсь. Там, в полиции, не знают о ее шашнях; им известно только, что женщина пропала. Но мы теперь уверены, что она живехонька, а значит, расследование можно закрывать. Извини, я испортил игру.

С минуту Сторли глядел на догорающие уголья, затем обернулся ко мне.

– Странное дело, – заговорил он. – Я ни вот на столечко не сомневаюсь, что это была миссис Лэмп. Но зачем она приходила – не за тем ведь, чтобы исчезнуть самым таинственным образом? Интересно, Лэмп-то ее видел? Если да, наверное, он скажет мне об этом.

Сторли еще не успел договорить, как дверь открылась, и вошел Лэмп.

– Прошу прощения, сэр! Только я лег спать, слышу – вы из дому вышли и зовете с улицы. Вот я и спустился – вдруг вам чего-нибудь надобно?

Сторли указал на окно.

– Несколько минут назад под этим окном стояла ваша жена, Лэмп. Я выходил узнать причину ее появления.

В ходе этой речи я внимательно наблюдал за Лэмпом, ибо мне пришла в голову мысль дикая и, вне всякого сомнения, фантастическая. Лэмп стоял как раз под электрической люстрой, и я отчетливо заметил, что на лбу у него выступила испарина. Губы Лэмпа зашевелились, однако ни слова не было им произнесено. И вообще, он быстро овладел собой.

– В самом деле, сэр? – уточнил он. – Дозвольте узнать, говорили вы с нею или нет?

– Не говорил. Она исчезла в тумане, прежде чем я успел подойти к ней. Зато теперь вы, Лэмп, можете отбросить мысли о несчастном случае с вашей женой. Утром я зайду в полицейский участок и скажу, чтобы прекратили поиски.

– Премного вам благодарен, сэр, – отвечал Лэмп. – Только я насчет несчастного случая не сказать, чтоб сильно тревожился. Она с полюбовником сбежала – так я думал… Да вот еще что, сэр, если позволите. Я там ее тряпки собрал да всякие безделки; может, она за ними явилась? Вы уж, сэр, в дом ее не впускайте – недостойная она, после такого-то поступка.

– Что ж, Лэмп, это справедливо, – согласился Сторли. – Я не позволю ей вам докучать, если это будет в моих силах. Полагаю, сами вы ее не видели?

И снова я уставился на Лэмпа. От меня не укрылось, как поршнем дернулся его кадык и как он облизнул губы, прежде чем ответить.

– Нет, сэр, не видел и видеть не желаю.

Сторли кивнул.

– Тогда вы свободны, Лэмп. Завтра я зайду в полицейский участок.

– Благодарю вас, сэр, – повторил Лэмп. – Ваша правда, большое это облегченье – знать, что ей телесного вреда никто не причинил.

– Да ведь вы минуту назад сказали, что вас это не тревожило, – возразил Сторли.

– Так-то оно так, а все ж лучше, когда наверное знаешь, – произнес Лэмп.

Надобно заметить, что Сторли, как и большинство тех, кого относят к людям здравомыслящим, не верит в сверхъестественное и необъяснимое и вообще презирает подобные теории. Вот почему я даже не намекнул своему другу на мысль, которая закралась в мой мозг и позднее, уже когда я лежал в постели, закрепилась на новом месте самым неудобным для меня образом. Если короче – я не считал, будто нам с Джоном Сторли предстала живая, материальная женщина. Вовсе не жену Лэмпа мы видели, но ее призрак – и его же видел сам Лэмп, и он также знал, что она бестелесна. Лэмпу (в этом я не сомневался) явилось ровно то же, что и нам, – и страх обуял его. Объяснения и предположения, им сделанные, звучали правдоподобно: он, дескать, упаковал женины вещи, чтоб были наготове на случай ее прихода; он, оскорбленный, не желает впускать ее в дом. Однако не обида вызвала испарину на Лэмповом лбу, не от обиды дернулся его кадык; нет, тут была другая причина. Это соображение сделалось для меня навязчивой идеей; не раз и не два я, почти уснув, вздрагивал от ощущения, будто нечто подобное туману ползет по стене, подбирается к моему окну, ищет щель, чтобы проникнуть в дом. И очень часто в такие минуты я слышал над головой мягкие шаги; там, наверху, была комната Лэмпа, и это бессонный Лэмп ходил туда-сюда, туда-сюда. Вот шаги приблизились к окну, скрипнула поднимаемая рама; вот она с легким звуком снова закрылась, вот опустились жалюзи. Впрочем, под утро я все-таки заснул, а проснулся оттого, что Лэмп в моей комнате раскладывал для меня одежду.

Сторли отправился в полицейский участок сразу после завтрака. Лэмпу он велел выгнать автомобиль из гаража, примыкавшего к дому, – мы собирались в гольф-клуб. Северный ветер своим дыханием разогнал туман, утро было прямо-таки хрустальное; в ожидании своего друга я решил прогуляться вниз по улице, к реке. Теперь, при ярком свете, мрачные фантазии казались мне дурным сном, ничего общего не имевшим с реальностью. Очистив поверхность моего сознания, они куда-то скрылись; рассеялись ли они вовсе, или залегли в некоем затененном уголке, мне дела не было – постольку, поскольку они больше меня не беспокоили…

Когда я вернулся, автомобиль уже стоял у порога; бросив праздный взгляд сквозь стекло, я заметил на заднем сиденье лежащую женщину. Впечатление было мгновенным, ибо сразу же я понял: это просто куртка и да пара ковриков, плюс овал солнечного света – мнимое лицо. Вот мне и урок, подумал я; отныне буду знать, какие шутки шутит с людьми воображение. Определенно, ночной кошмар не до конца выветрился из моей головы: нечто эфемерное не давало мне покоя.

Из гольф-клуба мы приехали уже в сумерках. День на живительном свежем воздухе возымел свое влияние – на меня навалилась блаженная усталость. Я мечтал принять ванну, поужинать и перед сном час-другой спокойно посидеть у камина. Сторли вошел в дом, не закрыв за собой парадную дверь, а я замешкался на пороге, наблюдая, как Лэмп отгоняет машину в гараж. И вот, пока я так стоял, нечто словно бы прошелестело мимо меня. И тотчас я услышал из холла голос Сторли:

– Эй, кто здесь?

Я вбежал в дом, закрыв дверь.

– Что случилось?

– Сам не пойму, – отвечал Сторли. – Разбираю себе письма, и вдруг что-то будто проскочило совсем рядом. Я думал, это ты. Глаза поднял – никого. Зато дверь в гостиную распахнулась и снова закрылась. Кстати, а где Лэмп?

– Машину загоняет.

– Поклясться могу: что-то проникло в дом. Включи свет, будь добр.

Я нашарил выключатель, и темная комната озарилась светом. Только никого в ней не было.

– Чудеса, – протянул Сторли. – Не иначе, сквозняк. Правда, какой-то слишком… материальный.

– Мимо меня оно тоже прошелестело, когда я стоял на пороге, – сознался я.

– Ну, тогда точно – сквозняк, – отрезал Сторли. – По этой узкой улице знаешь, какие вихри гуляют? Погоди, сейчас я им доступ перекрою.

Мы подвинули кресла к огню, ибо вечер снова принес зябкую сырость. Как мечтал я об этом дремотном часе, когда можно скользить взглядом по газетной странице или клевать носом над книгой – но куда только девалась моя расслабленность! Впрочем, несмотря на полное отсутствие сонливости, я не мог сосредоточиться на книге, ибо тут же, в гостиной, имело место нечто куда более захватывающее, чем все, что может предложить литература. Однако взвинченность моя объяснялась отнюдь не телесным напряжением. Нет, мой разум, весь целиком, словно бы ждал, когда проявит себя нечто прошмыгнувшее в гостиную. Оно наблюдало за мной, оно приближалось ко мне, и оно тоже выжидало. Уж не туман ли сгустился за окном и не его ли проникновение чувствуется столь остро, думалось мне. Ничего подобного: зайдя к себе в спальню, чтобы переодеться, и выглянув в окно, я увидел, что небеса чисты и усыпаны яркими звездами, а внизу, хотя уже стемнело, воздух прозрачен, так что можно разглядеть, как мерцают при звездном свете росинки на камнях мостовой.

За ужином Сторли, как и я сам, внимательно наблюдал за Лэмпом, который был не в своей тарелке – обычно ловкий, способный передвигаться беззвучно, он гремел посудой и нервно озирался, хотя должен был следить за тем, как мы справляемся с одним кушаньем, чтобы вовремя подать следующее. Под конец, наливая портвейн своему хозяину, Лэмп сделал неловкое движение и опрокинул стакан. Замечание, исполненное досады, уже готово было сорваться с уст моего друга, однако он сдержался.

– Что-то случилось, Лэмп? – спросил он, промокая пролитое вино. – Вы нездоровы?

– Нет, сэр, я здоров, – отвечал Лэмп. – Мне только чудно – откуда в доме взялся туман? На кухне так и вовсе рук своих не разглядишь.

Скоро мы переместились в гостиную, где уже стояли на доске шахматные фигуры для новой партии. Новая кухарка в доме не ночевала; я расслышал ее шаги по коридору, что вел из кухни, затем открылась и захлопнулась задняя дверь, и Лэмп сначала повернул в замке ключ, а после задвинул засов. В течение следующего часа, когда игра была у нас в разгаре, Лэмп входил в гостиную раз шесть, не меньше; руки у него тряслись, когда он подметал пол возле очага, лицо было пепельно-серое – словом, всякий бы догадался, что этот человек находится в состоянии тяжелейшего нервного напряжения, потому и выдумывает предлоги, чтобы не сидеть одному на кухне. В конце концов, Сторли заверил Лэмпа, что сегодня нам уже ничего не понадобится, и велел ему ложиться спать. Однако наверху не стихали производимые Лэмпом шумы. Через час мы завершили игру и разошлись по спальням; так вот Лэмп все еще был на ногах – топтался у меня над головой.

Сам я заснул сразу, а проснулся при бледном свете ранней зари, проникшем в окно. Впрочем, разбудил меня не свет, а звук. Сверху кто-то спускался; вот шаги миновали мою дверь и проследовали на первый этаж, в холл. Я встал с постели, включил свет, приблизился к двери и отворил ее. Видимость в коридоре не составляла и ярда – столь густ и плотен был туман. И тем не менее некто проскочил этим коридором живо и быстро, как при дневном свете; мне даже показалось, что шел не один человек, а два. Затем внезапно снизу донеслись голоса, и безымянный ужас пронзил меня, ибо одной из говоривших была женщина.

– Нет уж, теперь-то ты не отвертишься, Джеймс Лэмп, – произнес женский голос. – Ты отвезешь меня туда, куда в прошлый раз отвез. Да-да, на автомобиле, как и тогда. И ты войдешь в воду – в ту самую, в которую швырнул меня; а я, близкая и любящая, буду ждать.

Затем раздался второй голос. Он принадлежал Лэмпу и звучал истерично, с переходом на визг.

– Нет, нет! Нет, только не это. Я не пойду. Говорю тебе – не пойду! Руки убери – они жгут, как огонь; мне больно!

– Ну вот и не упрямься, – парировал женский голос. – Водичка тебя охладит.

Тут открылась дверь спальни Сторли, которая располагалась прямо напротив моей. Я услышал, как мой друг щелкнул выключателем, и над нашими головами в густом от тумана воздухе слабо забелела, не осветив коридора, электрическая лампочка.

– Значит, ты тоже слышал, – произнес Сторли, заметив меня. – Что это такое? В чем дело? Голоса, вопли… А потом открылась и захлопнулась парадная дверь. Идем вниз!

По коридору мы пробрались кое-как, ощупью, а вот на лестнице был кромешный мрак. Сторли напрасно ощупывал стену в поисках выключателя. Пришлось ему вернуться за спичками, и только с их помощью выключатель нашелся. Но и при электрическом свете мы двигались очень медленно – нас сдерживал густейший туман. Мы пересекли холл, Сторли долго возился с замком парадной двери, наконец открыл ее прямо навстречу бледным и ясным рассветным лучам. Мы все еще мешкали на крыльце, когда из гаража выехал автомобиль Сторли. За рулем сидел Лэмп, рядом с ним – женщина. Автомобиль развернулся и помчался вниз, к реке.

– Боже милосердный, что происходит? – воскликнул Сторли. – Ведь это был Лэмп. Куда его понесло? И что за женщина сидела с ним рядом? Ты успел ее разглядеть?

В сером утреннем свете мы переглянулись, и каждый прочел в лице другого чудовищную разгадку.

Финал этой истории, возможно, известен читателю, ведь назавтра в Тренче было проведено расследование. Пустой автомобиль обнаружился на мосту через реку Инглис: на него наткнулся поденщик, когда поутру шел на работу. Шлюз обшарили. Выловили два мертвых тела, одно – неизвестной женщины, другое – Джеймса Лэмпа. Женщина явно пробыла под водой несколько дней, в то время как Джеймс Лэмп – всего несколько часов. Однако ее руки оказались крепко стиснуты на горле Лэмпа – настолько крепко, что эту пару еле-еле удалось разъединить. В голове у женщины зияла рана – результат револьверного выстрела; пуля вошла в череп и застряла в мозге. Врач засвидетельствовал, что в воду женщину швырнули, когда она уже не дышала; вдобавок на ее шее висел привязанный железный брус. В погибшей опознали миссис Лэмп.